"Фантастика 2026-24". Компиляция. Книги 1-25

Пролог

– Вы должны отказаться от свадьбы, Ольга! – заявляет перегородившая дорогу девица в теплом пальто. – Пока не стало поздно!

Выхожу из машины, махнув водителю и брату на заднем сиденье, чтобы сидели тут. Ситуация, конечно, граничит с идиотизмом. Я в белом платье, до церемонии час, мы с братом застряли на дороге между Петербургом и Царским Селом из-за проколотого колеса, а перед капотом машины стоит молодая девушка и требует отказаться от свадьбы!

Спросила бы я, с какой радости, но времени мало. В церкви возле Владимирского дворца меня уже ждет Михаил Александрович Степанов – тот, кто должен на мне жениться. Или, по мнению некоторых, не жениться.

А может, и не ждет, а тоже отбивается от толпы недовольных.

– Софья, – проникновенно говорю я, кое-как вспомнив имя. – Не помню, как вас по батюшке. То, о чем вы просите, невозможно. Мы со светлостью уже…

– Вы не оставляете мне другого выбора, – шепчет девушка, смаргивая слезы.

А потом вскидывает руки и становится в дуэльную стойку стихийного мага. Припорошенная декабрьским снежком грязь на обочине собирается в ком, а я с трудом сдерживаюсь, чтобы не выругаться. Софья, оказывается, маг земли! Вот, значит, откуда появилась та выбоина на дороге, что едва не оставила нас без колеса! Я-то грешила на две классические проблемы «дураки и дороги», а это оказалась засада в стиле «гоп-стоп»!

Что ж, я никогда не отказывалась от драки. Ни разу с тех пор, как оказалась в этом мире в теле юной княжны Ольги Черкасской.

У меня дар воды, и поблизости нет ни ручья, ни реки. Но снег – это тоже вода, и я тянусь к нему мыслью, зову.

Вода, иди сюда!

Снежинки взвиваются в воздух, плавятся в капли и превращаются в водяную стену. Еще, еще больше воды! Не так давно я потратила дар до капли, но вода везде найдет путь, и теперь она снова со мной!

Грязь на обочине высыхает, высыхает и элементаль Софьи. Теряет маневренность, сыплется крошкой. Сближение, страшный удар, настоящий земляной пресс. Мой водяной элементаль превращается в стену, гасит удар. Земля намокает снова, когда капли воды просачиваются сквозь комья глины и рвутся к Софье, захватывая ее и собираясь в пузырь.

Секунда, третья, пятая – достаточно. Я не хочу ее утопить.

Водный пузырь расплескивается, оставляя мокрую, грязную Софью на четвереньках. Девица отфыркивается, выплевывая воду, и я наконец получаю возможность крикнуть:

– Вообще-то, дура, я и Степанов уже полторы недели как в браке!

– Что?! – теряется Софья, и ее новый, еще не собранный элементаль оседает бесполезной грудой земли. – Вы не… он не… как?!

– Сходили и расписались! Нам все оформили в тот же день по особому разрешению императора! А потом он вступил в мой род!

– А первая брачная ночь? – страшным шепотом уточняет девица.

В машине за моей спиной тихо ржет Славик.

Проглатываю речь о том, что Софью волновать это не должно. И что у нас тут, конечно, не восемнадцатый век, а целый тысяча девятьсот тридцать восьмой год, однако ж дворянкам не пристало цепляться к соперницам с такими нескромными вопросами.

Но девушка, очевидно, не в адекватном состоянии. Иначе не стала бы нападать. И я коротко отвечаю:

– Угу.

Софья бледнеет, зеленеет, и, наконец поднявшись с земли, разворачивается и убегает в рыданиях. На меня ей снова плевать. Я провожаю взглядом ее удаляющуюся в сторону Царского села тонкую фигуру и возвращаюсь к машине:

– Вроде убралась. Что она вам пробила, пятое колесо?

– Четвертое, – осторожно уточняет водитель в кепке. И наконец-то выбирается из машины, чтобы это злосчастное колесо поменять.

Я спрашиваю, не надо ли помочь, и получаю указание не мешать. Отхожу, недовольно рассматривая заляпанный грязью подол белого свадебного платья. Хорошо, что я не стала выбирать что-то сложное, с китовым усом или обручами, а взяла самый простой и скромный фасон. Главным критерием стала возможность быстро вытащить пистолет из закрепленной на ноге кобуры. А то жизнь у нас в последнее время нескучная, и дело не только в Софье.

Славик вылезает из машины и подходит ко мне:

– Олька, что это за дура? Покинутая любовница?

– Коллега Степанова по Дворцовому ведомству, – вспоминаю я. – Не помню точно, что у нее за должность, но что-то не слишком серьезное. Светлость зовет ее «Чацкий в юбке».

Рассказываю Славику, что такое прозвище у моей внезапной соперницы не просто так, а из-за сходства с одноименным персонажем книги «Горе от ума». Образованная и просвещенная Софья плохо уживается с обществом. На каждое событие она имеет свое мнение, кардинально отличающееся от общепринятого. На каждое слово у нее едкий и остроумный ответ. Иногда даже слишком.

Не знаю насчет остальных мужчин в Зимнем дворце, но Степанов недолюбливает ее за шутки над его хромотой и привычкой хоронить жен.

Сейчас, конечно, он уже не хромает, поправился. Но до этого несколько лет ходил с тростью, и постоянные подколки Софьи-Чацкого симпатии к ней, конечно, не добавляли.

Не знаю точно, хочу ли я знать, чем вызвана эта душещипательная засада. Если Софья – отставленная любовница Степанова, ей все равно ничего не светит. И, очевидно, она это понимает, потому что побежала не к нему, а ко мне. А если ее любовь к нему была безответной, то, извините, время упущено. Девушку жалко, но я совершенно не собираюсь составлять с ней гарем.

Чуть позже, когда мы все-таки добираемся до церкви, я улучаю минутку, чтобы рассказать про это Степанову. Этому очень способствует то, что часть гостей еще не доехала, и все равно надо ждать.

– Чацкий? Действительно странно, – шепчет светлость, когда мы отходим в сторону под недовольным взглядами присутствующих. – Знаете, это совсем на нее не похоже. Я даже не думал, что у нее могут быть ко мне нежные чувства. Согласитесь, в этом тяжело заподозрить человека, который за глаза называет тебя «стойким оловянным ублюдком» и смеется при этом, как гиена.

Мысль о том, что я, кажется, мало всыпала этой Софье, видимо, все-таки отпечатывается у меня на лице. Потому что светлость спешит уточнить, что слово «ублюдок» она, очевидно, использовала в смысле «незаконнорожденный», а не как ругательство.

– Тут что-то не в порядке, – качает головой Степанов. – Знаете, я пойду и скажу про это нашей охране. Хотелось бы обойтись без сюрпризов.

Он растворяется в толпе полузнакомых гостей и возвращается уже к церемонии. А мне вскоре становится совсем не до Софьи.

Зажженные свечи в наших руках, вопросы и клятвы, короткая речь священника – этого достаточно, чтобы думать только о светлости.

О том, как серьезно он смотрит, когда надевает кольцо. Как целует, поднимая фату. И про тихое, осторожное счастье в прозрачных глазах Степанова, когда мы выходим из церкви, и он берет меня за руку.

***

После церкви мы направляемся в арендованный Владимирский дворец. Он же Запасной, он же дача Кочубея. Больше всего дворец похож на поместье с колоннами, слегка спрессованное с боков, так что колоннада выгибается наружу большим полукругом. Тут есть и большой зал, и комнаты, и кухня – удобное место, чтобы всех разместить.

Забавно: полиции и охраны на нашей свадьбе чуть ли не больше, чем родни и гостей. И это еще нет царя! Алексей Второй долго колебался, но решил отказаться от посещения свадьбы – к нашему со светлостью облегчению. Потому что последнее, что нам требуется – это чтобы наша свадьба закончилась покушением на императора.

Предпоследнее – покушение на нас со Степановым. Хоть тот и шутил, что если все пройдет мирно, то он разочаруется в народовольцах и прочих врагах, нам все-таки хотелось бы этого избежать. К счастью, угроза не настолько реальна, чтобы все отменять.

Небольшая торжественная часть плавно переходит в банкет. Очень похоже на свадьбы в моем старом мире: длинные столы, родные, друзья и коллеги со стороны Степанова и с моей.

В основном, конечно, с его, потому что далеко не все мои знакомые смогли приехать из Горячего Ключа. Я звала, может, человек пять, но доехали лишь Елисей Иванович с дочкой и Никитушка Боровицкий с сестрой. Не то чтобы мы со светлостью так сильно хотели видеть на свадьбе моего бывшего жениха, но Славик очень просил, и я уступила по принципу «сгорел сарай – гори и хата». Перед этим я согласилась не вышвыривать с собственной свадьбы приехавшую в Петербург Марфушу, ругаться с братом из-за Боровицкого было бы слишком мелочно.

Мои маленькие сестренки, приехавшие из Ростова вместе с директрисой пансиона, не знают про ситуацию с Марфой, и я скрепя сердце признала правоту Славика: после осуждения Реметова для них это может быть слишком. Лучше пока их поберечь. То же сказала и директриса: девочек лучше пока не трогать. Мою идею забрать близняшек домой, кстати, все трое и в прошлый раз восприняли в штыки, и в этот не забыли повторить. Что ж, меня это тоже пока устраивает.

Банкет проходит спокойно.

Первыми слово берут приемные родители светлости: Александр Константинович и Елизавета Васильевна. Это его любимые, те, что чаще всего были рядом. А вообще, приемных семей у него целых три «комплекта». Но тут только два: одна пожилая пара от посещения торжества отказалась и ограничились тем, что прислала денег.

«Пожертвую в синаногу», – шипел светлость, рассматривая конверт с чеком и вежливым письмом. – «Вы видели, что они пишут?! Юбилей Васи важнее, потому что он, простите, случается реже, чем мои свадьбы!».

Забавно, что молочный брат «Васенька» сейчас как раз тут, потому что день рождения у него завтра. А вот родители не явились, боятся устать и не выспаться. И я стискиваю пальцы Степанова, когда он выслушивает поздравления от этого Васи, изо всех сил стараясь держать лицо.

После родни светлости к поздравлениям приступает моя – и тут уже наступает его очередь держать меня за руку и успокаивать. Потому что Марфуша толкает целую речь про мое детство и то, как она желает мне счастья и планирует помогать по мере сил. Учитывая, что предыдущая «помощь» едва не стоила жизни и мне, и Славику, и Степанову, слушать ее тяжело: очень хочется встать и стукнуть.

Я терплю, стиснув зубы, жалею, что поддалась на уговоры брата, и напоминаю себе, что после свадьбы старая нянька вернется в Бирск к любимой козе. Светлость опускает руку под стол, незаметно гладит меня по ноге, это хоть чуть-чуть успокаивает. Я даже нахожу в себе силы встать и поблагодарить Марфушу за поздравления.

И снова поздравления, пожелания и подарки. Губы горят от поцелуев, потому что кто-то постоянно орет «Горько!» и иногда даже про медведя в углу. На это тоже нужно что-то отвечать, но я путаюсь, и светлость смеется, привлекая к себе.

Время летит.

Есть нам некогда. У поцелуев вкус вишневого сока – светлость избегает алкоголя по состоянию здоровья, и вместо спиртного у нас компот. Мне изредка пытаются сунуть в руки бокал с шампанским, но я отказываюсь из солидарности. Пьяная невеста и трезвый жених – куда это годится?

И я, конечно, жду не дождусь, когда мы отделаемся от всех гостей. Первая ночь со Степановым прошла, когда мы расписались. Подумалось: мало ли, что будет дальше? Я потянулась за лаской, когда мы остались наедине. Светлость был осторожен и деликатен. И все бы ничего, не вздумай он спросить, была ли я с кем-нибудь до него или нет! Странно спрашивать про чужую невинность после четырех браков, но дело оказалось не в этом. Степанова волновало, что, если мне станет больно, а он не почувствует.

Не важно!

Штирлиц еще никогда не был так близко к провалу!

Я лежала в постели у светлости обнаженной и спешно соображала, что же тут отвечать. Воспоминания старой Ольги не касались особо личных аспектов, и я не могла исключать, что бывшая хозяйка моего тела не успела отдаться, к примеру, Аладьеву. Сходить к врачу не подумала, и не говорить же сейчас «я не знаю»!

К счастью, отвечать не потребовалось. Светлость сделал выводы. Он был осторожен, и я почти не почувствовала боли.

Потом пауза в несколько дней, и сегодня я планирую продолжать.

Когда поздравления наконец-то заканчиваются, гости расходятся танцевать. Первый танец вообще-то был с нас, но я честно призналась, что не умею, и светлость с облегчением выкинул его из программы.

Понаблюдав за танцующими, мы тихо уходим. Остаемся в комнате, падаем на постель, и я прижимаюсь к светлости. Не раздеваясь – мы слишком устали.

Какое-то время мы просто обсуждаем прошедшую церемонию: кто что говорил и дарил, и как жаль, что нельзя было выгнать этого и того.

Наконец я набираюсь сил дойти до туалетного столика и хотя бы расплести волосы – перед венчанием мне их убрали.

Степанов тем временем пересказывает разговор с охраной:

– Про Софью никто ничего не слышал, я специально сходил и уточнил. Зато охрана задержали одного народовольца с зажигательной смесью.

Светлость тоже встает, подходит ко мне со спины и тянется к моей прическе. Вытаскивает шпильки, распускает косы.

– А вы уже обиделись на невнимание с их стороны, – улыбаюсь я, чуть откидывая голову, чтобы ему было удобнее.

– Не настолько, чтобы посылать жалобу.

Светлость вытаскивает последние шпильки, расплетает мне волосы, отводит за спину, обнажая шею, целует…

И мы оба вздрагиваем от настойчивого стука в дверь:

– Михаил Александрович, Ольга Николаевна, – судя по голосу, это управляющий Запасного дворца. – Мы не хотим вас беспокоить, но у нас тут двое гостей… э-э-э… немного… то есть совсем…

– Трупы! – рявкает Елисей Иванович. – Два трупа: висельник и инфаркт! Надеюсь, вы успели хоть чуть-чуть насладиться семейной жизнью! Потому что я вызвал полицию!

Глава 1

Два трупа! Инфаркт и висельник!

Секунду мы со светлостью смотрим друг на друга, потом отворачиваемся и начинаем нервно смеяться.

– Господи, Ольга Николаевна, да кому ж там приспичило-то?

– Вот именно! Не могли до утра подождать?

Светлость подает руку, я встаю, одергиваю подол свадебного платья и с досадой думаю, что мы даже не начали раздеваться! Только волосы распустила, и все. Вот что с ними делать, заплетать? Решаю пока оставить как есть.

За дверью спальни нас уже поджидает молодой управляющий дворца. Я не совсем уверена, что это точное название должности, но функционал у него именно такой. На вид ему лет тридцать, и, кажется, все это время он жил в уютной глуши без каких-то происшествий. Днем строгий, тщательно подогнанный по фигуре сюртук хоть как-то добавлял управляющему серьезности, но сейчас на длинном нервном лице читается все, что он думает про нашу свадьбу и нас.

Стоящий рядом Елисей Иванович усмехается в усы и протягивает руку Степанову:

– Спасибо, что не стали проводить свадьбу у нас в Горячем Ключе!

Светлость смеется, пожимает протянутую ладонь и спрашивает, кто ж это там погиб-то. И так невовремя! Это гости? Или кто-то со стороны? Ничего исключать нельзя!

Я ловлю себя на мысли, что нам с ним пока сложно осознать случившееся. И не предположить даже, кто. Народу на свадьбе слишком много, тут хоть играй в угадайку!

– Мужайтесь, Ольга Николаевна, – Елисей Иванович мрачнеет, а на лице управляющего проступает смущение. – Инфаркт был у вашей Марфы, она сейчас в одной из гостевых комнат вместе с врачом. Ей стало плохо, но она до последнего просила не говорить вам. Десять минут назад врач констатировал смерть.

Марфуша?!

Я стискиваю зубы, чтобы не выругаться при посторонних. Вот как же ее угораздило! Светлость шагает ко мне, бережно обнимает:

– Ох, Оленька, ну что же это…

– Да дура она, дура, – с досадой говорю я, прижимаясь носом к его пиджаку. – Я же вообще ее звать не хотела! И что вы думаете? Приехала на свою голову!

Помню, Славику было велено не говорить Марфу про дату свадьбы. Он просто должен был уехать в Петербург, сообщив кормилице, что поехал ко мне и светлости. Но оказалось, что она купила билет на поезд и увязалась с ним. Брат хоть и возмужал за последние полгода, отбиться от старой няньки не смог – не хватило твердости. А в вагоне она его еще обработала на тему «воссоединения семьи», и этой идеей уже загорелся сам брат.

Я тоже, дура, дала слабину. У меня было слишком много хлопот перед свадьбой, и мне не хотелось переводить конфликт с кормилицей в активную фазу. Подумала: ладно, потерплю как-то два дня, а потом насильно сошлю ее в Бирск, к козе. А вот оно как получилось-то!

– Оленька, если вам нужно немного времени… – мягко начинает светлость, но замолкает, когда я отстраняюсь.

– Все в порядке. Мы найдем того, кто это сделал, и устроим им достойные похороны. В смысле, похороны Марфуше, а этим… вы поняли!

– Разумеется, я все понял, и Елисей Иванович тоже, – ласково улыбается светлость. – Именно так, да. А теперь пойдемте.

Мы направляемся в комнату, где лежит тело. В глазах Елисея Ивановича сочувствие, как и у Степанова. Зато управляющий смотрит косо: не понимает, видимо, почему я не реву.

А мне вот не хочется. Совсем. Прибить сволочь, которой помешала наша старая нянька, еще как хочется, а вот рыдать – нет. Все предназначенные для этого слезы я потратила, когда выкапывала из могилы похороненного заживо брата, а нервы – когда боялась за жизнь похищенного убийцами Степанова.

– Ольга Николаевна, миленькая, но почему вы думаете, что это убийство? – открывает рот управляющий. – Женщина пожилая, сердечко слабенькое…

– Даже не сомневайтесь, – снова усмехается Елисей Иванович. – Только не на этой свадьбе. Пожалуй, этого и следовало ожидать. Что ж, я давно мечтал обменяться опытом со столичными коллегами.

Нервное лицо управляющего снова морщится: видимо, вспоминает, что Елисей Иванович уже вызвал полицию и, скорее всего, еще и охрану предупредил, чтобы никого не впускали и не выпускали.

Да, точно. Именно так он и сделал, причем досталось даже примчавшемуся на вызов врачу – о чем мы узнаем непосредственно от врача. Молодой человек с чемоданчиком ругается с начальником охраны, но замолкает при нашем появлении.

Короткий обмен репликами, и мы подходим к накрытому простыней телу. Светлость держит меня за руку, пока я осматриваю покойницу, а все остальные притихли и молчат.

Что ж. Ничего криминального не заметно, но нужно будет провести вскрытие. Но Марфуша, бывало, хваталась за сердце, так что ее могли банально напугать. Но тогда она ведь рассказала бы про это? Или нет?

– Так, а кто у нас повесился?

Развернувшись, я еще успеваю увидеть недоумение в глазах тех, кто плохо меня знает. Но Елисей Иванович и светлость спокойны.

– Неустановленная девица, – говорит Елисей Иванович. – Она в чулане. Я отведу, попробуйте опознать.

Мы киваем, и начальник полиции Горячего Ключа вполголоса добавляет, что не стал спрашивать у гостей, кто это, опасаясь спугнуть преступника.

Управляющий нервно смотрит на светлость, потом на меня и робко спрашивает, а так ли нужно молодой девушке любоваться на покойниц. К тому же в день свадьбы!

– Так я уже, – киваю в сторону Марфы. – Телом больше, телом меньше… кхм. Простите. Это все стресс.

Глава 2

Второй труп лежит в чулане: пальто, сапожки, платье, накрытая скатертью голова. Елисей Иванович запретил что-то трогать, так что мы наблюдаем привязанный к трубе отопления обрезанный шарф.

Выясняется, что тело обнаружил лакей, прислуживающий за банкетом. Пробегая по коридору со стопкой грязной посуды, он заметил неплотно прикрытую дверь в чулан и завернул сюда на обратном пути. Все знают, что эта дверь проблемная, и ее нужно прикрывать бумажкой, но в этот раз бумажка валялась на полу, а в петле из шарфа висела девушка. Немедленно был оповещен управляющий, врач, начальник охраны и присутствующий здесь как частное лицо Елисей Иванович. Последний предложил не беспокоить никого до утра и, тем более, не дергать новобрачных, которые только ушли отдыхать, а незаметно усилить контроль за всеми, кто выходит из здания.

Случилось это минут за сорок до смерти Марфуши. А там уже пришлось звать нас.

Опознание занимает десять секунд.

– Чацкий, – обреченно констатирует светлость, откинув скатерть с лица покойной. – Бедняжка!

То, что повешенной оказывается Софья, меня уже не удивляет. После всего, что она устроила перед свадьбой, можно было предположить нечто подобное.

Подхожу ближе, рассматриваю тело. Зрелище не из приятных. Мне даже на Марфушу смотреть было проще.

Увязавшийся с нами управляющий зеленеет и внезапно озадачивает нас новостью, что в кармане пальто у девушки обнаружили фотокарточку невесты и приглашение на свадьбу.

– А на чье имя? – уточняет светлость. – Я ее не звал.

– Неизвестно, чернила размазаны, – недовольно отвечает Елисей Иванович. – Молодой человек, оставьте меня наедине с новобрачными.

Избавившись от управляющего, начальник полиции снова сдвигает скатерть с тела Софьи:

– Взгляните сюда. Видите кровоизлияния под кожу и ссадины на внутренней поверхности губ? Это из-за того, что сначала ее душили руками, зажав рот и нос, и только потом повесили. И все еще спрашивают, почему криминал!

В прозрачных глазах светлости – сострадание, какое он явно не испытывал к живой Софье. А я вдруг задаюсь вопросом: а что за фотокарточка-то? И откуда она у покойной?

Фотография в этом мире достаточно распространена. Фотоаппараты у населения есть, в моде и семейные альбомы. Но это дело далеко не такое массовое, как в наш век смартфонов, так что отследить, так сказать, круг распространения может быть вполне реально.

Елисей Иванович кивает на табуретку рядом с окном:

– Смотрите, но не трогайте. Местное дурачье искало предсмертную записку и вытащило. Я крайне не одобряю, когда кто-то изымает улики до прибытия полиции. Тут, конечно, и без вас все заляпано отпечатками пальцев, но не усугубляйте.

Мы со светлостью обходим кушетку с телом и склоняемся над табуреткой. Туда выложили нехитрое содержимое карманов покойницы: носовой платок, какие-то женские косметические мелочи вроде кольдкрема, вязаный кошелек, перчатки, потрепанное пригласительное с размазанными чернилами и фотографию.

На фотографии мы со Славиком, Марфой, Реметовым и Боровицким-младшим на фоне Минеральной Поляны в Горячем Ключе. Снимали, кажется, в прошлом году, когда меня, вернее, старую Ольгу, еще сватали за Никитушку.

– А, это моя, – внезапно говорит светлость. – Я взял ее еще в Горячем Ключе и держал на работе. Но перед ссылкой она потерялась. Получается, это Софья ее стащила?

Степанов объясняет, что ему захотелось взять мою фотографию на память о событиях в Горячем Ключе, и он попросил Славика принести одну. Обращаться с этим ко мне светлость тогда счел неуместным.

Фотокарточку он держал на работе, в ящике стола – просто потому, что после долгого больничного проводил на службе почти все свободное время. Хотел увезти в Бирск, но не смог найти – незадолго до ссылки она потерялась.

В мягком голосе Степанова нет-нет да и проскальзывают нотки досады. Ему явно не нравится вот так про это говорить. А я смотрю на него и думаю: светлость? Неужели уже тогда?..

А чтобы я задумалась о своих чувствах к этому человеку, масонам пришлось Славика закопать!

– Ольга, спросите у брата, откуда он ее взял. Не думаю, что ваши фотоальбомы пережили пожар в усадьбе, – распоряжается Елисей Иванович. – Михаил Александрович, вы сможете вспомнить, когда видели фотографию в последний раз?

– Кажется, перед дуэлью с Райнером. Да, точно. Она пропала уже после того, как Ольга Николаевна приехала в Петербург.

Глава 3

– Хотелось бы знать, сколько еще родни осталось у Райнера, – спрашиваю я, когда мы покидаем чулан.

Софью явно убили, но кто? Народовольцы так не работают, они предпочитают устраивать теракты. Другое дело – агенты британской короны. В прошлый раз, помню, все как раз и началось с того, что нанятый Освальдом Райнером убийца попытался убить Степанова, изобразив суицид.

– Знаете, Ольга Николаевна, мне кажется, что в этот раз они не при чем, – чуть улыбается светлость. – У Райнера остались только дальние родственники и друзья, да и те, как я понял, не слишком заинтересованы. Или не хотят связываться. Кстати, напомните завтра рассказать продолжение истории с мумией. Я слышал лично от Его Императорского Величества.

Мне очень любопытно, что там, но времени действительно нет: прибыла полиция. Степанову с Елисеем Ивановичем удается уговорить их не поднимать на ночь глядя всех гостей, а допросить пока нас троих. Решаем, что с остальными они пообщаются завтра во второй половине дня. Естественно, с условием, что мы никого не отпустим.

– Оленька, вы, наверно, ложитесь спать, – предлагает светлость, проводив полицию. – А я пойду и пообщаюсь с охраной.

Я бы поспорила, только сейчас уже далеко за полночь, и последние полчаса, когда уровень адреналина в крови уже упал, а усталость навалилась с новой силой, дались мне особенно тяжело.

Светлость провожает меня до спальни, целует на пороге и уходит. Сама не замечаю, как оказываюсь сначала в ванне, потом в постели. Мелькает мысль дождаться Степанова, но я ужасно устала. Да и смерть Марфы все же, если честно, выбивает из колеи. Так что набрасываю шелковую ночную рубашку, заворачиваюсь в одеяло и почти сразу засыпаю.

Степанов приходит через час или полтора, тихо-тихо обходит кровать, раздевается и ложится. Мне хочется подползти к нему и обнять, но сил нет шевелиться, и я снова соскальзываю в сон.

Второй раз просыпаюсь утром: от вопля. Крик за окном переходит в визг, заставляет вскочить с кровати, пробежать мимо светлости в кресле, броситься к окну… и обнаружить моих сестренок в шубках, играющих в снежки с директрисой.

– Там, кажется, все в порядке, – звучит мягкий голос Степанова. – Это они от избытка чувств.

Ну конечно, девочек рано увели спать, вот и они и бодрые. Во сколько? Бросаю взгляд на настольные часы – полседьмого.

Поворачиваюсь к Степанову; он сидит в кресле, чуть-чуть отодвинув штору, и читает. Осматриваю его: длинный банный халат, чуть влажные волосы, под глазами тени от недосыпа.

– А вы что проснулись? Ноги опять, да?

Последствия давнего отравления мышьяком изредка дают о себе знать, особенно при нагрузках. А мы вчера их получили по полной программе.

– Сейчас уже все прошло, – улыбается светлость. – Знаете, я порадовался, что мы отказались от танцев. Вот это точно было бы слишком. Но что вы, Оленька, отдыхайте. Еще рано, все спят.

Спят, как же. Бегают под окнами и орут. Я выглядываю, убеждаюсь, что девочки с директрисой ушли, а потом опускаюсь на пол рядом с креслом. Беру босую ногу Степанова, провожу рукой от пальцев до щиколотки. Потом перехожу ко второй ноге. Кожа теплеет под моими руками. Светлость как будто немного смущается, и я предупреждаю:

– Вы все равно никуда не денетесь с подводной лодки.

Степанов прикрывает глаза, пока я глажу и растираю щиколотки, икры, колени. А когда я тянусь пальцами выше, он весело смотрит на меня и спрашивает:

– Оленька, я могу узнать, на какой результат вы рассчитываете?..

Вместо ответа я сажусь к нему на колени, прижимаюсь всем телом, запускаю пальцы в волосы и притягиваю его голову для поцелуя.

Светлость отвечает. Ласкает меня сначала сквозь ткань шелковой ночной рубашки, потом поднимает ее и скользит пальцами по моей спине снизу вверх.

В кресле неудобно, приходится встать, стянуть рубашку через голову. Светлость осторожно опускает меня на постель, целует губы, шею, ненадолго останавливается на груди, спускается ниже. Ласкает медленно, осторожно, чутко прислушиваясь к каждому вздоху, каждому движению.

Сосредоточившись на этих прикосновениях и на том, чтобы дарить ласку в ответ, я забываю вообще про все. И только шепот светлости, что я должна предупредить, если мне что-то не понравится, возвращает в реальность – но ненадолго. Потом снова поцелуи и ласки, халат на полу, мое белье тоже где-то валяется, и светлость уже разводит мне ноги и оказывается внутри. Аккуратно и медленно, осторожно и сладко.

И тихий голос на ухо между нежным поцелуями:

– Оленька, если что-то будет не так, не надо молчать.

Что не так? Мне хорошо. Теплое тело на мне, плавные движения, сощуренные глаза любимого человека, прозрачные как горная вода.

– Ты... это уже говорил…

Светлость останавливается, одной рукой прижимает меня к себе, целует и шепчет:

– Потому что это важно.

Больше он ничего не говорит. У меня тоже довольно скоро уже не выходит что-то сказать, и дыхания хватает лишь вскрикнуть, когда долгожданная разрядка накрывает теплой волной.

Лежать в обнимку после всего особенно хорошо. Мы засыпаем и встаем уже ближе к обеду. К тому времени Елисей Иванович успевает предупредить о покойниках всех гостей.

Что ж. Если не брать в расчет моих сестренок, управляющего Запасного дворца и ту родню, что мало обращается со Степановым, никто особо-то и не удивлен.

Глава 4

Второй день свадьбы комкается и больше напоминает не торжество, а забег по пересеченной местности с препятствиями. Гостей допрашивают, выясняют, кто где был в момент убийства, сопоставляют с показаниями других. Но это все-таки сорок человек, исключая нас со Степановым, плюс прислуга, плюс охрана!

К охране, кстати, у меня много вопросов. Но прежде, чем я начинаю их задавать, светлость напоминает, что задача у них стояла охранять нас, а не стеречь сорок человек гостей во главе с даже не приглашенной Софьей.

Допросы и следственные действия растягиваются на несколько дней. В целом картина получается следующая.

День свадьбы, утро. Это суббота, и она в Империи, кстати, рабочая. Сотрудница Канцелярии Министерства Императорского двора, оно же Дворцовое ведомство, Софья Никишина внезапно обнаруживает, что один из заместителей министра, а именно, Михаил Александрович Степанов, отпросился с работы по случаю собственной свадьбы. Те, кто на эту свадьбу приглашен, планируют уйти с обеда. Софья нервничает, расспрашивает коллег и наконец уходит с работы под предлогом головной боли. Суббота, свадьба, руководство настроено лояльно – ее отпускают.

Софья появляется у дома светлости на Невском, но подняться в квартиру не удается – девушку отшивает привратник со словами, что Степанов уже уехал в Царское село. Чуть позже он отшивает и пожилую женщину, которая тоже явилась по душу Степанова и якобы хочет поговорить насчет его «семейной жизни с Оленькой». По фотографии привратник узнает Марфушу.

За час до свадьбы Софья появляется на дороге между Петербургом и Царским Селом, устраивает засаду нам со Славиком, остановив машину с помощью дара земли. Она пытается отговорить меня от свадьбы, но узнает, что мы со Степановым расписались полторы недели назад и, более того, он вступил в мой род. Первая брачная ночь, кстати, тоже прошла. Софья убегает в слезах.

Я добираюсь до церкви, мы со Степановым венчаемся, он предупреждает охрану про подозрительную девицу с неясными намерениями.

Примерно в это же время промокшая насквозь Софья появляется в Запасном дворце, показывает мокрое свадебное пригласительное со стершейся фамилией и объясняет, что она – коллега Степанова, была приглашена на свадьбу, но, оступившись, свалилась в канал и поэтому не пошла в церковь, а сразу направилась сюда, отдыхать и сушиться. Присутствующий при этом министр, задержавшийся на работе и потому приехавший не в церковь, а сюда, подтверждает, что это действительно коллега, а не какая-то посторонняя девица. Помощник управляющего размещает Софью в комнате, предназначенной для приемных родителей Степанова, тех, что отказались в последний момент.

Венчание заканчивается, в Запасной дворец прибывают гости. Кто-то из них едет от церкви, кто-то – сразу сюда. Прибывшая со светлостью охрана передает информацию о подозрительной девице и дает указание усилить контроль на входе. Охрана проявляет повышенное рвение при проверке пригласительных и скоро ловит женщину без него. При ближайшем рассмотрении выясняется, что это Марфуша. Старая нянька клянется, что еще утром пригласительное было при ней, и подозревает, что оставила его в кондитерской. Чуть позже, кстати, там опознают и Марфу, и Софью, и скажут, что с утра обе женщины лакомились тут пирожными.

Марфушу пропускают после вмешательства прибывшего вместе с Боровицким, близняшками и директрисой пансиона Елисея Ивановича.

Начинается банкет, после поздравлений плавно переходящий в танцы. Гости ходят туда-сюда, общаются, подходят к нам со Степановым уже в частном порядке.

Примерно в это время сидящая рядом со Славиком и близняшками Марфуша исчезает в поисках уборной и возвращается какая-то озадаченная. Она заводит странную беседу с директрисой и делится подозрениями о возможной неверности Степанова, который, как она подозревает, притащил на свадьбу любовницу. Объяснить, что именно она имеет в виду, Марфуша не успевает – в беседу влезает Славик. Он отводит кормилицу в сторону и требует отвязаться от молодых и прекратить портить им жизнь. Смущенная директриса уводит близняшек танцевать.

Славик и Марфа возвращаются к трапезе, но через какое-то время нянька начинает жаловаться на боль в груди и хвататься за сердце. Недовольный Славик отводит ее к управляющему и требует вызвать врача. Брат уверен, что это манипуляция, но примчавшийся в рекордные сроки врач действительно замечает проблемы. Марфуша покорно принимает лекарства, но, видимо, все же проникнувшись втыком от Славика, просит не говорить мне о ее плохом самочувствии.

В это время мы со Степановым заканчиваем «дипломатическую» программу и тихо уходим к себе.

Танцы продолжаются, но слуги еще убирают со стола. Один из них обнаруживает приоткрытую дверь в чулан и находит труп Софьи. Он вытаскивает девушку из петли, зовет врача и предупреждает управляющего.

Врач оставляет Марфушу и бежит к Софье. Управляющий предупреждает начальника охраны. Они действуют тихо, но привлекают внимание наблюдательного Елисея Ивановича. Начальник полиции Горячего Ключа подозревает насильственную смерть и дает указания усилить контроль на входе и выходе. Впрочем, охрана докладывает, что в последние три часа дворец никто и не покидал. Нас со Степановым решают не беспокоить.

Когда врач возвращается к Марфе, выясняется, что ей стало хуже. Несмотря на все усилия, кормилица погибает. Врач сообщает об этом Елисею Ивановичу и управляющему, и те принимают решение позвать нас со Степановым.

Вскрытие показывает, что причиной смерти кормилицы стал инфаркт, спровоцированный передозировкой сердечного средства. Но в отношении Софьи никакого криминала не находят – версия Елисея Ивановича про то, что ее задушили, закрыв рот и нос, остается лишь версией.

И все же в этом деле слишком много странного – настолько, что спустя пару дней светлость приходит домой со словами, что завтра мне нужно будет заглянуть к нему на работу в Зимний.

Со мной и Степановым хочет побеседовать Его Императорское Величество.

Глава 5

Мне назначено к одиннадцати. Это отлично, потому что с утра у меня весь комплекс хлопот студента, переводящегося из одного учебного заведения в другое посреди учебного года. В своем мире я подобного не застала, но, думаю, впечатления были такими же незабываемыми. Который день бегаю как ошпаренная и радуюсь, что занялась этим после свадьбы, а не до.

Бежать от института до Зимнего не так и уж далеко, главное, не поскользнуться. Декабрь в морском климате странный – под ногами то замерзает, то тает.

Пробегаю по Невскому, заворачиваю к Зимнему через арку Главного штаба. Пока мы со светлостью были в Бирске, дворец все же перекрасили в привычный для меня бирюзовый. Вот кто бы мог знать, что это предложение поддержит и министр Императорского двора, а в дальнейшем и сам император? Цвет, одобренный целой комиссией в нашем мире, и здесь всем понравился.

Вход для служащих здесь с торца. От того, что я замужем за Степановым и у меня есть постоянный пропуск за подписью министра, осматривать меня на входе и отбирать оружие никто не перестал. Но хотя бы не провожают до кабинета светлости – знают, что я найду.

В районе одиннадцати здесь тихо и спокойно. Никто не бродит по коридорам, все работают на местах. Я спокойно поднимаюсь на второй этаж, прохожу мимо ряда дверей с табличками, нахожу нужную: «Заместитель министра Императорского двора Михаил Александрович Степанов-Черкасский».

Захожу. Слегка настораживает, что в приемной у светлости нет секретаря – и точно! Стоит приоткрыть дверь, и я ловлю обрывок чужого разговора:

– …опоздать к колониальному разделу, они точно полезут, но когда? И что? Мы готовы?

– Да ни черта никто не готов, но, Ваше величество, я не военный министр…

Ясно, император не стал ждать одиннадцати. Подслушивать неудобно, а уходить поздно. К тому же мне было назначено, так что стоит показаться. Приоткрываю дверь, здороваюсь, и, извинившись, что помешала, сообщаю, что подожду в коридоре.

– Пару минут, княгиня, и мы позовем вас, – кивает Алексей Второй. – Можете пока изучить. Начните с третьего сентября.

Император протягивает мне толстую тетрадь, а светлость отчего-то морщится, как от головной боли.

Я закрываю за собой дверь, прохожу насквозь приемную светлости, и, бросив взгляд на пустой стол секретаря, выхожу в коридор. Открываю тетрадь: кажется, это чей-то дневник. Рассматриваю его, перелистывая страницы и разбирая заполненные аккуратным почерком строчки.

Вскоре понимаю, что дневник вела молодая женщина. Записи посвящены работе – по функционалу она, кажется, секретарь – домашним хлопотам и безответной влюбленности в мужчину, некоего «Г.».

Полистав страницы, нахожу третье сентября прошлого года. У меня с этой датой вполне конкретные ассоциации: костры рябин, все дела. Но тут другое. Именно третьего сентября в жизни девушки кроме «Г.» появляется некий «М.»:

«М. снял траур, пора действовать».

Траур? Действовать?..

Перелистываю страницы. Последняя запись датирована днем нашей свадьбы.

«М. все-таки женится. Мне не простят. Это конец». – и большое пятно, кофейное или чайное, на пол-листа.

Ничего себе! Получается, хозяйка дневника – это Софья? А «М.», получается, «Михаил»? Поэтому светлость так морщился?

Я перелистываю страницы в поисках любых упоминаний Степанова, но это непросто. На каждую заметку про «М.» приходится страницы по три страданий Софьи по «Г.». Знать бы еще, кто это такой. Судя по всему, редкостный… промолчим. Но сокращение говорящее, однозначно.

Начнем с того, что «Г.» женат. Он окрутил какую-то богатую девицу и не может расстаться с ней. Но распрощаться с Софьей он тоже не может, живет, по сути, на две семьи. А еще «Г.» то чуток и добр, то холоден и безразличен, то притягивает, то отталкивает. Кружит девушке голову, и не отпускает, и замуж не зовет.

«И вот вроде я – знатный род, карьера, учеба, положение в обществе, внешне я вполне собой хороша и ухожена», – пишет Софья. – «Для меня мужчина не обязателен, мне незачем цепляться за кого-то. А я так боюсь, что он меня предаст. Я закрываюсь от него. Я боюсь, что снова выберут не меня. И я боюсь, что он увидит: внутри меня только пустота».

Очень хочется найти этого «Г.» и прописать ему от души!

Но чувственные строки про «Г.» сменяются холодным и злыми про «М.». Что Софья устала вертеть перед ним подолом. Что, может, «М.» после болезни вообще не мужчина? Она красива, а ему – наплевать. Он внимателен к подчиненным, но Софья из другого отдела, и с ней он просто вежлив. В чем дело? Может, она чересчур красива, и он думает, что такая девушка не для него? А, может, слишком занят работой? Или здоровьем – «М.» ходит с тростью, и можно умереть со смеху, глядя, как он каждое утро забирается на второй этаж.

«Они сказали: попробуй задеть его самолюбие».

Ах, да. С какого-то момента в дневнике появляются некие «они», дающие Софье советы по приручению «М.». Что нужно его «зацепить».

Софья старается, да.

«М. зашел в канцелярию, спросил обезболивающее. Сказала, что настоящий мужчина терпит боль молча. М. отшутился». Сработало! «Как жаль, что это не может заставить Г. быть только со мной!».

«Именины М., принес в Зимний пирожные. Сказала, в России не умеют делать «Наполеоны». М. рассказывал, что обожает Кавказ. Сказала, что там – деревня, и лучше всего отдыхать в Париже».

«Увидела М. на лестнице, специально фыркнула, чувствовала на себе его взгляд».

«М. зашел в канцелярию, шутила, улыбался, быстро ушел».

«Рождество. Подарила М. похоронный венок».

«Узнала: М. прозвал меня «Чацкий»».

«М. болеет, благодетели злятся. Велели навестить в больнице, там сказали «не велено». Не лезть же в окно!».

Тут тема «М.» заканчивается, и несколько месяцев посвящено другим мужчинам, с которыми Софья встречается, пытаясь забыть «Г». Но «Г.» я пролистываю.

«М. сторонится. Плевать: мне не до него. Г. с женой купили квартиру на Петроградке, год назад. Год! Как он мог?!».

«М. сдает. Боюсь, он не женится на мне, как и Г. Благодетели будут в ярости. У них план».

«Министр отправил М. на воды, тот едет в Горячий Ключ».

«М. приехал без трости, рассказывает про террористов, мышьяк и какую-то там княжну».

И дальше самая длинная запись: про то, как Степанов вызвал Джона Райнера на дуэль, и что, наверно, это к лучшему. Помрет – не придется в который раз объяснять «благодетелям», почему светлость до сих пор не пал жертвой ее чар. Но это, впрочем, не отменяет вывода Софьи, что он, кажется, совсем двинулся в этом Горячем Ключе.

– Ольга Николаевна, идемте, прошу вас!

Светлость приглашает зайти в кабинет. Последний взгляд на дневник, чтобы запомнить дату, и в глаза бросается запись:

«Видала я эту княжну Черкасскую: ничего особенного. Мила, но не настолько, чтобы убивать из-за нее британского дипломата».

Глава 6

Последняя запись вызывает стойкие ассоциации с Воронцовым. Помню, еще до ссылки в Бирск я нарвалась на дуэль, и как раз перед этим слышала от него что-то подобное.

Но обдумывать некогда. Я захожу в кабинет, светлость предлагает сесть напротив на стул для посетителей. Император же не садится, он ходит по кабинету и то и дело поглядывает на часы. Не потому, что торопится или жалеет время, просто по привычке.

– Ольга Николаевна, я представляю, как неприятно вам было это читать, – с легким раздражением говорит Степанов. – Я планировал дать эту информацию в пересказе. Прониклись?

– Еще как. Только я не пойму, неужели она рассчитывала, что вы полюбите ее из мазохизма?

– Тем не менее, с первой женой Михаила это сработало, – замечает император, поворачиваясь ко мне. – Итак, она звалась Татьяной.

– Мне только исполнилось восемнадцать, и я мало что понимал в семейной жизни, – с досадой говорит светлость. – Татьяна действительно была немного похожа на Софью. Только сейчас мне даже не пришло в голову, что она, оказывается, на что-то рассчитывала. И… и что ее убьют из-за этого.

Я вижу, насколько Степанову не нравится эта мысль. Хочется обнять его, поддержать – но не при царе же! А тот небрежно поправляет мундир и с интересом поглядывает на нас:

– Княгиня, не буду ходить вокруг да около. У нас есть подозрения, что кто-то из дома Романовых затевает заговор с целью смены фигуры на троне, – это он скромно так о себе, да. – Дело весьма щепетильное, я не могу широко привлекать компетентные органы – это неизбежно вызовет волнения в народе. Вижу, у вас уже появились вопросы.

– Почему вы думаете, что это кто-то из наших?

– А, вы вспомнили прошлые… эпизоды? Уверяю вас, никто, ни народовольцы, ни наши заграничные коллеги, в здравом уме не потащат Михаила на трон. Это свои. И началось это не вчера.

Чуть помедлив, император рассказывает, что всегда связывал покушения на Степанова именно с должностью. Но что, если за эпизодами с гибелью его жен стояли не народовольцы, а другие?

Та самая Татьяна, конечно, не в счет – ее казнили за госизмену. Но что насчет остальных? Надежду убила шальная пуля во время очередного покушения на Степанова, ответственность взяли народовольцы. Дарья погибла, когда террористы заложили взрывное устройство в подъезд...

– А Василиса? Мне кажется, ее-то точно можно вычеркнуть. Никто не знал, что у нее слабое сердце, даже я!

Император пожимает плечами, рассказывает для меня: четвертая жена Степанова погибла во время взрыва в театре. Заядлая театралка, она переживала, что светлость избегает публичных мероприятий и проводит вечера дома с книгой. Она уговорила его сходить в театр один-единственный раз – и именно тогда террористы швырнули в ложу самопальную бомбу. Светлость закрыла охрана и он почти не пострадал, но у Василисы не выдержало сердце. Когда в суматохе заметили, что ей плохо, было уже поздно.

– Знаете, это, наверно, пока не стоит вычеркивать, – осторожно говорю я. – Слишком похоже на то, что случилось с моей Марфушей. Если поднять историю болезни…

– А, я поднимал, – отмахивается светлость. – Еще тогда. Пытался понять, как же так получилось, что мы это проморгали. Ничего. Абсолютно. Подумал, что она просто не знала, не обращалась к врачу.

Прозрачные глаза Степанова кажутся ледяными. Улыбка под усами царя выглядит как гримаса.

Но я понимаю. Очень хорошо понимаю. Каких-то полгода – и ты уже воспринимаешь аномальную смертность вокруг как данность. Покушение? О, еще одно? Случайные жертвы? Увы, так бывает. Да и народовольцы едва ли прибегали оправдываться со словами «вот эти пятнадцать раз – это мы, а остальное – кто-то другой»!

– Если взять за точку отсчета день смерти Надежды, получится семь лет, – прикидывает светлость. – Допустим, какое-то время на подготовку. План получается долгосрочным, Ваше Величество.

– Они не торопятся. И Софья, наверно, была не первой. Постарайтесь вспомнить, Михаил.

Пожалуй, тут я склонна согласиться с императором. Что-то тут есть. Кому-то требовалось, чтобы Софья вышла замуж за светлость. И его свадьба – это конец всего. Даже не свадьба, а то, что он вступил в мой род и потерял право наследовать трон. А первая брачная ночь? Тут-то какая разница?

И главный вопрос: почему Софья проникла в Запасной дворец? На что она надеялась? Хотела встретиться со Степановым и покаяться? Искала защиты от собственных благодетелей?

– Прошу прощения, Ваше Императорское Величество. А можно я еще кое-что спрошу? – я дожидаюсь кивка и продолжаю. – Как близко Михаил Александрович в списке ваших потенциальных наследников?

– Достаточно близко, княгиня, чтобы это создавало проблемы, – серьезно отвечает Алексей Второй. – Но после того, как Михаил вступил в род Черкасских, об этом не может быть и речи. Поэтому я уверен, что вам двоим с этой стороны ничего больше не угрожает. Но те, кто это затеял, постараются придумать другой план. И я хочу выяснить, кто это. Повторю: политическая ситуация складывается таким образом, что позволить себе официальное следствие мы не можем. Но вы, княгиня, теперь член семьи. И очень удобно, что вы из провинции, а, значит, никого здесь не знаете. Ваши расспросы никого тут не удивят. В конце концов, вы всегда можете сослаться на то, что пытаетесь разобраться со смертью няньки. А не с заговором, понимаете?

Глава 7

– А нельзя как-нибудь держать Ольгу подальше? – поднимает голову светлость. – Я могу сделать все сам.

До этого он молча рассматривал собственный стол, а сейчас оживился. Но Алексей Второй качает головой:

– Очень зря. Во-первых, вы, Михаил, свидетель. Любая неосторожность – и вас захотят ликвидировать. Во-вторых, хорошенькая молодая женщина, сующая нос в чужие дела, привлечет меньше внимания. К тому же провинциалка. Не обижайтесь, княгиня, но вы не держитесь как светская дама.

Вот как на это реагировать? Тем более что император прав: я стараюсь быть вежливой, но могу забыть про условности. Но если бы его что-то не устраивало, он, наверно, уже бы сказал.

Так что я просто встаю и наклоняю голову:

– Прошу прощения.

– Вот, пожалуйста, – улыбается император. – Садитесь, княгиня. Я не хотел упрекнуть вас в отсутствии хороших манер. Но это, скорее, манеры человека на службе, а не светской львицы. Иногда, знаете, в вас даже будто проскальзывает что-то военное. Не сейчас, но бывает.

– И все же, Ваше Величество, – в паузу снова влезает светлость. – Мне бы не хотелось, чтобы Ольга Николаевна подвергалась опасности.

Мне бы так перебивать императора! Степанов вскидывает голову, щурится – и встречает прямой, открытый взгляд:

– Нет. Михаил. Это не обсуждается. Княгиня?

– Я все сделаю.

Он уходит со словами, что передаст в мое распоряжение все документы. И что светлость, конечно, может участвовать, но должен сохранять разумную осторожность.

Стоит царю закрыть дверь, как Степанов встает, обходит стол и обнимает меня за плечи. Зарывается носом в волосы и какое-то время просто нецензурно молчит.

– Вы могли отказаться, и он не стал бы настаивать, – наконец говорит светлость.

– Ну и когда я так делала? Даже если это не касалось бы вас и ваших жен, по-вашему, я могу спокойно смотреть, как кто-то пытается устроить переворот?

Светлость ерошит мне волосы, заводит прядь за ухо. Мягко комментирует, что словосочетание «ваших жен» подозрительно напоминает о гареме. И все же я понимаю, насколько его это беспокоит. Похоронить трех жен из-за проклятых интриг! Он-то думал, что это народовольцы!

– А вы их любили? – внезапно спрашиваю я. – Всех четверых?

Степанов чуть-чуть отстраняется, и я поворачиваюсь так, чтобы взглянуть ему в глаза.

Светлость смотрит спокойно и серьезно:

– Знаете, Ольга Николаевна, юность склонна драматизировать. Я любил Татьяну. Но остальные, они же не стали от этого плохими людьми, понимаете? И смерти они не заслуживали. Мне, знаете, тоже хотелось бы взглянуть в глаза той сволочи, которая этого сделала. Просто я боюсь – очень боюсь! – что вы можете пострадать.

В этом месте, наверно, следует обнять его. Сказать, что я буду соблюдать осторожность. И что смысла убивать меня уже нет, потому что светлость вступил в мой род, обломав тем самым злодейские планы. И максимум, чего они добьются – это того, что светлость возглавит род Черкасских.

Но вместо этого я цепляюсь за случайную фразу и вспоминаю, что хотела спросить еще у императора:

– Михаил Александрович, я что-то не совсем уловила смысл комбинации «благодетелей». Вот женитесь вы, допустим, на Софье. Потом с императором что-то случается, вы садитесь на трон, и что дальше? Им-то какие резоны?

Светлость не задумывается ни на секунду:

– Знаете, Оленька, вопрос интересный. У нас с Его Величеством два рабочих варианта: либо меня хотели сделать марионеткой, либо, что более вероятно, планировалось, что я напишу отречение в пользу нужного человека.

Он объясняет: по действующему закону о престолонаследовании отречься от трона можно в пользу любого не лишенного права наследования представителя дома Романовых. Кроме женщин, конечно, иначе проблемы бы не возникло – за царем наследовали бы его дочки.

Допустим, кто-то из Романовых хочет на трон. А там – какая досада! – уже сидит Алексей Второй. И нужно быть полным идиотом, чтобы не заподозрить неладное, если он вдруг отречется от престола в пользу какого-нибудь троюродного племянника, проигнорировав при этом всю очередь, а потом скоропостижно умрет.

– А почему бы просто не убить остальных претендентов… – начинаю я и осекаюсь. – Все, поняла. Каждая лишняя смерть – это риск. Разумно. А у вас пока нет догадок, кто это может быть?

Светлость обещает подумать. Я осторожно предлагаю начать с приглашенных на нашу свадьбу – кто-то же задушил Софью и отравил Марфушу. И, кстати…

– А вы не сможете выяснить, где жила Софья? Я хочу осмотреться и поискать ее дневники. Последний, как я поняла, лежал у нее на работе, но ведь были и остальные. Если, конечно, их не изъяла полиция.

Светлость смотрит задумчиво: я почти вижу тень колебания в его прозрачных глазах.

– Есть адрес и даже ключи, – говорит он наконец. – Все личные вещи Чац… Софьи мы передали охране. Если позволите, я сейчас принесу. И еще, Оленька, я… я помню еще по Бирску, что вы очень сердитесь, когда я волнуюсь. Конечно же, я прекрасно знаю, что вы в состоянии сами о себе позаботиться. Да что там! Вы же спасали мне жизнь. Мне просто нужно немного времени, чтобы перестать беспокоиться за вас, понимаете? И я постараюсь делать это без перегибов.

Ну вот и что я скажу? Гиперопека действительно раздражает. Спасибо Степанову, он не пытается заставить меня сидеть дома. И он, конечно, прав – дело опасное. Вот только нам и до этого не было скучно. Да что там! Мне совершенно нескучно с того самого дня, как я очутилась в теле княжны Черкасской в Горячем Ключе.

Я обнимаю светлость и обещаю не рисковать без нужды. Степанов осторожно целует в висок и уходит, чтобы вернуться со связкой ключей. Мы договариваемся, что я схожу к Софье – она жила одна – осмотрюсь и подойду сюда к концу рабочего дня. Светлость отдаст ключ охране, и мы вместе вернемся домой.

Вернемся домой! Как же!

Хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах.

Я вспоминаю эту крылатую фразу, когда поднимаюсь в подъезд Софьи-Чацкого, открываю ключом ее дверь… и понимаю, что в квартире уже кто-то есть.

Глава 8

Софья снимала жилье на Петроградке. Светлость успел рассказать: арендная плата внесена за год, хозяева живут в Москве и приедут неизвестно когда, так что квартира стоит пустая. Пожалуй, мне следовало предположить, что сюда может наведаться кто-то еще, но вероятность, что этот «кто-то» заявится сюда одновременно со мной, была ничтожно мала! Но не равна нулю, к сожалению.

Открыв дверь ключом, я захожу в коридор. Прям – светлая кухня, направо – наверно, спальня, налево – ванная и уборная. Светлые обои, высокие потолки, на полу фигурный паркет, на вешалке неубранное на зиму девичье пальто. В прихожей пахнет духами и чем-то свежим, как будто квартиру недавно проветривали – и это уже повод насторожиться.

А повод номер два – это звуки из спальни. Тихие, но вполне определенные: кто-то роется в плотно набитых ящиках.

Вот кто это, интересно?

И что это тут за обыск? Полиция? Не похоже. Они не ходят осматриваться в одиночку.

Я осторожно подхожу ближе, паркет скрипит под ногами… и звуки в спальне стихают.

Достаю пистолет, снимаю с предохранителя… и слышу звон бьющегося стекла.

Из спальни вдруг вылетает что-то блестящее – и я успеваю закрыться руками, но не отстраниться.

Ах, сволочь!

Распоротое пальто и мгновенное ощущение боли – как раскаленный утюг, прижатый к руке и ребрам.

Я стискиваю зубы, чтобы не вскрикнуть, и чудом удается не уронить пистолет. Вот что это было? Точно не огнестрел. И нож по такой траектории не летает.

Нет времени думать! Рукав пальто мгновенно пропитывается кровью. Как глубоко задел, сволочь! Почти не чувствую боль, но кровь нужно остановить.

Вода, иди сюда, нет, вода, куда ты пошла?

Я останавливаю кровь магией, но после этого накатывает слабость, и нужно прислониться к стене, чтобы не упасть.

Сползаю вниз, понимая – что-то не так. Кровь снова течет, несмотря на магию, и я чувствую, как промокает пальто. Кажется, я что-то читала… мы изучали…

В глазах темнеет, магия жжет вены, и тяжело вздохнуть. Надо сосредоточиться. Я – маг воды, и нам говорили…

Меня отвлекают шаги. Из спальни кто-то выходит. Высокий мужчина. Дешевая черная дубленка, светлые волосы под старой шапкой, голубые глаза. Но не прозрачные, как у Степанова, а стеклянные. Глаза-пуговки.

– Эй?

Мужчина трогает меня за плечо, опрокидывая на пол. От лужи крови на полу валит пар. Что не так с магией, что не так с кровью, что не так с водой?

Нет времени.

В руке незнакомца что-то сверкает. Я мигом вспоминаю про пистолет. Мужчина не успевает ни напасть, ни отшатнуться. Заносит надо мной руку – поздно. Гром выстрела, вспышка, крик, тяжело рухнувшее тело.

Мелькает странная мысль – а если это гражданский? Профессионалы не говорят жертвам «эй»! И они не скулят на полу, пытаясь отползи подальше от раненой девицы.

Но думать некогда, я сама могу истечь кровью. Надо сосредоточиться! Надо вспомнить!

В памяти откликается короткий курс по ранам из этого мира. В моем-то все ясно: из раны нельзя вытаскивать нож, это только ухудшит ситуацию.

Но как же я, дура, забыла, что этот совет не годится, когда ты – маг воды? Не помню, с чем это связано, вроде с контролем над даром. Не важно. Я спешно распахиваю пальто, ощупываю рану, нахожу инородный предмет. Не нож и не пуля – что-то гладкое, острое, хрупкое. Хватаю, тяну, режу пальцы и наконец отбрасываю в сторону.

Но это не все.

Вода, ну теперь идем.

Я заглядываю в воду, я становлюсь водой. Чуть-чуть усилить поток, пусть унесет все лишнее. Промыть рану. Главное – не отключиться. А потом вернуть воду в тело, заставляя кровь в ране густеть.

Невероятно. Невозможно. И действенно.

Кровотечение останавливается, но первый шок успевает пройти, и я снова чувствую боль.

Впрочем, плевать. Мне нужно взглянуть, что же там с нападавшим. А то он затих. О том, как позвать на помощь, подумаю позже. Ползу к лежащему на полу телу. Перед глазами прыгают пятна: дубленка, чужие светлые волосы, шапка, кровь… и выпавший из разжавшихся пальцев осколок стекла.

Стекло?

Это странно.

Мне хочется смеяться, пусть это и больно. Но я беру себя в руки, ползу к нападавшему, ищу пульс. Живой, но в отключке. Ранен в бедро, пуля не затронула кость, но пробила мышцы. Кровь? Ее не так много, чтобы заподозрить повреждение крупных сосудов.

Я обращаюсь к дару, и кровь откликается – его, не моя. Промыть рану. Я чувствую каждую капельку влаги, поэтому это легко – особенно когда не со мной. От слабости я теряю концентрацию, и кровотечение останавливается не с первого раза. Но все-таки останавливается. Как, все-таки, повезло мужчине, что он в отключке!

Теперь – звать на помощь. В подъезде нет консьержки, так что надо добраться до соседней квартиры.

Но сил ползти нет. И холодно.

Так холодно, Господи, почему так холодно?..

Глава 9

Я, кажется, все же теряю сознание.

Потому что в глазах темнеет, а в следующую секунду я отчего-то обнаруживаю себя на руках у Степанова.

– Тише, Оленька, сейчас вам помогут, – шепчет светлость.

Я изворачиваюсь, чтобы взглянуть ему в лицо, и это движение отдается болью. Степанов спокоен и собран, глаза прозрачные, как горная вода. Вот только ее слишком много, этой воды. Еще чуть-чуть – плотину снесет, и горное озеро выйдет из берегов.

– Там… еще раненый, – вспоминаю я.

– Я видел, – ласково соглашается Степанов. – Видел, Оленька.

И я уплываю под не вполне цензурные уточнения светлости, что именно он видел с такими вот ранеными и где.

Чуть позже, уже в больнице, я узнаю, что Степанов решил сходить за мной на квартиру к Софье, не дожидаясь конца рабочего дня. У него планировалось совещание, но у императора появились какие-то срочные дела, так что светлость ушел раньше.

Потом он даже не мог внятно объяснить, почему не вернулся к себе в кабинет и не занялся решением обычных вопросов, как поступал в другие дни. Вроде бы от долгого ожидания в замкнутом помещении в компании дымящего как паровоз министра здравоохранения и санитарного дела Федора Васильевича Вербицкого у него разболелась голова, и он решил выйти на свежий воздух. Планировал дойти до квартиры Софьи, посмотреть, как у меня дела с обыском, и вернуться в Зимний. Надо сказать, про головную боль светлость забыл очень быстро – когда увидел меня в крови на полу и мужика с огнестрельным ранением рядом!

Повезло, что я не подумала закрыть на замок дверь в квартиру, иначе Степанов вообще не смог бы зайти. И что он не дождался конца рабочего дня, как собирался. Само ранение оказалось не тяжелым, но прорезавший кожу и мышцы осколок оконного стекла повредил крупные сосуды, и я потеряла много крови.

Надо сказать, в какой-то момент я и сама добавила проблем, попытавшись остановить кровь магией. Дело в том, что из бурного прошлого в старом мире я вынесла установку «не вытаскивать инородное тело из раны, чтобы не истечь кровью». Это верно и в этом мире, но не тогда, когда ты – маг воды, и собираешься останавливать кровь с помощью магии. Дело в том, что у раненых контроль над даром ослабевает. От боли и слабости маг плохо понимает, куда направляет силу, а инородное тело – это дополнительная помеха. Когда в ране остался, например, нож, это только усугубляет ситуацию. Поэтому магам воды рекомендуют сначала очистить рану от всего лишнего, и только потом обращаться к дару.

Теорию я знала. Но когда дошло до дела, то, конечно, обратилась к знакомым, привычным, многократно проверенным на практике знаниям из старого мира. И сделала только хуже, потому что из-за куска стекла в ране плохо ощущала воду и не смогла вовремя сообразить, что кровотечение не прекратилось. Ладно, хоть поняла это до того, как лишилась сознания!

Что ж, опыт есть опыт. В следующий раз постараюсь учесть ошибки. А пока мне светит больничная койка как минимум до конца недели. Рана легкая, ее зашили и обошлось, кажется, без инфекции, но нужно наблюдение.

Меня, конечно, сперва настораживает перспектива лечиться без антибиотиков. Как известно, пенициллин впервые был выделен Яном Флеммингом в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, но получить устойчивую форму удалось только перед Второй мировой. В Советском Союзе он появился чуть позже, в тысяча девятьсот сорок втором году. До этого – поставки союзниками по грабительским ценам, конечно же.

К счастью, в этом мире часть подобных проблем закрывает магия. В штате каждой больницы есть маги огня, воды, электричества, а иногда и с более редкими дарами, позволяющими работать с человеческим телом. Так что проблема стоит далеко не так остро, как в нашем мире в это же время. Как известно, в большинстве отраслей магия подстегивает технический прогресс. И все же разработки антибиотиков и в целом лекарств – предмет промышленного шпионажа на самом высоком уровне. Особенно – перед войной.

Но все это, конечно, начинает волновать меня, когда я уже оказываюсь в палате. До этого все как-то смазано. Ощущение реальности возвращается лишь на следующий день: одноместная палата, лекарства, цветы на тумбочке, все нужные процедуры, перевязки, уколы и капельницы, заботливые медсестры и несколько молодых девушек из знатных семей, помогающих тут на добровольных началах.

И, конечно, Степанов, появляющийся в палате в приемные часы со словами:

– Ольга Николаевна, простите, что не в окно!

Это очень смешно, и пару секунд я просто лежу головой на подушке и веселюсь. Потом светлость подходит ближе, и я беру его за рукав больничного халата, наброшенного поверх черного пиджака. Мне хочется, чтобы он сел рядом, на край кровати.

– Как вы себя чувствуете, Оленька? – мягко улыбается Степанов. – Знаете, я решил, что больше не буду поднимать тему безопасности. После этого с вами вечно что-то случается. В прошлый раз, помню, вы наткнулись на маньяка.

Я убеждаю светлость, что мне не так паршиво, как можно подумать по виду. Главное – не вставать и не делать резких движений.

Степанов гладит мои пальцы, рассказывает про вчерашнее, про новости, про прогнозы врачей. Он, оказывается, информирован о моем состоянии еще и получше меня.

Светлость рассказывает, что Славика и сестер с директрисой приюта, задержавшихся в Петербурге из-за смерти Марфуши, ко мне пустят завтра. А сегодня его озадачили новостью, что к нам едет осиротевшая коза кормилицы. Якобы квартирная хозяйка Марфы уведомила Славика, что отправила живность с каким-то знакомым цыганом, подрабатывающим перевозкой лошадей.

– То есть мы еще можем надеяться, что коза не доедет?!

– Боюсь, Ольга Николаевна, нам не стоит недооценивать угрозу! – веселится светлость. – В прошлый раз, как вы помните, она все же доехала. А у меня в квартире и без того мумия посла и изобретатель Калашников, так что… О, кстати! Я совершенно забыл рассказать! С чего начать?

Что у нас делает Калашников, я, в принципе, знаю – он и собирался приехать. Но сегодня утром выяснилось, что у него какие-то накладки с жильем, и нужно где-то перекантоваться с месяц. Светлость поселил его у нас с прицелом на мою выписку. Пару недель мне, скорее всего, потребуется ограничить физическую активность, и в это время как раз можно будет заняться нашими с Калашниковым оружейными проектами.

А мумию Освальда Райнера подбросил нам лично Его Императорское Величество Алексей Второй!

– Знаете, Оленька, когда я увидел вас в луже крови… в общем, это было не самое приятное зрелище, и я, возможно, повел себя слишком импульсивно, – осторожно начинает светлость. – Когда вас забрали в больницу, я вернулся в Зимний и подал прошение об отставке. Это был совершенно глупый эмоциональный поступок, и я довольно скоро об этом пожалел. Но Его Величество успел об этом узнать, забрал прошение у моего министра, порвал и вернул со словами… некоторыми обидными, но, в сущности, справедливыми словами. Но и я, собственно, тоже не молчал. А сегодня утром он зашел, сказал, что понимает мое эмоциональное состояние и не сердится, и, конечно, желает вам выздоровления. Но разговоры об отставках ему не нравятся, и чтобы подобные мысли больше не приходили мне в голову, он считает необходимым в наказание перепоручить мне хлопоты с отправкой мумии Освальда Райнера в Лондон. И вот на днях ее доставят.

– Так, а она разве еще не…

– Простите, Ольга Николаевна, я же совсем забыл!..

Светлость рассказывает: если сначала Алексей Второй действительно хотел отправить мумию посла в Британский музей, то из-за сопротивления «иностранных коллег» он к этой идее немного остыл. Сказал: ладно, коллеги, забирайте просто так и распоряжайтесь по своему усмотрению. Про эту часть истории я, кстати, слышала незадолго до свадьбы.

Но сейчас выясняется, что есть и вторая часть! Светлость хотел поделиться, но после свадьбы это забылось. Оказывается, британское посольство, выбивая по дипломатическим каналам передачу мумии безо всяких оскорбительных условий, почему-то предполагало, что доставку обеспечит Российская Империя. Но Алексей Второй заявил, что казна не выделит на господина Райнера ни рубля. Хотите забрать? Прекрасно, мешать не будем, но везите к себе своими силами и за свой счет. Британская корона посчитала бюджет этого предприятия и решила, что не готова тратить такие суммы на пойманного «на горячем» шпиона. Доставку мумии переложили на родственников, но немногочисленная родня у Райнера тоже пока не горит желанием его забирать.

– …а специфическое чувство юмора Его Величества мы все прекрасно знаем.

О да. Что есть, то есть. Это заметила даже я, хоть и не сразу. Как человек император, в принципе, не злой, но одолевавшая с детства тяжелая болезнь не могла не оставить свой отпечаток. Ситуация с мумией его явно забавляет. Я рискую предположить, что платить за доставку царь уже не хочет принципиально, бросать труп, хоть и врага, будет как-то не по-христиански, так что придется либо тихо похоронить его в Петербурге, либо устроить второй акт Марлезонского балета с названием «Ольга, Степанов, мумия Райнера и коза».

– Возражения насчет мумии, как я поняла, не принимаются? – улыбаюсь я. – О, кстати! А что с типом, которого я подстрелила? Он выжил? Его допросили?

– Жив, в сознании, но состояние тяжелее вашего, – отвечает светлость. – Кстати, вы ни за что догадаетесь, кто это.

– Кто? Пощадите, Михаил Александрович, мне лень думать!

– Это господин «Г.»!

Глава 10

– Представите себе, Ольга Николаевна, вы наткнулись на того самого господина «Г.» из дневника Софьи, – рассказывает светлость. – Его зовут Григорий Волчанский. Кстати, вы же читали не полностью? Выборочно?

– Конечно не полностью, нужны мне эти баб… дамские сопли! Я только про вас там искала, и все.

Светлость смеется, подносит мою руку к губам. И продолжает:

– Знаете, если бы вы изучали дневник Чацкого чуть пристальнее, то обратили бы внимание на уникальный дар управления стеклом у господина «Г.». У меня осталось впечатление, что это единственное достоинство господина Волчанского, если не считать того, что он красив, как Аполлон Бельведерский. Ну зачем, Ольга Николаевна, так на меня смотреть? Я не нахожу этого господина красивым, это просто цитата!..

Аполлон Бельведерский, ну надо же! Степанов улыбается, рассказывая про редчайший дар управления стеклом: таких магов в стране не больше десятка. А я вспоминаю глаза-стекляшки господина «Г.» за пару секунд до того, как он поймал пулю. Пустые, невыразительные глаза-пуговки.

– Кажется, под Петербургом есть такой дворец: Бельведер, – вдруг вспоминаю я.

– Недалеко от Петергофа, – уточняет светлость. – Скандально известное место. Александр Второй изволили приглашать туда Екатерину Долгорукову. Хотите там побывать?

Мы отвлекаемся от темы и чуть-чуть обсуждаем дворец: Степанов рассказывает, что сам дворец в казне, а из соседней пристройки для слуг сделали пансионат. Туда даже можно будет съездить, если мне захочется отдохнуть от зимнего Петербурга. Правда, с козой и с мумией наверняка не возьмут.

Планировать отдых со светлостью очень приятно. Греть в его руках зябнущие после потери крови пальцы – тоже. Но все же приходится возвращаться к теме сомнительного господина «Г.» и его неясных намерений. Сегодня утром, например, только что очнувшийся после операции Григорий клялся, что не планировал на меня нападать. Это, якобы, получилось случайно!

– Господин Волчанский заявил, что пришел забрать свои вещи. Ключ ему оставила Софья, так что проблем с доступом в квартиру не возникло. Он рылся в шкафах и услышал, как кто-то заходит. А вы, Ольга Николаевна, очевидно, услышали уже его и достали пистолет.

Светлость не спрашивает, а рассказывает. И я киваю: так и было. Рефлекс у меня такой, что ж поделать! Но оказалось, что Григорий Волчанский использовал дар стекла, чтобы заглянуть в коридор с помощью карманного зеркальца. Ракурс был неудачным, и рассмотреть он смог лишь то, что человек в коридоре вооружен. «Г». страшно перепугался, разбил окно и запустил в меня заостренным осколком стекла. После того, как я затихла, он рискнул выйти – и очень удивился, увидев на полу незнакомую девушку в луже крови.

– Господин «Г». утверждает, что собирался оказать вам, Оленька, первую помощь. Но вы – какая жалость! – его подстрелили!

Не верю я в эту первую помощь. Нисколько не сомневаюсь, что этот тип с удовольствием прошел бы мимо! Если, конечно, не решил бы добить.

Задумчиво поглаживающий мои пальцы Степанов, кажется, считает также. Только от комментариев он воздерживается. В прозрачных глазах не спокойствие, а холодная отрешенность. Где сейчас светлость? На кладбище?

– А «Г». не сказал, какие именно вещи он хотел взять? Компромат на себя искал?

Светлость возвращается в реальность:

– Когда я разговаривал с господином Волчанским, он утверждал, что пытался найти свои письма. Боялся, мол, что они могут попасть не в те руки. Сам я, конечно, подумал про дневники, но ничего подобного у раненого не оказалось. А знаете, что при нем было? Я это переписал!..

Степанов лезет под халат, достает из кармана пиджака бумажку и выразительно зачитывает: три золотых браслета, четыре цепочки, три пары сережек, одно серебряное колье, шесть брошек с янтарем и эмалью, пять золотых колец и одни мужские запонки. Надо ли говорить, что у меня в голове это читается как «три магнитофона, три кинокамеры заграничных, три портсигара отечественных, куртка замшевая… три»?

Но ситуация, конечно, пахнет не очень. Ясное дело, «Г». сейчас начнет утверждать, что все это куплено на его деньги. Но грабить покойницу?

– Он заявил, что планировал подарить драгоценности мертвой Софьи своей жене, – тихо рассказывает светлость. – Сказал: не пропадать же добру. Знаете, я почти захотел дать ему в морду. Но, во-первых, я не могу поднять руку на раненого, а, во-вторых, получится, что я вступаюсь за Чацкого. А с чего бы? Да и противно, знаете, пачкать руки. Но за вас, Оленька, он, конечно же, рассчитается. Само собой, если выздоровеет. А пока ему нужен уход, и я настоял, чтобы в больницу вызвали его жену.

– И рассказали ей про Софью и драгоценности?

– Конечно, Оленька, как же без этого? Бедная женщина должна знать, из-за чего именно ее супруг здесь лежит.

Глава 11

Следующая неделя проходит в больнице. Если в первый день ко мне зашел только Степанов, то потом, когда мне становится лучше, начинается сплошная дипломатия.

Для начала в моей жизни появляется изобретатель Михаил Калашников. лохматый молодой человек с чуть раскосыми глазами Калашникова приводит светлость, и если к Степанову он неизменно относится с пиететом, то по отношению ко мне этот пиетет быстро пропадает. Дело в том, что до этого мы не особо виделись лично. Да, он знал, что есть вот княгиня Ольга Черкасская, которая ждет от него автоматическое стрелковое оружие, но, как выяснилось, представлял меня старше лет на пятнадцать. А тут девица лет двадцати с небольшим, скверно разбирающаяся что в оружии, что в инженерном деле, но придумывающая какие-то странные проекты!

Разочарование написано у него на лице, и мы ругаемся сходу. Потом миримся на фоне того, что делать общее дело-то нужно – а потом снова ругаемся. Спорим до хрипоты, и от изобретателя перепадает даже вернувшемуся спустя три часа Степанову:

«Ваша жена!.. Да ваша жена!..»

Дальше следует загадочная претензия, что я не умею чертить, и что почерк у меня едва ли не хуже, чем у самого Калашникова.

Светлость смеется, предлагает найти в помощь изобретателю какую-нибудь девицу-чертежницу. Калашников уходит, чтобы на следующий день вернуться с толстой стопкой чертежей и книг по оружейному делу. Я изучаю это в свободное от лечения и других посетителей время, снова вникаю в особенности производства, снабжения, обучения солдат и прочего, прочего. Контуры того, что предстоит сделать, вырисовываются еще отчетливее, чем когда я впервые подняла вопрос об автомате Калашникова. Мало что-то изобрести, нужно еще внедрить это в производство, наладить стабильный выпуск изделий, обучить солдат. Время, деньги, усилия!

Но сначала – чертежи. Нам нужен рабочий прототип.

В ходе бурных обсуждений я создаю АК-47 из воды, сняв и растерзав капельницу – но всем плевать. Калашников не спрашивает, откуда у меня такие идеи, его интересует само изделие. Светлость приходит на стадии «я думаю, куда спрятать останки капельницы», и в его прозрачных глазах так много зашкаливающего восторга, что обязательно надо сначала поцеловать. И счастья в этой секунде кажется больше, чем в день нашей свадьбы.

Калашников к концу недели все же переезжает в ведомственное общежитие при Петербургском танковом заводе, куда его пригласили на работу. Светлость слегка недоволен, что останется вдвоем с мумией, которую успели ему передать, и рассказывает, как господин Райнер надоел ему при жизни. Доставку на родину он, конечно, организует, но в связи с логистическими трудностями мне, кажется, все же предстоит пару дней в квартире с мумией после выписки.

Кроме Калашникова и Степанова ко мне еще заглядывает Славик, рассказывающий то про учебу, то про то, как взял на себя организацию похорон Марфуши. С этим делом ему немного помогает светлость, но в основном все сам. Хоронить кормилицу планируют уже после моей выписки.

Еще приходят сестрички с директрисой пансиона. Девочки в ужасе от перспективы лишиться еще и сестры, и я долго успокаиваю их, обещая, что все будет в порядке, и Славик со светлостью меня защитят. Но директриса все равно оказывается в слезах, особенно после того, как я осторожно говорю, что девочкам, наверно, лучше перевестись в какой-нибудь другой, закрытый пансион. А то мало ли, кому и для каких дел придет в голову использовать сестричек в следующий раз.

И тут выясняется, что место Марфуши в нашей семье пустовало недолго! Директриса пансиона – какая-то дальняя родственница по линии Черкасских, кажется, со стороны моего покойного деда. Причем непризнанная, от внебрачной связи. Что ж, девочкам приходится подождать в коридоре, пока я выясняю, а не с этим ли связано их нежелание уезжать из пансиона, да и в целом негативный настрой к семье Реметовых-Черкасских! Прямо это, конечно, никто не подтверждает, но я провожаю директрису с мыслью, что в моей жизни слишком много бразильского. На деньги женщина не претендует, лишь на общение с девочками, но проверять все равно придется. А главное, я ведь ее уже проверяла, когда только возглавила род: ничего подозрительного не нашла, но такие подробности от меня, к сожалению, ускользнули. Что ж, придется выстраивать отношения и с ними. С другой стороны, если там все нормально, проблему с девочками это частично снимает, а директрису, наверно, в перспективе можно будет принять в род.

После личных проблем всплывает общественное. В перерывах между общением с Калашниковым, Славиком, сестрами, директрисой ко мне бегает жена господина «Г». и всячески умоляет заявить в полицию, что я-де не имею к нему претензий! Или хотя бы подождать, пока она не оформит развод! Женщина больше не желает иметь с ним ничего общего, но боится у детей – их двое – останется запись об отце-уголовнике!

Степанов мрачно предлагает аннулировать запись об отцовстве вообще, но с планом прощения «Г». не согласен категорически, и жене Волчанского в конце концов приходится с этим смириться. Сам «Г». медленно выздоравливает через два этажа от меня и, очевидно, записывает светлость себе во враги. «Что ж, Оленька, пускай становится в очередь. Там уже много таких, обиженных». Что сказать? Позиция светлости для меня, конечно, важнее, чем мнение «Г». и его жены.

Все эти события, споры, визиты захватывают водоворотом, и лишь когда я выписываюсь, ненадолго наступает покой.

Глава 12

– Ольга Николаевна, поздравляю! – констатирует светлость примерно спустя неделю после моей выписки. – Мы наконец-то избавились от господина Райнера! Вы там не передумали насчет отдыха?

Нет, конечно. Я все еще хочу в пансионат, эта мысль мне понравилась. Светлость вроде как ненадолго отпускают, так что можно будет съездить. Жаль, что полноценный отдых еще долго не светит – Степанов до сих пор разбирает дела после ссылки.

Последние несколько дней у нас были плотно заняты мумией, козой и родственниками. Даже Калашников почти перестал заходить – заглядывал, оставлял мне чертежи и книги и убегал.

Проблема с родней отняла больше всего сил. Отпели и похоронили Марфушу, отправили поездом сестренок обратно в ростовский пансион. Новоявленную родственницу тоже проверяли, как могли, но не нашли ничего подозрительного. Она вернулась в Ростов вместе с девочками, обещала писать. Я на всякий случай связалась с Елисеем Ивановичем, который уже вернулся в Горячий Ключ, и попросила его держаться настороже.

Потом в нашей жизни появилась коза. Цыгане оказались обязательными, доставили живность в Петербург в самые короткие сроки. Первой мыслью было вернуть козу в Горячий Ключ, но старые хозяева забирать ее отказались. У бабушки, державшей ее до Марфуши, серьезно ухудшилось здоровье, и ей стало не до животных. В итоге мы со светлостью приняли решение «осчастливить» козой директрису пансиона. Ну а что? Не следовало говорить нам, что мы ничего не понимаем в домашнем хозяйстве, и что коза – это не только ценный мех… в смысле, коза – животное умное и полезное, и что она взяла бы ее в живой уголок пансиона, если бы не боялась проверок от профильных министерств.

К несчастью для директрисы, при этом присутствовали не только мы со Славиком, но и Степанов. Согласование с нужным министерством было получено уже на следующий день, еще через день организовали отправку козы, и еще два дня потом светлость ходил и возмущался, что серьезные вещи приходится пробивать и согласовывать месяцами, но стоило рассказать про мумию и козу!..

Проблема с господином Райнером, кстати, решилась последней. Его никак не хотели забирать и пересылать в Лондон, и несколько дней гроб с высушенным телом стоял у нас в коридоре в состоянии готовности к отправке. Мне, если честно, он совершенно не мешал. Неудобство от необходимости обходить гроб по пути от вешалки до кухни было несопоставимо с тем, что пришлось вынести от Райнера при его жизни. Живущий на съемной квартире Славик, заглядывая к нам в гости, настойчиво предлагал использовать мумию как вешалку, и каждый день светлость, кажется, был все ближе к тому, чтобы согласиться.

И сегодня наконец-то свершилось!

Мы с Калашниковым сидели за чертежами, третируя приставленного к нам мага по металлу, призванного ускорить процесс изготовления опытного образца, как вдруг в квартире появился взъерошенный Степанов с четверкой подсобных рабочих. Они схватили гроб и исчезли часов этак на шесть.

За это время мы с изобретателем успели довести мага по металлу до нервного тика, и тот сбежал, потом я выставила Калашникова на свидание с какой-то девицей-чертежницей и уже почти начала беспокоиться насчет светлости. Но обошлось: тот вернулся со стопкой исписанных таможенных документов и первые двадцать минут за чаем рассуждал на тему «да мумии проще вывозить из Каира».

Потом мы все-таки немного планируем отдых в Петергофе. Всего неделю – дольше не получается. А потом светлость говорит:

– А теперь, Оленька, когда мы наконец-то избавились от всех лишних персон – Калашников не в счет, вы знаете, я ему очень симпатизирую – можно заняться действительно важными вещами.

– Ничего не имею против, Михаил Александрович, – я понижаю голос до шепота и стаскиваю с него пиджак.

– Строго говоря, под «важными вещами» я имел в виду немного другое, – вспоминает светлость, обнимая меня чуть позже. – Это касалось заговора. Помните, мы обсуждали вопросы наследования в доме Романовых?..

О, это я помню. Мы решили, что после ликвидации Софьи заговорщики попытаются затаиться, и нам лучше усыпить их бдительность – не предпринимать активных действий хотя бы пару недель. В это время мы переключались на домашние хлопоты – и теперь пришло время вернуться к делу.

– Завтра я получу актуальный список наследников Алексея Второго, заверенный Геральдической палатой. Его Императорское Величество обещал принести. Он как раз получил новый после того, как я выбыл из его рода и ушел в род Черкасских.

Светлость ласково перебирает мои волосы. Я уже давно разобралась, что вопросы принадлежности к роду и кто там глава, его практически не интересуют. На внутренние интриги аристократов ему тоже плевать. Другое дело – заговор. Степанову очень хочется выяснить, кто же из дорогой родни убивал его жен и желал использовать его против царя.

– Завтра вы увидите список своими глазами, и многое прояснится, – спокойно продолжает светлость. – Помните, я рассказывал, как после событий тысяча девятьсот семнадцатого года царь изменил закон о престолонаследовании и ввел наследование по утвержденному списку?

– Да, но нас отвлек визит рыдающей жены «Г»., и вы не успели объяснить, как получилось, что вы оказались так близко к трону.

– Тут будет небольшая экскурсия в историю, Оленька. Вы когда-нибудь слышали про так называемую «великокняжескую фронду»?..

Я честно пытаюсь сообразить, но вспоминается только «фронда принцев» во времена Мазарини. Светлость рассказывает: во время династического кризиса тысяча девятьсот семнадцатого года несколько великих князей вошли в оппозицию к Николаю Второму. Им не нравилось растущее влияние Григория Распутина, они требовали отстранить от управления страной «царицу-немку» и ввести «ответственное правительство», дошло до письменных требований – а стоит ли упоминать, какие слухи они разносили в свете? Царь не выдержал демарша и выслал Николая Михайловича, Дмитрия Павловича, Андрея Владимировича и Кирилла Владимировича из Петербурга. А когда кризис миновал, все поддержавшие фронду великие князья включались в список наследников престола начиная с конца.

– И вот, Оленька, я считаю, что это кто-то из тех, кого Николай Второй отодвинул в хвост очереди двадцать с лишним лет назад. Или даже из их детей. Они обижены, уверены, что заслуживают большего, и, главное, они не хотят революции и готовы ждать.

Глава 13

Заверенный в Геральдической палате список императорских наследников светлость приносит следующим вечером – с рассказом о том, что Алексей Второй тоже поддерживает версию с «фрондой обиженных». Во время кризиса тысяча девятьсот семнадцатого года он был подростком, но впечатления от всех событий у него остались незабываемые. Как и у всей Российской Империи, собственно.

Революции не случилось, страна чудом удержалась на пороге гражданской войны, Первая мировая война продлилась на два года дольше, мы заключили мир на скверных условиях и потеряли в территориях, включая ту же несчастную Финляндию.

Политический кризис привел к отречению императора в пользу сына. На троне оказался тринадцатилетний цесаревич Алексей, регентом стал младший брат Николая Второго, Михаил.

Отрекшийся от престола Николай Второй скончался от инсульта в тысяча девятьсот двадцать четвертом году. Вдовствующая императрица Александра Федоровна удалилась в монастырь, в Марфо-Мариинскую обитель. Бабушка Алексея Второго, Мария Федоровна, прожила еще четыре года и умерла в тысяча девятьсот двадцать восьмом году. Сестры царя замужем и живут за границей, кроме старшей, Ольги.

Сейчас Алексей Второй женат на Илеане, дочери короля Румынии Фердинанда Первого. У них три дочери, но наследника мужского пола все еще нет. Императрице Илеане Румынской почти тридцать лет, третья дочь родилась семь лет назад. Две следующие беременности императрицы закончились выкидышами, и ходят слухи, что она больше не может иметь детей. Что, собственно, и позволяет заговорщикам из семьи Романовых питать всякие сомнительные надежды.

Что касается наследования, то за несколько месяцев до отречения от престола Николай Второй отменил Акт о престолонаследии, принятый еще в тысяча семьсот девяноста седьмом году Павлом Первым, и утвердил новый порядок под предлогом приведения его в соответствие со Сводом Законов Российской Империи.

Наследование по старому Акту проходило от отца к сыну по старшинству. Если наследников мужского пола не оставалось, то наследовали по женской линии. На престол не могли претендовать лица, не принадлежащие к православной вере, с непроявленным магическим даром, а также потомки от морганатических браков. Легкий, удобный, понятный порядок… для тех, кто учит историю в школе или в институте.

Но что, если у императора рождаются одни девочки? Или наследник погибает? Или следующий в очереди не годится для того, чтобы управлять государством?

Для того, чтобы преодолеть династический кризис, Николай Второй отменил Акт и ввел наследование по списку. В список были включены все представители дома Романовых мужского пола с указанием очередности наследования. Положения о том, что потомки от морганатических браков не наследуют, были отменены. Было установлено, что при необходимости список корректируется указом действующего императора исходя из «заслуг», «образования» и «личностных качеств» членов дома Романовых. В случае, если ближайший претендент погибал или отказывался от престола, наследником автоматически становился следующий по списку. На случай, если наследников мужского пола не останется, был утвержден «дополнительный», женский список.

Что сделал Николай Второй? Первым в списке он поставил сына, цесаревича Алексея. Вторым – брата, Михаила Романова, и его же назначил регентом.

По «старому» порядку за ним наследовал бы Кирилл Романов. Но волей Николая Второго он оказался в самом, самом конце! В конец очереди «переехали» и такие великие князья как Николай Михайлович, Дмитрий Павлович, его отец Павел Александрович, младшие братья Кирилла – Андрей и Борис. Таким образом, все ближайшие родственники Николая Второго, которые могли претендовать на трон, оказались в «хвосте» списка наследования.

По новому указу наследником после Михаила Романова становился великий князь Сергей Михайлович, за ним – князь императорской крови Иоанн Константинович, его братья Георгий, Гавриил и Константин, потом – его сын, малолетний Всеволод. Тут же в списке наследников появился Степанов – его запихнули туда вместе с князем Владимиром Палей. Палей был сыном от морганатического брака, Степанов – незаконнорожденным, но Николай Второй пожелал включить их, чтобы…

– … чтобы щелкнуть по носу своих великих князей, Оленька. Он был добрым, мягким и жалостливым человеком, но тут его чаша терпения переполнилась. Меня для этого, например, специально признали и включили в род. Никто, конечно, не рассчитывал, что я всерьез буду что-то наследовать по этому списку. Но, как видите, кто-то все же решил использовать это в своих целях.

Теперь, двадцать два года спустя, Сергея Михайловича и Иоанна Константиновича уже давно нет в живых. Георгий погиб совсем недавно, пока светлость был в ссылке. Всеволод, сын Иоанна Константиновича, и Владимир Палей стоят в списке после Степанова.

Получается, перед тем, как уйти в мой род, светлость был третьим в очереди на трон. Софья-Чацкий оказалась в шаге от того, чтобы стать императрицей, убедить Степанова изменить список наследования в нужную сторону, а потом отречься от престола.

– Не совсем так, Ольга Николаевна, – улыбается светлость. – Список менять не нужно, у правящего императора сохраняется право отказаться от трона в пользу любого из наследников. Не обязательно следующего по очереди.

Конечно, так даже проще. Но план в любом случае провалился. Срывать свадьбу было бесполезно, и даже мое убийство ничего бы не дало – светлость же ушел в род Черкасских. В отчаянье Софья помчалась в Запасной дворец… и встретила там тех самых «благодетелей». Что случилось потом? Они решили, что план провалился, и захотели убрать уже ненужного исполнителя? Испугались, что Софья расскажет все Степанову? Или она решила их шантажировать? Неизвестно.

Факт в том, что «благодетели» не попали бы на свадьбу Степанова без приглашения. И если сопоставить список гостей со списком обиженных Николаем Вторым великих князей, получится, что мы пригласили к себе почти всю «фронду», а именно:

– Кирилла Владимировича с семейством,

– Андрея Владимировича с семейством,

– Дмитрия Павловича с семейством,

– Николая Михайловича с семейством.

Есть и другие, но начать придется с этих. Поговорить с каждым, выяснить и мотивы, и физическую возможность задушить Софью и отравить Марфушу.

Светлость, кажется, немного даже мрачнеет, осознавая масштаб проблем.

– Ну вот кто бы мог знать? Ольга Николаевна, когда я зову на свадьбу родню, то думаю о том, что они будут развлекаться заговорами и убийствами, в самую последнюю очередь!

Глава 14

– Ну и с кого начнем? Михаил Александрович, у вас есть идеи?

Светлость бросает на меня быстрый взгляд:

– С моих, конечно. Я все равно должен вас им представить.

Он обводит последний пункт в списке – «Николай Михайлович с семейством» – и говорит, нет, шипит, что отсутствие этих прекрасных людей на его свадьбе – не повод исключать их из списка подозреваемых. Потому что они хоть и пожилые, и на свадьбе не были, но убить Софью и Марфу мог их любимый сын, Васенька. Вот его-то алиби и нужно будет проверить в первую очередь.

– Михаил Александрович!..

– Оленька, я предельно серьезен, – щурится Степанов. – Именно с них мы и начнем.

Николай Михайлович – это его приемный отец. Тот самый, который не приехал на свадьбу из-за подготовки юбилею сыночка. Тот, чей подарок на свадьбу светлость планировал пожертвовать в синагогу.

Степанов рассказывал: в семье Николая Михайловича он жил до восьми лет. Потом его передали на воспитание в семью Александра Константиновича и Елизаветы Васильевны, но их нет в нашем списке подозреваемых, потому что они не Романовы, просто друзья семьи.

Вторую приемную семью светлость любит больше всего – и с ними, увы, ему пришлось расстаться, когда отец семейства заразился туберкулезом. Семнадцатилетнего Степанова передали на попечение великому князю Александру Михайловичу, и с этой семьей у них ровные, достаточно доверительные отношения. Во всяком случае, на свадьбе у нас они были. Возможно, их тоже придется проверять, но не в первую очередь.

Потому что следующий после Николая Михайловича – великий князь Кирилл Владимирович. Тот самый, кто должен был занять трон после брата Николая Второго Михаила, и кто оказался в списке наследования первым с хвоста. В нашем мире он, кажется, считался чуть ли не императором в изгнании. Подробностями я, увы, никогда не интересовалась – не думала, что это понадобится. И как! Расследовать заговор против царя в магической Российской империи, в тысяча девятьсот тридцать восьмом году! Нормальному человеку такое в голову не придет.

За великим князем Кириллом идет великий князь Андрей Владимирович. Последний в очереди – великий князь Дмитрий Павлович. Он кажется мне знакомым еще по старой жизни, и светлость, заметив мои колебания, уточняет: Дмитрий Павлович участвовал в покушении на Распутина и был сослан за границу.

И совершенно, как я считаю, зря – Распутин в этом мире прекрасно дожил до наших дней. Убивать его пришлось лично мне!

– А знаете ли вы, Оленька, что Распутин так боялся за свою жизнь, что придумал пророчество о конце империи? – весело уточняет светлость. – Я специально взял текст, для вас! Вот! Тысяча девятьсот шестнадцатый год!

«Я чувствую, что уйду из жизни до первого января», – зачитывает светлость. – «Я хочу сказать русскому народу, папе (прим. Степанова: царю), маме (прим. Степанова: царице) и детям, что они должны предпринять.

Если я буду убит обыкновенными убийцами и моими собратьями крестьянами, ты царь России, тебе не надо будет бояться за своих детей. Они будут царствовать еще много веков. Но если меня уничтожат дворяне, аристократы, если они прольют мою кровь, то руки их будут запачканы моей кровью двадцать пять лет и они покинут Россию. Брат поднимется на брата. Они будут ненавидеть и убивать друг друга, и двадцать пять лет в России не будет покоя.

Царь земли русской, если ты услышишь звон колокола, который скажет тебе, что Григорий убит, знай, что один из твоих подстроил мою смерть и никто из твоих детей не проживет больше двух лет... А если и проживет, то будет о смерти молить Бога, ибо увидит позор и срам земли Русской, пришествие антихриста, мор, нищету, порушенные Храмы Божьи, святыни оплеванные, где каждый станет мертвецом. Русский Царь, ты убит будешь русским народом, а сам народ проклят будет и станет орудием дьявола, убивая друг друга и множа смерть по миру. Три раза по двадцать пять лет будут разбойники черные, слуги антихристовы, истреблять народ русский и веру православную. И погибнет земля Русская. И я гибну, погиб уже, и нет меня более среди живых. Молись, молись, будь сильным, думай о своей Благословенной семье».

– Как колоритно! Получается, если убрать лирику и сократить нытье, – прикидываю я, – получится следующее: если Распутина убьют крестьяне или «обыкновенные убийцы» – кто это? – все спокойно, династия Романовых царствует еще много веков. Если аристократы и дворяне, то начнется гражданская война, а руки будут запачканы в крови двадцать пять лет. А если окажется, что убийство Распутина подстроил кто-то царской крови, то, как я понимаю, будет революция и смена династии?

– Знаете, Ольга Николаевна, я отношусь к этому «пророчеству» с известной долей скепсиса, – улыбается светлость. – Взять хотя бы начало: «я чувствую, что уйду из жизни до первого января». А какого, скажите на милость, года? Письмо было написано в тысяча девятьсот шестнадцатом году. Сейчас – тысяча девятьсот тридцать восьмой, и Григорий Ефимович только недавно изволили умереть! Что за безответственное отношение к собственным пророчествам, Ольга Николаевна? Какое после этого должно быть доверие ко всем остальным пунктам?

Несмотря на скептическую позицию Степанова, мне кажется, что покушение на Распутина сыграло какую-то роль – если не в реальных событиях, то, по крайней мере, в том, как их представляли в народе. В нашем-то мире тему Распутина и царицы не раскручивал только ленивый!

– Сейчас нам с Его Императорским Величеством кажется, что и кампания против Распутина в прессе, и все негативные настроения по отношению к царской семье, которые строились на манипуляциях из-за его близости к царю, были частью заговора кого-то из этой великокняжеской фронды. Дорогие родственники мутили воду, чтобы добиться отречения Николая Второго, но все пошло не по плану.

Знал бы светлость, как сильно «не по плану» пошло все в моем мире! Но говорить об этом, конечно, нельзя, потому что для Степанова это что-то из серии «срочные новости по Рен-ТВ». Да и был ли в моем мире заговор в доме Романовых? Может, и нет! Строго говоря, в этом мире я ни разу не сталкивалась с такой личностью как «Владимир Ульянов»! Наводила даже справки из интереса и выяснила, что таковой числится под надзором как народоволец, но очень, очень далеко от руководящих должностей.

Так или иначе, связь с Распутиным – это достаточно убедительная причина, чтобы включить Дмитрия Павловича вторым.

Порядок получается следующим: сначала мы навещаем Николая Михайловича с семейством, потом – Дмитрия Павловича, потом – Кирилла Владимировича, и наконец Андрея Владимировича. И потом уже разбираемся со всеми остальными.

Глава 15

– Ольга Николаевна, защищайтесь!

Голос Степанова звучит с непривычной резкостью. Светлость в десяти шагах от меня, воротник у черной дубленки поднят, волосы взлохмачены, в прозрачных глазах – льдинки.

И на снегу между нами – барьер.

Я вскидываю руки, обращаюсь к дару: вода, иди сюда! Река далеко, снегопад кончился, но вокруг, на холме, лежит снег. Вода откликается на мой дар, поднимается ворохом вьюги. Снежный элементаль – почти водяной, и я бросаю его против светлости, но…

Медленно.

Слишком медленно!

Степанов обращается к дару быстрее – глаза замерзают, когда он колдует – и вода становится льдом. Это не снег, это град, и он обращается против меня. Ну нет! Отпусти!

Град – это тоже вода.

Лед против воды, мой дар против дара Степанова. Светлость слабее меня как маг, но он то ускользает, то нападает, то перехватывает контроль. И вода обращается против меня.

Шаг вперед, шаг назад, как в танце. Я перехватываю контроль над замерзшим элементалем, но…

– Следите за дистанцией, вы слишком близко!..

Поздно! Вокруг холодает, мороз кусает за щеки.

Тепло ль тебе, девица? Тепло ль тебе, красная?

Я отшатываюсь, рву дистанцию, выхожу из морозного контура. Воздух теплеет, но мало, мало! Светлость не отпускает: стойка, разворот, шаг! Остатки моего элементаля у него за спиной, и я тянусь к ним, заставляю стать водой. Степанов шарахается, даже не оборачиваясь, и вода замерзает, превращаясь в метель.

Столкновение в лобовую: вода против льда, лед против воды!

Все тает, все замерзает, все кружится в вихре. Черная дубленка Степанова давно потерялась во вьюге, а я вообще в белой шубке, и не уверена, что он вообще меня видит, но никто, никто не собирается отступать!..

– … дуэль! – доносится с тропинки. – Надо вызвать полицию, пока они не поубивали друг друга…

Какого черта?! Еще с утра это место было безлюдным! Нам что, в болото залезть?! Я отзываю воду, пурга утихает. Притихшая вода опускается на замерзшую землю ворохом молодого снежка.

Степанов – он, оказывается, был совсем рядом – понимающе улыбается и идет успокаивать случайных прохожих:

– Полиция не нужна, уважаемые! Это не дуэль.

Напротив нас – пожилая семейная пара. Седая женщина в изящной шубке и мужчина в дубленке с тростью. Стоят на тропинке, а это шагах в двадцати, и смотрят на нас. Переживают!

Чуть отдышавшись, я тоже иду к тропинке и становлюсь рядом со Степановым:

– Простите, если заставили вас беспокоиться. Мы здесь на отдыхе, в пансионате. Вон там, возле дворца Бельведер.

Светлость берет меня за руку. В его прозрачных глазах пляшут смешинки.

– Во всяком случае, если Ольга Николаевна решит прибить меня за ненадлежащее исполнение супружеских обязанностей, она использует не магию, а сковородку.

Объяснение оказывается исчерпывающим. Пожилая семейная пара переглядывается и удаляется по тропинке со словами, что они не хотели нам помещать.

Я дожидаюсь, когда они исчезнут из зоны слышимости и шепотом уточняю:

– Но почему «сковородку»? Вы же знаете, что я ненавижу готовить!

– Прекрасно знаю, Оленька, – улыбается светлость. – Но если я скажу, что в меня полетит один из тех прототипов автомата Калашникова, что валяются в нашей квартире, общественность может неправильно понять.

– Вот еще! Ничего в вас не полетит!..

Степанов смеется, обнимает меня, целует в уголок рта. Нет, этого совсем недостаточно! Я прижимаюсь к нему, тянусь к губам, целую не закрывая глаза, любуюсь выражением счастья и нежности на лице дорогого человека.

Да, он все же получил этот недельный отпуск, и мы поехали отдохнуть. Отложили и работу, и расследование, и проекты с Калашниковым. Вариантов было несколько, но мне все-таки захотелось сюда, в пансионат рядом с дворцом Бельведер. Забавно, что сам пансионат, полукруглый и с колоннами, это, по слухам, переделанная пристройка для слуг.

Дворец Бельведер совсем небольшой, двухэтажный, с колоннами по всему второму этажу и статуями возле входа. Сейчас он на реставрации и весь в строительных лесах. Но мы туда все равно залезли, чтобы посмотреть изнутри. Колонны, статуи, уютные небольшие комнаты – все очень скромно и как-то по-домашнему. У входа два постамента со статуями. По словам светлости, это копии скульптур «Укротители коней» с Аничкова моста.

С самого Бабигонского холма открывается прекрасный вид на каскад прудов в Луговом парке. Так, прудами, можно дойти чуть ли не самого Дворцового парка и Большого Петергофского дворца. Мы тоже так ходили – это была долгая прогулка, вечерняя, потому что светлость не хотел бродить по Петергофу в рабочее время.

Прогулки, чтение, разговоры, вкусная еда, всякие лечебные процедуры. Мы ходим в основном на то, где с водой, а остальное пропускаем. Я еще хотела из любопытства на пиявок, но светлость заявил, что совершенно не разделяет этот акт мазохизма, будь они хоть трижды полезны для организма. А смотреть, как эти ужасные пиявки впиваются в меня, для него еще хуже. Я вспомнила, как он возмущался на эту тему еще в Горячем Ключе, и решила не настаивать.

А еще в свободное время у нас вот такие магические дуэли. Дело в том, что с моей учебой образовалась пауза, сначала связанная с тем, что документы пересылали из Бирска, а потом с моим ранением. Перед тем, как уехать в Петергоф, я сходила в институт, и мы договорились, что на занятия я буду ходить с января. Нанимать репетиторов пока не хочется, зато под боком есть светлость с большим дуэльным опытом. Поэтому у нас то вода против льда, то вода против электричества.

Вот и сейчас, оторвавшись от моих губ, светлость начинает объяснять:

– Сегодня мне показалось, что вас подводит чувство дистанции. Такое было и в прошлый раз, кстати, но в этот раз – заметнее.

Я вспоминаю дуэль, Степанова в ледяном вихре, «Морозко», и прошу пояснений. Светлость находит ветку, рисует круги на снегу: его дар, мой дар, дуэльный барьер, рассказывает и показывает.

– У вас очень сильный дар, Оленька. Не хватает только умения и контроля. Вы расходуете силы попусту, но ничего, это все приходит с опытом. А насчет дистанции – мне кажется, вы не всегда чувствуете берега. Вы меряете противника по себе, но это неправильно. Вам нужно понимать, на какой дистанции другой маг контролирует дар. Идеально – выбрать такую, чтобы вы могли зацепить его магией, а он вас – уже нет.

Светлость, на самом деле, не говорит ничего нового. Все это я уже слышала от репетиторов. Но теория – это одно, а практика – совсем другое. Вспомнить, например, тот случай, когда мне пришлось делать ледяной мост через реку Белая возле Бирска. Я расходовала силы неэкономно и потратилась, поймав выгорание. Ну, собственно, для того, чтобы этого не было, нужны тренировки и учителя. И светлость, да. Нужен, очень. Хотя он, собственно, и для других вещей сгодится.

Мы снова расходимся. Ветка вместо барьера, ворох снега, вода. Столкновение магии, вихрь, вьюга! Я рву дистанцию и вслушиваюсь в метель, пытаясь понять, почувствовать.

Слишком близко!

Слишком далеко!

А теперь…

– Прекрасно, Оленька. Запомните это ощущение, – в теплом голосе светлости я слышу улыбку. – Здесь вы еще можете контролировать воду, а я уже не могу достать вас льдом.

Я киваю, и снова поднимается вихрь, и водяной элементаль рвется вперед. Быстро, резко, энергично – но аккуратно, чтобы не причинить вред другому. Светлость не успевает сориентироваться и оказывается мокрым насквозь – это победа.

Потом я сушу его одежду, и мы начинаем заново. Вода против льда, лед против воды, мороз и метель! Шаги, стойка, дистанция, разворот – и черная дубленка Степанова снова теряется в вихре. Разбить его, разогнать! Дыхания уже не хватает, но наплевать! Я обращаюсь к дару и собираю снег, и снова делаю его водой. И снова вперед!

В какой-то момент водяной элементаль становится ледяной стеной… а потом тень, соткавшаяся из снега, оказывается у меня за спиной.

Обнимает за плечи, прижимает к себе, шепчет на ухо:

– Знаете, Оленька, мы с вами уже немного устали. Давайте на сегодня закончим.

Я соглашаюсь. Откидываю голову назад, на плечо Степанова, и закрываю глаза. Чувствую, как он обнимает, как бережно прикасается губами к виску, и мне становится до невозможности хорошо.

– А электричество завтра?..

– Как пожелаете, Оленька, – в тихом голосе я слышу улыбку. – А пока пойдемте домой.

Визуалы. Дворец Бельведер

Вот такой дворец Бельведер. Фото с сайта МО Низинское сельское поселение

Современное состояние, фото Андрея Потапова

Пансионат возле дворца, фото мои с Андреем Потаповым

А вообще, это действующий объект, можно съездить

Глава 16

После короткого отдыха наступает череда визитов. Начинается, по словам светлости, с самого неприятного – с визита к великому князю Николаю Михайловичу, человеку, который с переменным успехом заменил Степанову отца до восьми лет.

Это старший сын великого князя Михаила Николаевича и Ольги Федоровны, внук Николая Первого, двоюродный дядя Николая Второго. Сейчас ему ровно восемьдесят, и он, надо сказать, мало интересует чем-то, кроме бабочек – Николай Михайлович увлекается энтомологией.

Его жена, Есения Петровна, младше на двадцать лет. Она – тоже член Русского энтомологического общества. Они познакомились на почве увлечения бабочками и поженились. Против воли родных, разумеется – Есения даже не была дворянкой, она стала морганатической супругой Николая. Впрочем, в биографии Николая Михайловича был и роман со шведской принцессой Викторией – царь не одобрил этот брак из-за того, что она, во-первых, была католичкой, а, во-вторых, приходилась Николаю двоюродной сестрой. Влюбившись во второй раз, сорокалетний на тот момент великий князь не стал даже спрашивать. Какое-то время ему светила ссылка за пределы страны, но потом гроза прошла. Царь признал брак и даровал молодой супруге княжеский титул.

Детей у пары не было, и император добровольно-принудительно осчастливил их осиротевшим после смерти матери Мишей, незаконнорожденным сыном последнего владельца Константиновского дворца, Дмитрия Константиновича Романова. Но спустя несколько лет, в тысяча девятьсот восьмом году, у них родился и свой наследник – Василий Николаевич. В детстве мальчик часто болел, и родители отдавали ему всю любовь и внимание. Возможно, из-за этого старший, Михаил, невзлюбил маленького. Какое-то время родители надеялись, что дети найдут общий язык, но становилось только хуже. И когда семья приняла решение переехать в Тифлис, Мишу решили оставить в Петербурге, на попечении у друзей. Вот так Степанов и оказался в другой семье.

Сейчас все разногласия в прошлом, и мальчики прекрасно общаются. Михаилу – тридцать пять, Василию – ровно тридцать, оба серьезные взрослые люди, делить им нечего. Степанов пошел на госслужбу, а Вася взял пример с отца, генерала от инфантерии, и избрал военную карьеру.

Эту историю я узнаю за чаепитием в семье великого князя. Живут они в Ново-Михайловском дворце на Дворцовой набережной, и да, это те самые, что не явились на нашу свадьбу. Глядя на них, я все стараюсь понять, к лучшему это или к худшему.

Чай, скатерть, восьмидесятилетний великий князь заводит долгий разговор сначала о бабочках, потом о политике. Я вспоминаю: он был сторонником превращения Российской Империи в парламентскую республику, и да, в молодости его называли «Филипп Эгалите». Или не его, а Кирилла? Надо будет уточнить у Степанова.

Пока светлость мило общается с князем о каких-то реформах десятилетней, что ли, давности, его жена, энергичная и все еще красивая Есения Петровна – «вы можете называть меня просто «Есения», душечка» – отводит меня в другую комнату и начинает агрессивно тыкать фотоальбомами. Там везде Васенька, Васенька, Васенька, а Степанов только на четырех фотографиях: серьезный мальчик с грустными глазами.

Я спрашиваю, какой он был в детстве, и Есения пожимает плечами: тихий, спокойный, почти незаметный. Они тогда жили в Константиновском дворце, и главное, что требовалось от ребенка – поменьше попадаться на глаза. С родным сыном, конечно, так не получилось: Вася нуждался во внимании. Потом выяснилось, что на него дурно влияет сырой петербургский климат, и семейство перебралось в Тифлис. Мишу на время отдали друзьям вместе с Константиновским дворцом, и у них мальчик уже как-то прижился. Так что если мне интересно про детство Степанова, то лучше спросить у Лизы и Сандро.

Есения дает понять, что от меня они, конечно, не в восторге – провинциалка, ни образования, ни воспитания. Но красивая и с деньгами, так что выбор светлости они, в принципе, понимают. Только Миша жен с ними не согласовывает, а просто шлет приглашение на свадьбу. Родители пробовали как-то возмущаться, но получили ответ, что по каждой кандидатуре Степанов спрашивает разрешения лично у императора.

А в этот раз все вообще вышло как-то внезапно. Приехал из ссылки – и сразу жениться! Да еще так невовремя! И на свадьбу пойти смог только Вася. И хорошо, потому что здоровье у Николая Михайловича в последнее время пошатнулось, и переживания по поводу двух трупов на свадьбе ему ни к чему!

Сам Вася, кстати, при встрече не присутствует – он занят в полку. Но с удовольствием пообщается со мной накоротке, например, завтра, когда у него будет увольнительная. А вообще, Васе тоже нужна жена, да. Как там у меня с сестрами? Сын рассказывал, сестры были, целых две.

– Они мелкие, – вежливо улыбаюсь я.

Есения чопорно сожалеет. Нет, я совершенно не понимаю этот петербургский свет! Вот вроде бы только что сокрушалась, что я – провинциалка, а теперь выясняет, нет ли у меня свободных, незамужних сестер!

Какое-то время жена великого князя жалуется, как же тяжело найти достойную невесту ее Васеньке! Вот как я, красивую, с деньгами и умненькую, только не из провинции, а из Петербурга, ну, или, в крайнем случае, из Москвы, и с нормальным образованием, ну и манеры, и все остальное чтобы при ней.

Когда я пытаюсь осторожно вернуть разговор к Степанову и его женам, то слышу ответ: ей, в принципе, плевать, на ком там женился Миша. Хоть на кухарке или на дворничихе! Но кто-то из великих князей переживал, да. Жаловался ее сыну, Васе, что хотел устроить Михаилу брак с другой девицей, а тот возьми и на Ольге Черкасской женись. Кто? Не то Кирилл, не то Дмитрий – она не запомнила. Есении, может, за сам принцип обидно. Вот были же времена, когда за детей великих князей сватали иностранных принцесс! А сейчас всем плевать, это не играет роли даже в наследовании.

Пожалуй, это единственная ценная информация, которую мне удается вынести из этой беседы. А потом мы снова обсуждаем Васю. И Васю. И снова Васю.

А светлость в это время общается насчет бабочек и политики, и еще неизвестно, кому из нас приходится хуже!

Глава 17

Когда мы со Степановым выходим из Ново-Михайловского дворца, светлость кажется рассеянным. Он рассказывает, что этот дворец строил архитектор Штакеншнейдер для великого князя Михаила Николаевича, сына Николая Первого, по случаю его женитьбы на баденской принцессе Цецилии Августе. И что тут еще есть целый посвященный ему музей, четыре комнаты: в них хранится коллекция оружия, рукописи, фотографии, ордена, иконы. Это помимо коллекции бабочек, собранной собственно приемным отцом Степанова. Первую коллекцию в сто тысяч с лишним экземпляров Николай Михайлович передал в Зоологический музей Академии наук. Ну, так с тех пор еще набралось. Но раз уж хозяева дворца не посчитали нужным мне все это показать, то светлость не стал настаивать. Да и визит из-за этого бы затянулся.

По дороге домой – пешком тут недалеко – мы обсуждаем то немного полезное, что удалось вынести из этого визита. Я рассказываю про то, что кто-то из великих князей, оказывается, недоволен женитьбой светлости на мне и хотел подобрать ему другую невесту. Не Софью, хотелось бы знать?

Степанов в это время выяснял о настроениях среди великих князей и тоже не слишком преуспел. У Николая Михаиловича оно за последние лет этак шестьдесят не слишком изменилось:

– Да что он, наговорил мне гадостей про императора, конечно же. Я уже не выдержал, говорю: папенька, да я и получше вас про него все знаю. Я с ним, извините, работаю, а не просто хожу в гости к братьям косточки перемыть. Полезного ничего не вынес, конечно, Оленька.

Я осторожно спрашиваю, какие же там претензии, и светлость с досадой отвечает:

– Они всегда одни и те же: для чего же он сидит на троне, почему еще не решил сразу все проблемы страны, мира и человечества, и почему Петербург еще не вознесен в рай со всеми его жителями, – светлость поднимает глаза к серому небу, видимо, чтобы переадресовать эту претензию туда. – На самом деле он, сколько я его знаю, считает, что стоит устроить в стране парламент по образу Франции, так все эти проблемы сразу решатся. Что ж, это самый настоящий Филипп Эгалите, с той разницей, что революции у нас нет и для полной достоверности его еще не казнили.

Вот только одно дело – быть недовольным, и совсем другое – что-то затевать. А с этим пока неясно, тут разговора с одним великим князем, конечно же, мало. Пусть в тысяча девятьсот шестнадцатом году Николай Михайлович и был главным противником политики Николая Второго среди великих князей и возглавлял «великокняжескую фронду», сейчас он может возглавить только «фронду пенсионеров». Только стоит ли из-за этого сбрасывать их со счетов? Неясно. У них, в конце концов, дети есть, можно их на престол посадить.

– А потом, Оленька, мы стали обсуждать бабочек, это тоже бесконечная тема. Слушал, как в его честь назвали еще какую-то бабочку, уже пятую. Знаете, иногда мне хочется тоже открыть какую-нибудь мокрицу, да пострашнее, и назвать: Porcellio scaber Pater Nicolaus!

Светлость не то чтобы хорошо знает латынь, так что, по-видимому, у него эта идея давно.

Мы возвращаемся домой, поднимаемся в подъезд, заходим в квартиру. Степанов помогает мне снять шубку, устало улыбается, говорит, что все, план по общению выполнен до ближайшего юбилея. Жаль только, Василия не было, с ним придется встречаться отдельно и подробно обсуждать нашу прошедшую свадьбу.

Я говорю светлости, что пообещала Есении встретиться с этим Васей завтра, и вот тут-то Степанов мрачнеет по-настоящему:

– Без меня? Ладно, Оленька, что может случится. Если вам захочется его стукнуть, пожалуйста, не по морде. Чтобы следов не оставалось.

Вот и что это такое? Светлость утверждает, что ничего. И что Василий – хороший, в принципе, человек. И улыбается, конечно. Вот только я уже знаю, как он выглядит, когда расстраивается или злится, и улыбаться тут бесполезно.

Чего, интересно, он злится? По настроению это, наверно, похоже на историю с Аладьевым. Самое начало, когда светлость узнал про визит моего бывшего возлюбленного и услышал, как я бестолково сравниваю ситуацию с «Евгением Онегиным». Но тогда он просто подошел и прямо спросил о моих намерениях. А сейчас?

– Оленька, вы – последний человек, в ком я буду сомневаться, – осторожно говорит светлость. – И нет, я не планирую напрашиваться с вами, и даже не думайте переносить встречу. Не все идиотские страхи нужно поощрять, понимаете? И давайте больше не поднимать эту тему, мне неприятно.

– Как пожелаете. Но вы должны знать, что я люблю только вас, а на остальных мне плевать.

Светлость меня целует, но помогает это ненадолго. После ужина он идет читать на диван в гостиной, но я-то вижу, как он смотрит сквозь страницы и, очевидно, мрачно думает о своих приемных родителях и Васе! Представляет, наверно, как я увижу Василия и про него, светлость, забуду. Хотя мы уже встречались с этим господином на свадьбе и ничего.

– Если вы сейчас же не перестанете об этом думать, я вас укушу, – предупреждаю я.

В знак серьезных намерений я сажусь на подлокотник дивана и кусаю Степанова за плечо.

Светлость вздрагивает, поднимает глаза:

– Не кусайтесь, пожалеете, – с похоронной мрачностью предупреждает он.

А все, поздно! Поезд назад не едет. У меня, может быть, появились планы на вечер! Плечо я целую, чтобы не было больно, но потом снова кусаю: за шею, сбоку. Нежное, чувствительное место. И вот здесь, где кожа над ключицей, тоже очень ничего.

Светлость убирает книгу, щурит глаза. Наблюдает. Наконец протягивает руку, чтобы очертить контур моей скулы, и я чуть-чуть прикусываю его пальцы.

– Ах, вы так!..

Он сгребает меня в охапку, целует, не давая ничего сказать. Я засовываю руки ему под рубашку, стаскиваю через голову. Потом светлость снова хватает, прижимает к себе, страстно целует, забирается под платье. От прикосновений бросает в дрожь, белье летит на пол, я горю от желания. Ладони стискивают грудь, ягодицы, и вот пальцы, которые я кусала, уже касаются меня в таких местах, что любой другой получил бы по морде.

Ласки заставляет меня извиваться от нетерпения, потом я оказываюсь под ним. Быстро, глубоко, и когда я вскрикиваю от наслаждения, мне снова закрывают рот поцелуем.

И первое, что светлость произносит, обнимая меня после всего, звучит как:

– Интересно, как там коза?

Я, может, свалилась бы с дивана, если бы светлость меня не обнимал. Определенно, хорошо, что он уже не думает про родителей, но коза?

– А можно мне как-нибудь пояснить ваш ассоциативный ряд?

Светлость отвечает не сразу:

– Сначала, Оленька, я думал про вас. Про то, что я не знаю никого лучше вас, но не суть. Потом я подумал про господина Райнера: интересно, доехал ли он до родни? И потом, соответственно, про козу. У меня она почему-то очень четко ассоциируется с этим господином.

Я прижимаюсь к нему, шепчу, что насчет козы совершенно точно нужно будет потом уточнить. Главное, не сейчас, потому что пока я хочу просто лежать.

Глава 18

Встреча с Василием у меня проходит в Кронштадте, на Якорной площади у Никольского морского собора. С непривычки приезжаю раньше и трачу свободное время, чтобы осмотреть окрестности: собор, здание Гостиного двора, памятник Петру Первому, многочисленные улочки и прочее, прочее. Погода, конечно, не располагает к прогулкам: холодно, мерзко, снег с дождем летит как будто сразу со всех сторон, и очень легко почувствовать себя революционным матросом.

Возвращаясь к собору, нахожу табличку с датой основания. Читаю, что его строил архитектор Косяков, долго думаю. Хотя, конечно, это я не всерьез. Собор красивый, а с фамилией кому угодно может не повезти.

Василий появляется на Якорной площади в назначенное время, минута в минуту: высокий, широкоплечий, усатый, с военной выправкой. По виду и обхождению этот человек напоминает что-то среднее между Степановым, князем Андреем Болконским и поручиком Ржевским (из-за усов).

Общаемся мы в ближайшей кондитерской. Когда Василий хочет церемонно поцеловать мне ручку, а чуть позже и оплатить счет за чай с пирожными – идея о раздельных счетах для этого мира слишком прогрессивна – я задаюсь вопросом «почему он до сих пор не женат»? Вроде и на маменькиного сынка не похож, что можно было предположить после беседы с Есенией. Да и в целом достаточно приятный человек. Но тот же светлость к тридцати пяти годам успел жениться четыре раза, а здесь что не так? Может, невесты не подходят под высокие стандарты родни?

Но я эту тему, конечно, не поднимаю: лучше осторожно уточнить у Степанова. И ручку для целования Василию не даю, а то мало ли чего. А тот только и рад состроить грустное усатое лицо и сказать, как он сожалеет из-за этой витающей в воздухе напряженности в отношениях между ним и светлостью.

– Вы все от него слишком много хотите, – говорю я, разламывая эклер чайной ложкой. – Михаил Александрович должен быть ангелом во плоти и любить всю родню. Включая, например, вас. Но он ведь не может себя заставить.

Василий отставляет блюдечко для чая, чтобы возразить:

– Что вы, Миша, наоборот, вечно думает, как всем угодить. В семье, на службе. Ему хочется, чтобы его за это полюбили.

– А как надо?

– Быть собой, – пожимает плечами Василий. – Это лучше, чем быть удобным.

Ну вот и что мне с этим сделать? Стукнуть его, что ли? Сидит, сплетничает, как старая баба, да еще и хвалится, что его любят таким, как он есть, а светлость, видите ли, нет! Ну вот бывает так с неродными детьми, но это не повод для снисходительной раздачи советов!

– Знаете, мне что-то вспомнился Достоевский с «Кроткой». Это же там ростовщик не разговаривал с молодой женой, чтобы она сама догадалась, какой он суровый, гордый, великодушный и страдает?

– Забавно, как у вас с ним сходятся вкусы. Миша тоже любит Достоевского. А мне ближе Толстой. А как вам «Господа Головлевы» Салтыкова-Щедрина? Маменька говорила, что в детстве Миша был похож на Иудушку.

– А вот за это, Василий Николаевич, можно и в морду получить!

Я вскакиваю, но за секунду до фингала Вася бросается извиняться и объяснять, что не хотел оскорблять никого высоколитературными сравнениями. Просто желал проверить, что за девица попалась его молочному брату! А то его загадочная влюбленность в молодую княгиню Черкасскую озадачила всю родню еще на стадии помолвки. А потом свадьба – спустя пару недель после окончания ссылки! И уход в чужой род!

Сейчас, после свадьбы, все более-менее улеглось. А вот когда родственники только получили пригласительные, вот тогда-то бурлило и еще как!

Никто из родни ничего не понимал, Его Императорское Величество улыбался в ответ на вопросы, и только Сандро и Лиза говорили, что сын в состоянии сам решать, кого вести под венец – но они и без того поддерживают и одобряют почти каждую его идею, так что их можно и не слушать. Сам светлость только отмахивался от родни, заявляя, что уже все решил, и не позволит семейству пить кровь ни ему, ни его будущей жене.

Когда я спрашиваю, кто был недовольнее всех, Василий отвечает: Кирилл Владимирович и Дмитрий Павлович. Что лично его удивило, потому что ни тот, ни другой не проявляли особого интереса к жизни светлости до этой свадьбы. Дмитрий потом признался, что хотел устроить Степанову брак с другой девицей из числа дальней родни, а вот какой интерес был у Кирилла Владимировича, так никто и не узнал.

– А что за девица? – уточняю я на всякий случай.

Василий отвечает, что как-то и не спросил. Побоялся, что эту девушку начнут сватать ему.

Еще чуть-чуть обсудив родственников, я перевожу разговор на тему погибшей на свадьбе кормилицы. Выспрашиваю все, что могу, стараясь максимально восстановить картину событий, и наконец прощаюсь.

Василий серьезно кивает и предлагает проводить. Отказываюсь, но даже не из-за светлости, а потому, что после беседы я поняла – мне нужна еще одна встреча. И тоже не из приятных!

Вот так вместо дома я еду в больницу – общаться с господином «Г».

Глава 19

До больницы я в итоге не доезжаю. Сначала в красках представляю себе встречу с «Г», которому я, на минуточку, прострелила бедро, потом и с его женой, и в итоге меняю маршрут и направляюсь в Зимний, к Степанову. Пусть лучше светлость поговорит с «Г.» по-мужски! А то ему, раненому, даже по морде не прописать – врачи сбегутся.

Светлость приходится ждать в коридоре – у него совещание. Возвращается он взъерошенным, с таким же взмыленным секретарем, толстеньким сорокалетним Григорием Николаевичем. В руках у обоих по три папки с завязочками, и дверь в кабинет в итоге открываю я – чтобы они ничего не уронили.

– Что? Сходить к «Г.»? – улыбается светлость, складывая все это добро на стол к секретарю. – Конечно, Оленька. Только не прямо сейчас, после работы. Кстати, насколько я знаю, его все же выписали. А что нужно узнать?

Последнюю фразу он уже произносит в кабинете, за закрытой дверью. Степанов доверяет секретарю, но не настолько, чтобы посвящать в наши, можно сказать, личные вопросы.

– Не хвасталась ли Софья родством с Романовыми? А то Кирилл Владимирович и Дмитрий Павлович хотели сосватать вас с какой-то дальней родней. Может, как раз с Чацким.

– Уточню, – обещает светлость. – И у «Г.», и здесь, у девиц в канцелярии. Так, мне сейчас на ковер к моему министру, так что дайте я вас обниму и побегу. Если хотите, можете подождать тут, но это может быть надолго, и я могу вернуться с желанием убивать!

Ждать Степанова я не хочу, и мы решаем встретиться дома. Светлость обнимает меня и быстро целует в висок. Я только и успеваю, что ненадолго прижаться к его зеленому форменному сюртуку, вдохнуть запах знакомого одеколона пополам с сигаретным дымом и констатировать:

– От вас опять пахнет министром здравоохранения!

Светлость смеется. В этот раз он все совещание просидел возле дымящего как паровоз министра здравоохранения и санитарного дела Федора Васильевича Вербицкого. Можно было отсесть, но там открыли окно, и ужасно дует. Выбор у него стандартный: между простудой и головной болью, потому что Степанов не переносит табак.

– Все, Оленька, пора бежать, – светлость снова целует, на этот раз в макушку, и добавляет, – не забудьте рассказать вечером, что там наговорил вам Василий! Мне очень любопытно!

Мы вместе выходим из кабинета. Светлость берет с собой секретаря, но уже без папок, и уходит к министру Дворцового ведомства, а я снова набрасываю шубу, спускаюсь, чуть не забыв забрать у охраны мой любимый пистолет, и направляюсь к Славику – в это время он уже должен быть дома. То есть на съемной квартире.

Брат занят со всех сторон: кроме последнего года в гимназии у него постоянные занятия с репетиторами – нужно осваивать дар. Официально у него, кстати, теперь два дара – фальшивый дар воздуха, «нарисованный» еще Реметовым, и настоящий дар земли. Это потому, что мы до сих пор не решили, как решить ситуацию с фальшивым даром, не создав проблем ни самому Славику, ни тому, кто этот дар нарисовал. Дальнее родство брата с Романовыми пришлось очень кстати – заинтересованные могут порыться в его родословной и обнаружить ту самую Маргариту Ильинскую.

Славик сейчас осваивает дар земли, а дар воздуха мы объявили выгоревшим после событий в Бирске. Это придумал Степанов, обладающий большим опытом в сфере выгорание. «Главное, Вячеслав, не забывайте жаловаться на симптомы», – с улыбкой советовал он. – «А, и еще. Следите, чтобы вам под это дело ничего не подсыпали. Вроде мышьяка».

При виде меня брат отвлекается от учебников, наливает чаю, рассказывает последние новости. Оказывается, вчера он созванивался с Ростовом и целый час общался с сестренками. Добрую треть «эфирного времени» они обсуждали козу! Про преследующий хозяев козы злой рок там никто не знает, и Зорька считается звездой «живого уголка» пансиона – в том числе потому, что она там единственная с документами. Всю остальную живность, рассказывает Славик, они прячут от проверок, а коза числится на балансе пансиона официально, как в моем мире коты в Эрмитаже.

Что еще? У Славика все хорошо. Он потихоньку вливается в местное дворянское сообщество – дружит, например, с Воронцовым. Тот, кстати, передавал мне приветы. А еще про меня вспоминал Боровицкий, с которым брат тоже регулярно созванивается – правда, совсем не в позитивном ключе. Дело в том, что новая невеста Никитушки обладает далеко не сахарным характером. Но каждая его жалоба на судьбу заканчивается патетическим «но это все равно лучше, чем твоя Ольга»!

– Это он еще в полицию не додумался на нее жаловаться! – не выдерживаю я. – Но ты ему не подсказывай.

– Додумался, Олька, додумался, – мелко хихикает брат. – Недавно она попыталась пришибить его сковородкой, и он помчался к Елисею Ивановичу! Тот, говорят, тоже тебя вспоминал, Олька. С нежностью.

Я требую подробностей, и Славик цитирует обиженного Никиту: начальник полиции-де заявил ему, что на Ольгу Черкасскую жалобы были разнообразнее! Побои, фонтан, поджог! А тут? Елисей Иванович сказал, что разочарован, и Боровицкий затаил на него зло!

Глава 20

Пообщавшись со Славиком, я забегаю в институт – нужно кое-что уточнить по документам. Времени уже много, и я возвращаюсь домой. Чуть позже приходит Степанов с новостями насчет «Г.»: ближнего родства с Романовыми тот не припомнил, но Софья как-то хвасталась, что ее бабушка происходила из шведской королевской семьи. Так что или господа великие князья имели в виду другую девицу, либо Василий не так их понял, либо такая родня всех устраивает. В любом случае, это нужно уточнять непосредственно у Кирилла и Дмитрия, а не через третьи руки. Беседа с этими господами запланирована через несколько дней.

В целом беседа вышла доброжелательной. «Г». был вполне расположен к светлости, потому что тот все-таки вызывал ему врача и оказывал первую помощь – и, очевидно, считал, что сотрудничество со Степановым поможет смягчить грозящее наказание. Так что про Софью он рассказывал долго, подробно, но не слишком разнообразно: она, якобы, в принципе относилась к мужчинам с известной долей пренебрежения, считая, что им нужно только одно. Исключение составлял сам «Г»., который по-своему любил ее и жалел. Но вот незадача, ему-то хотелось тихого семейного счастья, а Софья это дело предоставить не могла! Да и денег – это уже добавляет светлость – кормить семью и мечтающего о светской жизни возлюбленного у нее не было.

Поэтому, когда «Г». подвернулась обеспеченная девица из купеческого рода, он тут же потащил ее под венец. Правда, с работы так и не ушел – расставаться с красивой и безотказной Софьей ему не хотелось, а работа в ювелирной мастерской давала удобное прикрытие для адюльтера.

А Софья, что Софья? Они сходились и расходились. Какие-то время у девушки даже были другие партнеры, она собиралась замуж – но не сложилось. Выматывающие обоих отношения длились пять лет. Последний год у Софьи действительно появились какие-то странные проекты: она то с иронией говорила возлюбленному, что, может, скоро тоже обременит себя браком, и тоже из-за денег, то тревожно спрашивала, согласится ли он потерпеть другого мужчину. Неприятно, но года через два «Г». сможет оставить постылую жену и они с Софьей наконец поженятся. Впрочем, сам «Г». считал это обычными бабскими бреднями.

– А почему через два года? – спрашиваю я. – Такой долгий развод?

– Думаю, Оленька, это траур, – звучит ответ светлости. – По церковным правилам его носят два года, по светским – год. После этого можно снова выходить замуж. Видимо, Софья планировала, что все пройдет быстро, и в два года они уложатся и с браком, и с трауром.

Светлость улыбается, а я думаю, что для этого мира такие вопросы вообще-то вполне насущные. Наверно, не стоило показывать свою неосведомленность.

– Надеюсь, до этого не дойдет, но мне бы хотелось два года, – добавляет светлость с легким смущением. – Как Гончарова по Пушкину, а не как Чацкий.

Ага, а Софья уже запланировала траур на год. Понимала, не дура, к чему все идет. Но почему она считала, что выберется из этой авантюрой живой? Это же не логично. Обычно исполнителей подобного убивают – ну, или устраивают из них козла отпущения. Софья-Чацкий казалась неглупой девицей, но почему-то ведь планировала не спешный побег за границу подальше от «благодетелей» и властей, а счастливый брак с «Г.»! Хотя, похоже, к моей свадьбе она прозрела.

Про «благодетелей», рассказывает светлость, Софья упоминала совсем мимолетно. Вроде была там какая-то семейная пара, оказывающая ей покровительство, и изредка они встречались за чашечкой кофе и пирожными. Вот только подробностей «Г.» не знает. В эту часть отношений Софья его не посвящала.

Про светлость она тоже почти не упоминала. Редкие рассказы про работу в канцелярии касались взаимоотношений с другими девицами. Пожалуй, был только один эпизод с похоронным венком, и «Г». оказался посвящен лишь потому, что помог Софье доставить веночек Степанову прямиком в подъезд.

– Кстати, Михаил Александрович! – спохватываюсь я. – А как вы поняли, что это от Софьи? Она подписалась?

Светлость смеется:

– Ольга Николаевна, не стоит недооценивать Чацкого. Она подписалась и в записке поздравила меня с Рождеством. Я сейчас даже жалею, что выкинул этот венок. Знал бы – отправил в Британию вместе с Райнером.

Увы, больше ничего полезного из разговора с «Г.» Степанов не вынес – Софья не информировала возлюбленного о своих планах, да и он сам не интересовался делами.

Глава 21

На следующий день у меня прогулка по кондитерским. Обход начинаю с любимой кофейни Софьи – информацию о ней светлость добыл, когда расспрашивал «Г». Потом еще три вокруг, потом та, что у нашего дома, потом, до кучи, все, что на Невском и в целом в пешеходной доступности от ее дома – в общем, настоящий марш-бросок.

Цепляться к персоналу с фотокарточкой Софьи на предмет «а не сидела ли у вас такая девица» гораздо проще, когда что-то покупаешь. Чаю и кофе я выпиваю чуть ли не литр, а бисквитные пирожные приходится брать про запас, потому что в меня ничего не лезет. Ну ничего, у меня для этого есть светлость, главное, подписывать, какое пирожное из какой кондитерской, чтобы ему было интересно.

В двух кондитерских на меня огрызаются со словами, что не собираются делиться информацией о посетителях, раздавая ее всяким подозрительным девицам вроде меня. Что ж. Такая щепетильность должна быть вознаграждена, и я тщательно записываю адреса, чтобы через светлость передать их куда следует. Не хотят разговаривать со мной – поговорят с компетентными органами. Неудобно, конечно, отвлекать от дел работающих людей, но это все-таки задание Его Императорского Величества, а не моя прихоть.

Но в целом ко мне относятся лояльно: выслушивают, отвечают на вопросы, благо народ у нас добрый и к лишней паранойе не склонен.

В паре кондитерских Софью узнают, говорят, что да, ходила такая девица. «Погибла? На вашей свадьбе? Какой ужас! Подруга, да?».

Тут я мрачно киваю, конечно. Не люблю врать без нужды, но согласиться с тем, что Чацкий была моей подругой, проще, чем объяснять, что в противном случае она делала на нашей свадьбе.

Самый богатый улов, конечно, в «любимой кондитерской» – той, что ближе к дому Софьи. Девушка посещала ее пару раз в месяц, и иногда ее действительно видели в компании супружеской пары. Оба в возрасте, прилично одетые, правда, лица никто не рассматривал. Запомнили только, что на голове у женщины был красный платок.

Что сказать, это в лучших традициях детективов – яркая деталь привлекает внимание, но отвлекает от внешности. Кроме платка, разумеется, никто ничего не запомнил. Возможности взять фотографию царской семьи и тыкать ее под нос официанткам у меня, конечно же, нет. Дело даже не в отсутствии фотографий – добыть их как раз не проблема – а в том, что всех вместе Романовых точно опознают, а мне не хочется смущать народ в Петербурге. Я, может, рискнула бы, появляйся «благодетели» в компании Софьи хотя бы раз в месяц, но увы – их видели слишком редко. Лица точно никто не вспомнит.

Что еще? В кондитерской возле нашей квартиры на Невском вспоминают, как Софья пила чай вместе с Марфушей. Я долго разговариваю с официанткой и вытягиваю подробности: в тот день Софья пришла какая-то нервная, по пустяковому поводу накричала на персонал и мрачно села у окна. Примерно с час она сидела, рассматривая какую-то фотографию, потом вышла и вернулась с пожилой женщиной. Сначала та была насторожена и громко спрашивала, правда ли та «работает с ним», но вскоре оттаяла. Вдвоем они сели за столик, о чем-то беседовали – официантка слышала что-то про «Оленьку», но не придала этому внимания – и наконец рассчитались и разошлись. За Марфушу платила Софья. Поблагодарив официантку вербально и материально, я оставляю ей адрес на случай, если что-нибудь вспомнится.

Когда я встречаю Степанова с работы и пересказываю эту беседу, тот смеется и спрашивает, а на какой вообще результат рассчитывают люди, вопрошающие у других, говорят ли те правду!

– Не знаю, Михаил Александрович. Может, что совесть проснется? Или что человек страшно смутится, и вранье будет заметно по виду? В любом случае, Марфуше это не помогло.

На самом деле, в том, чтобы вот так гулять, есть своя прелесть. Мы никуда не торопимся, спокойно идем домой по Невскому проспекту. Я держу Степанова за локоть и ловлю искры живого интереса в теплых прозрачных глазах.

– Знаете, Ольга Николаевна, мне кажется, Чацкий тогда специально пришла караулить Марфу. Сидела и высматривала ее, ориентируясь по фотографию. Но для чего? Хотела узнать, насколько серьезны мои намерения?

– Скорее, мои, – мрачно говорю я. – Понимаете, она никогда не воспринимала меня всерьез. Считала, что я – ребенок. А когда я порвала с ней контакты, она была ужасно удивлена. Подумать только, она же для меня и старалась!

Светлость поворачивает голову, чтобы задумчиво посмотреть на меня, и осторожно замечает:

– Знаете, Оленька, такое не говорят женщинам, но иногда мне кажется, что вы старше, чем выглядите.

– Не надо смотреть на меня так, словно я могу за это вас стукнуть!..

Светлость только смеется – он не воспринимает угрозу как реальную. Мы еще немного обсуждаем Софью, а именно, как ей повезло, что Марфуша решила навестить нас перед свадьбой. Потому что жила-то она в другом месте! Но вот понесло же сюда.

Только на этом везение Чацкого, по-видимому, исчерпалось!

Потом я пересказываю беседу со Славиком – вчера она как-то забылась на фоне обсуждения господина «Г.».

– В общем, как не меняй невест, а жених все равно будет бегать по полициям и строчить жалобы.

– А вы, Оленька, не спросили, за что же Никита Иванович отхватил сковородкой?

Очевидно, семейная жизнь четы Боровицких интересует Степанова не меньше меня. И светлость, кстати, помнит, что Никитушка у нас – Иванович, а я сама уже давно выкинула эту информацию из головы.

– Не ручаюсь за достоверность, но его избранница вроде бы непомерно ревнива, – рассказываю я. – Славик говорит, она набрасывается на него по любому поводу. Но это все, конечно, со слов Боровицкого. Может, она права, и он действительно гуляет?

– Тогда я совершенно не представляю, начерта такое терпеть. Ты либо доверяешь человеку, либо идешь разводиться. Сейчас с этим не так сложно, как лет, например, лет пятнадцать назад. Хотя там могут быть какие-нибудь кабальные условия вроде вашей с ним помолвки.

Я помню, что светлость развелся с первой женой, а потом ее казнили за госизмену, и меня так и подмывает спросить, не было ли там обычной измены в дополнение к государственной. Но светлость такой вопрос, наверно, расстроит, поэтому я спрашиваю про другое:

– Кстати, давно хотела узнать. А почему братик Василий еще не женат?

Светлость морщит нос на «братика» и отвечает: родители Васи до сих пор живут в мире, где представители дома Романовых женятся только на равных по положению! Еще каких-то двадцать лет назад тот из них, кто вступал в морганатический брак, уже не мог претендовать на престол. Поэтому Николай и Есения мечтают сосватать сыну принцессу.

Глава 22

После первых приемных родителей Степанова я знакомлюсь со вторыми: это Александр Константинович и Елизавета Васильевна Степановы. Собственно, их фамилию до недавнего времени он и носил. Кроме Степанова, у них еще были дети: три дочки. Какое-то время его всерьез сватали со старшей, Сашенькой, но сейчас это в прошлом – она уже давно замужем и живет в Крыму. Две других дочки тоже замужем и растят детей. Родители рассказывают, что были вынуждены передать и его, и дочек на воспитание друзьям, потому что у Сандро выявили туберкулез – боялись заражения. Но за последние пятнадцать лет симптомы не возвращались, так что вроде бы обошлось.

В этот раз у нас получается совершенно спокойный визит без каких-то моральных убытков – что со стороны светлости, что с моей. Родители Степанова деликатны и осторожны. Фотоальбомами в меня тыкают умеренно, и там, в отличие от альбомов Николая и Есении, действительно фотографии маленького Степанова. Теперь это не «мальчик с печальными глазами», а обычный ребенок, где-то – веселый, где-то – скучающий, где-то – задумчивый. Про детство светлости рассказывают подробно, но без заставляющих краснеть деталей.

Так что мы спокойно пьем кофе, обсуждаем свадьбу и два подозрительных трупа на ней. В расследование родителей, конечно, никто не посвящает, но почему бы не обсудить просто так: кто куда ходил, кто с кем говорил, кто где стоял?

После кофе Александр Константинович – но все называют его Сандро – идет курить на балкон, и светлость зовет с собой за компанию. Тот, конечно, не курит, но все равно соглашается.

– Ну все, это надолго, – смеется Лиза. – Миша давно к нам не заходил, Сандро соскучился. Еще кофе, Оленька?

Вот этих родителей светлости, в отличие от предыдущих, я ни в чем не подозреваю, так что можно и «Оленька», да. Пока мужчин нет, я расспрашиваю Лизу про предыдущие браки светлости. В частности, про ту историю, что он рассказывал в Бирске: первая жена и манная каша, из-за которой вся семья оказалась в больнице.

Лиза подтверждает: такая история действительно имела место быть. Жена Степанова терпеть не могла готовить и делала это крайне редко. В тот день она приготовила на завтрак манную кашу, а светлость терпеть ее не мог и есть не стал. Но не демонстративно, конечно – просто незаметно выкинул. В итоге вся семья отравилась и попала в больницу, включая Лизу, Сандро и старшую дочь, Сашу – кашу они ели из вежливости – а Степанов попал в опалу. Жена с ним месяц, что ли, не разговаривала! Ну, это было еще до того, как выяснилось, что она продалась французским спецслужбам.

Я спрашиваю про развод, и мне отвечают, что не сошлись характерами: брак был очень несчастливым. Да и каким ему следовало быть, если светлость по молодости и неопытности потащил под венец первую попавшуюся девицу?

Нет, на самом деле тут вероятность, конечно, пятьдесят на пятьдесят. Может повезти, может – не повезти. Но светлость вытянул те самые неудачные проценты, и они с молодой женой только мучали друг друга. Он постоянно на работе, а когда нет, то хочет тихо сидеть дома с книгой, она грезит о приемах и выездах, а он не хочет нигде ее сопровождать и не любит гостей. Да, и работу тоже не особо обсудишь, когда оба – немного идеалисты, но один работает на благо существующего государства, а вторая считает, что надо ликвидировать его, устроив революцию по примеру французской.

А дальше – банальный и печальный финал. Запланированный обоими отпуск на море срывается из-за покушения. Муж ранен, нуждается в долгом восстановлении, вместо моря едет в санаторий. Жена отправляется на море одна. Два месяца на Лазурном берегу, солнце, море, молодой офицер – веселый и темпераментный, не то что скучный супруг. Роман продолжается в Петербурге, доброжелатели доносят Степанову. Муж вызывает любовника жены на дуэль, убивает и подает на развод. Жена тоже не заинтересована в сохранении этого брака. Они расходятся. Муж женится снова, уже не руководствуясь чувствами, по расчету. Жена недолго блистает в свете, влипает в нехорошую историю с промышленным шпионажем, получает обвинение в государственной измене и лишается головы.

Лиза говорит, что мудрости и терпения здесь не хватило обоим. На то и молодость, чтобы совершать ошибки – но не стоит удивляться, что светлость не любит об этом рассказывать.

По описанию, кстати, первая жена Степанова очень похожа на Софью-Чацкого. Вот буквально один типаж, включая внешность, дерзкий характер и любовь к своеобразным шуткам.

Наводит на определенные мысли: «благодетели» его знали, причем давно. Подумали, что если в тот раз светлость влюбился по уши, то и в этот не останется равнодушным. А если девица проявит активность, он тем более окажется на крючке. Но при этом они не общались со Степановым настолько близко, чтобы понимать – если поведение Софьи и вызывает у него какое-то желание, то это желание «держаться подальше».

Вот и кто подходит под эти критерии лучше первой приемной семьи? У них даже мотив найдется – засунуть на трон любимого Васеньку.

Единственная проблема: Николай и Есения не присутствовали на свадьбе. Значит, Василию требовалось убить и Софью, и Марфу, причем сделать это так, чтобы не попасться никому на глаза. А раз полиция ничего не нашла, то мне придется быть очень и очень внимательной. Смотреть, кто из родни и гостей врал, ловить на несостыковках.

Но стоит ли говорить о моих подозрениях Степанову? Или лучше сперва разобраться? Заполучить хоть какие-нибудь доказательства? Я не могу решить этот вопрос сразу и продолжаю колебаться, даже когда мы возвращаемся домой.

Глава 23

Вечером, за едой я все же решаю рассказать Степанову о своих подозрениях насчет его первых родителей. Светлость серьезно выслушивает все аргументы, кивает и добавляет:

– Запишите себе, Ольга Николаевна, еще то, что на прошлое Рождество я подарил Есении красный платок.

– Это правда? Или вы шутите?

Светлость качает головой и улыбается, мягко и ласково. В эту секунду он совсем не похож на мальчика с грустными глазами с фотокарточек тридцатилетней давности.

А на кого он похож, так это на простуженного. Все же декабрьский Петербург – это не то место, где стоит сорок минут стоять на балконе без верхней одежды. Он еще, оказывается, на работе сидел возле открытого окна, и сейчас добавил. Увлекся беседой с приемным отцом и не сразу понял, что замерз. А теперь уже все, поздно пить боржоми.

– Знаете, Оленька, мне, наверно, даже хотелось бы, чтобы ваши подозрения оказались правдой, – произносит тем временем светлость. – Не знаю, в церковь, что ли, с этим сходить? Но, во-первых, у нас нет улик. Во-вторых, Василий все же не настолько хочет на трон, чтобы ради этого убивать своими руками с риском попасться. Его, насколько я знаю, устраивает военная карьера. Так что давайте пока проверим всех остальных. У нас еще трое представителей «фронды обиженных», давайте хотя бы и на них посмотрим для разнообразия!

Ну это ясно: куда же без них? Следующие несколько дней визиты по графику: Кирилл Владимирович, Андрей Владимирович, Дмитрий Павлович – как, собственно, и планировалось изначально. Единственное, светлость со мной не ходит, чтобы не разносить заразу. Будь моя воля, я бы его еще дома оставила, но нет – таскается в Зимний как проклятый. Я все жду, когда его выгонит лечиться либо министр Дворцового ведомства, либо сам царь – но нет, их-то как раз все устраивает.

Первые несколько дней светлость приходит домой, только чтобы заползти под одеяло и отключиться. Потом вроде становится получше, и он потихоньку рассказывает о причинах нервотрепки последних дней: у Алексея Второго появился пугающий всех чиновников план по переносу столицы Империи из Петербурга в Москву. Эту идею продавливает военный блок, методично и планомерно, а все остальные, включая Министерство императорского двора, где светлость зам, нервно сопротивляются.

– Но почему? – удивляюсь я. – С военной точки зрения это логично. На пороге Вто… новая большая война. Вы же сами рассказываете про то, что творится в Германии.

– Мороки много, – хмуро отвечает светлость, но не мне, а куда-то в чашку с горячим чаем. – Ольга Николаевна, я почему-то нисколько не сомневался, что вы согласитесь с военными. Я как будто женился на генерале.

– То есть своей женитьбой вы недовольны?

– Ну вот еще, Оленька!.. Это самый лучший из моих браков!

Светлость встает с места, чтобы дойти до меня, обнимает за плечи, целует не глядя, куда придется: волосы, ухо, шея. Губы горячее обычного, но вроде это от чая с малиной, а не от жара – температуры у него нет уже второй день, только насморк. Но я все равно чувствую себя Гумбертом, который хотел Лолиту, когда та лежала с воспалением легких. Правда, тогда он получал желаемое, в отличие от меня.

– А что касается Москвы и Петербурга, – серьезно говорит светлость, вернувшись на свое место, – так я, Оленька, выслушаю все ваши аргументы. Начинайте.

Главный аргумент – восемьсот семьдесят два дня блокады Ленинграда и страшное количество жертв – я, конечно, привести не могу. Даже в виде сна. Могу только моделировать ситуацию, начиная с того, что государственная граница слишком близко. Финляндия в тридцати пяти километрах… нет, уже не в тридцати пяти, мы же заключили мирный договор и забрали часть своих земель. Но это все равно слишком близко! У них там, наверно, каждый метр пристрелян.

Светлость с этим соглашается, а еще с тем, что перенос столицы наверняка испортит все тщательно продуманные планы. Наивно считать, что ничего против нас не разрабатывается. Наивно думать, что фашисты сожрут Польшу и не пойдут дальше!

Наивно верить, что светлость не обратит на это внимание, вот что было наивно!

Легкий поворот головы, острая вспышка интереса в прозрачных глазах, быстрый вопрос:

– Вам что-то известно или вы моделируете?

Без «Оленька», даже без «Ольга Николаевна», так-то! Меня спасает только кредит доверия за счет неоднократного спасения жизни светлости и немного Его Императорского Величества. Штирлиц никогда не был так близок к провалу! Тут даже первая брачная ночь с моим выборочным склерозом насчет памяти старой Ольги уходит на почетное второе место!

– Да просто я бы на их месте сожрала Польшу! – говорю я, даже не скрывая досады. – Ее же всю историю делят, самое то начинать войны! Но вы, конечно, так посмотрели, что я чуть не записала себя в шпионы!

Светлость не сразу понимает, в чем проблема, а потом начинает смеяться:

– Ну что вы, Оленька! Я просто хотел узнать, где вы могли об этом слышать. У вас же были эти «визиты вежливости» к нашим великим князьям. Может, кто-то сболтнул. А то у меня уже вторую неделю идут анонимки на имя императора, что некие члены государевой семьи подозрительно попадаются у посольства рейха. И, самое пакостное, без имен!

Спешу заверить светлость, что я действительно, как он сказал, моделирую. И что озвучивать насчет Польши больше никому не буду, а то мало ли что. Это он знает о моих специфических привычках, любви бить морды и изобретать стрелковое оружие, а человек со стороны может и подумать неладное. В ответ Степанов говорит… что, конечно же, рассказать ничего не может. Потому что, во-первых, секретно, а, в-вторых, не проверено. И да, если бы он меня в чем-то подозревал, то точно не стал бы спрашивать в лоб. Так оно никогда не делается.

Беседа затягивается. Мы идем в кабинет смотреть карты, я показываю, светлость щурится. Роняет, что в каких-то вещах доверяет мне даже больше, чем «военному блоку», потому что все – люди, со своими плюсам и минусами, недостатками и страстями, и даже самые дельные предложения рассматриваются через призму «чьи интересы это может лоббировать».

– А после Польши, – продолжаю я, – я бы полезла навязывать нам мирный договор. Года этак на два или три. Чтобы натренировать солдат, потому что армия мирного времени – это совсем другое, поставить экономику на военные рельсы, и залезть на карту Империи не пальцем, а железным кулаком!

– Допустим, Оленька. С чего бы вы начали?

Да мне и моделировать особо не надо, только вспоминать. Великая Отечественная война – это всегда как ножом по сердцу. Не все подробности я помню, персоналии отличаются, плюс магия накладывает свой отпечаток, но все равно есть, на что опереться.

На самом деле я не уверена, что права. Может, если бы Великая Отечественная началась в тридцать девятом, для нас было бы хуже. Или нет? Но перенос столицы в Москву в любом случае не повредит! Потеря столицы, деморализовавшая Наполеона, нисколько не помешает Адольфу Гитлеру. Который в этой реальности мало того, что существует и опять находится у власти, да еще и обладает мощными магическими способностями.

– Я сам не видел доклады, но, говорят, там что-то вроде Распутина, – вспоминает Степанов. – Только он еще и по площадям работает. Но с ограничениями: рассказывают, что к воздействию устойчивы евреи, цыгане и некоторые другие народы.

Обсуждение возможного переноса столицы в Москву занимает весь вечер: светлость смеется, что никак не ожидал получить дома второй этап совещания. Хотя он, наверно, и сам не стал бы поднимать со мной эту тему, будь он уверен в правильности решения «отстаивать столицу в Петербурге до последнего», да еще и против воли императора! Благо это им дозволяется.

– Я скажу, что еще раз все взвесил, и плюсы перевесили минусы, – решает Степанов. – Поговорю с министром и с Его Величеством. Военный блок, конечно, очень удивится. Попробую под это дело пропихнуть получше ваш, Оленька, промежуточный патрон, а то чертежи опять где-то застряли. Ну, так бывает. Мы все-таки живем в реальном мире, а не в бульварном романе, где каждая проблема решается по щелчку пальцев.

Когда с обсуждениями покончено, я тянусь поцеловать светлость, чтобы компенсировать моральные убытки от тяжелого разговора. Себе, конечно, но и он тоже увлекается. Даже очень.

Когда светлость тянется к пуговицам на моей блузке, я накрываю его ладонь своей и спрашиваю:

– А вам уже можно? Вы хорошо себя чувствуете?

– Вполне, Оленька, – его голос звучит чуть хрипло.

И поди разбери, с чем это связано – с насморком или с тем, что я прижимаю его ладонь к своей груди. Ткань тонкая, и это прикосновение – как медленная ласка.

Я беру вторую руку светлости, целую кончики пальцев и кладу себе на бедро.

– Тогда так: у кого насморк – тот и снизу.

Глава 24

– Помню, раздался ужасный грохот. Страшная взрывная волна, будто извергнутая грудью тысячи великанов и по своей силе сравнимая с тайфуном, обрушилась на нас. За взрывом последовал глухой толчок, от которого огромный корабль задрожал всем корпусом, как от вулкана, и ревущая стена пламени встала прямо передо мной, – рассказывает великий князь Кирилл Владимирович. – Я потерял всякую опору и, подхваченный какой-то жуткой силой, повис в воздухе. У меня было сильно обожжено лицо и все тело в ушибах. Я инстинктивно бросился вперед, перелез через перила, спрыгнул на защитный кожух 12-дюймовой орудийной башни, затем на башню 6-дюймовки внизу. «Петропавловск» переворачивался на левый борт. На мгновение я остановился, соображая, что делать дальше. Клокочущее пенящееся море стремительно подбиралось к левому борту, закручиваясь в глубокие воронки вокруг быстро опрокидывавшегося корабля.

Я понял, что единственный шанс на спасение – у правого борта, там, где вода ближе всего, так как иначе меня засосет вместе с тонущим кораблем. Я прыгнул в бурлящий водоворот. Что-то резко ударило меня в спину. Вокруг бушевал ураган. Страшная сила водной стихии захватила меня и штопором потянула в черную пропасть, засасывая все глубже и глубже, пока все вокруг не погрузилось во тьму. Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем сопротивление воды ослабло: слабый свет пронзил темноту и стал нарастать. Я боролся как одержимый и внезапно очутился на поверхности. Я почувствовал удар и из последних сил уцепился за какой-то предмет. Это была крыша нашего парового катера, сброшенного взрывом в воду. Я подтянулся и ухватился за медные поручни. Мне крайне повезло, что я вынырнул на порядочном расстоянии от флагмана, так как в противном случае меня бы затянуло вместе с тонущим кораблем, безо всякой надежды на спасение.

– Но вы спаслись, – говорю я, почувствовав паузу.

– Я не знаю, каким чудом мне удалось избежать гибели: из 711 офицеров и матросов всего 80 остались в живых, – продолжает Кирилл Владимирович. – Позже выяснилось, что «Петропавловск» подорвался на одной из мин, расставленных японскими эсминцами. Взрыв вызвал детонацию всех наших боеприпасов и торпед, в результате чего была выбита часть днища. Корабль был обречен. Адмирал Макаров погиб вместе с остальными, и только его шинель была найдена в море. Вместе с ним погиб и весь его штаб, за исключением меня и нескольких других офицеров, и были утрачены все планы намеченных операций. Смерть адмирала решила судьбу всей нашей эскадры. И после этого вы, княгиня, еще сетуете на сдачу Порт-Артура!

Последняя фраза – к нашей дискуссии. Мы эту сдачу Порт-Артура, а потом еще и Цусиму, обсуждаем уже час. С небольшими перерывами на обсуждение моей свадьбы со Степановым и всего остального.

Великому князю Кириллу Владимировичу – шестьдесят два года. Это двоюродный брат Николая Второго, второй сын великого князя Владимира Александровича, третьего сына императора Александра Второго, и великой княгини Марии Павловны.

Я уже была у него с визитом несколько дней назад, но великий князь был занят, и я в основном общалась с его женой Викторией Федоровной, бывшей принцессой Викторией Мелитой Саксен-Кобург-Готской, внучкой королевы Виктории. Сейчас вот пришла взглянуть лично. У них трое детей: две дочери, Мария и Кира, и сын Владимир. Совсем молодой, родился в тысяча девятьсот семнадцатом году.

Мне известно, что из-за своей женитьбы Кирилл Владимирович долгое время был в немилости у Николая Второго. Дело в том, что Виктория уже выходила замуж, но их семейная жизнь не сложилось, и супруги развелись. Кроме того, Виктория приходилась Кириллу Владимировичу двоюродной сестрой, не желала принимать православную веру и прочее, прочее. Женившись против воли императора, Кирилл Владимирович был лишен всех постов и привилегий члена императорской семьи, ему даже запретили возвращаться в Россию!

Но сейчас все в прошлом, конечно. Все помирились, император признал брак особым указом и даровал родившимся в нем детям титулы, а Виктория – Кирилл Владимирович зовет ее «Даки» – приняла православие. Семья живет в Петербурге. Несколько лет назад Кирилл Владимирович оставил военную службу и перешел в Адмиралтейство.

Когда я пришла к ним в первый раз, оказалось, что дома только Виктория – Кирилла Владимировича срочно вызвали на службу. Меня Виктория приняла спокойно, посетовала только, что Степанов совсем не следит за своим здоровьем. Тут я, конечно, с ним согласна: то выгорание, то мышьяк! Но насморк – это не такая серьезная проблема, конечно. Мы обсудили свадьбу – выяснилось, что Виктория Мелита запомнила Марфушу и даже перекинулась с ней парой слов за столом – и распрощались. Из интересного: к ней регулярно кто-то подходил, особенно вечером, когда девочки уже легли спать.

А сейчас я специально пришла к великому князю, заявив, что хочу пообщаться именно с ним, в том числе и потому, что он лично участвовал в обороне Порт-Артура и застал взрыв на броненосце «Петропавловск». Великий князь был непосредственным участником тех событий, и мне интересно обсудить все этом лично с ним. Тут уж, конечно, Виктория Мелита пожала плечами, и великий князь меня принял. Проворчал, что это удивительный выбор увлечений для женщины из провинции, но принял.

Поэтому нужно соответствовать! Мы час обсуждали гибель броненосца «Петропавловск», потом перешли к обороне Порт-Артура, и сейчас великий князь ворчит:

– Когда я впервые увидел Порт-Артур, это был тысяча восемьсот девяносто восьмой год, он представлял собой скопление голых каменистых сопок. Это было самое мрачное и отталкивающее место из тех, что мне когда-либо приходилось видеть! Казалось, что самой природой было задумано так, чтобы на него затратили миллионы, и чтобы тысячи людей погибли в смертельной схватке на этой угрюмой выжженной земле. Помню еще адмирал Дубасов пришел к заключению, что Порт-Артур совершенно не подходит для размещения русской военно-морской базы. Я сразу подумал, зачем цепляться за этот город, если можно построить военную базу на любом другом свободном клочке земли?

– Но, Ваше Императорское Высочество, если не там, то где?

– Тогда еще было много незастроенных мест, – фыркает в усы великий князь. – Зря вы, княгиня, считаете сдачу Порт-Артура таким ужасным событием. Вы должны понимать, что Порт-Артур имеет стратегическое значение лишь в том случае, если его тыл контролируется своими же войсками. Если же последние терпят поражение, как это произошло с нами, и противник занимает территорию, находящуюся в тылу, то Порт-Артур превращается в одинокую скалу, отрезанную от берега мощным приливом.

Говорить с Кириллом Владимировичем непросто, конечно. Во-первых, еще дома я триста тридцать три раза повторяла, что великих князей надо титуловать «Ваше Императорское Высочество», пока не запомнила. Наблюдающий за этим Степанов очень смеялся, объясняя, для чего в титуле нужно смущающее меня слово «императорское». Казалось бы, такое обращение только для самого императора, но нет! Нет! А ведь еще существуют князья императорской крови, там тоже свои особенности. Определенно, когда я наносила визиты вместе со Степановым, было проще, в том числе психологически. Но ничего, привыкну.

Во-вторых, великие князья у нас – люди старой закалки. Императору нет еще сорока, и с ним в этом плане было проще. Да и он в целом требует, чтобы люди рядом с ним занимались делом, а не думали только о церемониях. А здесь нужно обращаться подчеркнуто-вежливо и уважительно, с соблюдением этикета. Конкретно Кирилл Владимирович, кстати, в этом плане не требует особых церемоний. Чуть-чуть морщила нос его супруга, но не сильнее, чем Есения.

В-третьих, я согласна далеко не со всем, что говорит великий князь. И доносить свою позицию нужно так, чтобы это не входило в противоречие с пунктом номер два. Провинциалка – это еще ладно, но мне совершенно не хочется прослыть после этих визитов трамвайной хамкой.

В-четвертых, нельзя слишком увлекаться собственно Порт-Артуром и забывать, что цель этого всего – добыть информацию о возможном участии великого князя в заговоре. Вот захотел, допустим, Кирилл Владимирович оказаться на троне, или засунуть туда сына от брака с Викторией Мелитой. И начали они плести интриги, воспользовавшись тем, что на Степанова постоянно покушаются.

Кстати, не хочу сглазить, но такого давненько не было. С весны, можно сказать, с Горячего Ключа – история с Бирском, Райнером и Распутиным не в счет. Интересно, это связано с тем, что от него наконец отвязались? По линии наследника престола это понятно, а народовольцы? Или император оказался прав в своих подозрениях, и их главарем действительно был Распутин? А теперь, после его смерти, народовольцы заняты переделом власти? Впрочем, светлость рассказывал, что и раньше на него в среднем было по два покушения в год, редко чаще. В любом случае, расслабляться рано.

Три часа проходит за разговорами с Кириллом Владимирович: Виктория Мелита, Порт-Артур, Цусима, наша свадьба. Складывается впечатление, что кроме службы во флоте и путешествий по Европе вместе с женой, его мало что интересует – даже работа в Адмиралтействе в последние восемь лет вызывает у него только скуку.

Из полезного: великий князь вспоминает тот самый разговор с сожалениями насчет невесты, про который упоминал Василий. Только говорили об этом великий князь Андрей Владимирович и великий князь Дмитрий Павлович, сам Кирилл Владимирович просто сидел рядом и слушал молча. В ходе обсуждения я получаю ворох информации о сплетнях и перемещениях на свадьбе, чтобы потом аккуратно записывать все это в хронологическом порядке. У этих родственников, кстати, обходится без фотоальбомов.

Честно говоря, я даже не знаю. Ничего подозрительного я пока не увидела, кроме любви к японцам, что довольно странно. Я планирую пообщаться с Дмитрием Павловичем и Андреем Владимировичем – может, с ними повезет больше.

Глава 25

Великий князь Дмитрий Павлович лихо попадает в список моих подозреваемых, а потом со свистом оттуда вылетает!

Он тоже двоюродный брат Николая Второго, родился в тысяча восемьсот девяносто первом году, и сейчас ему нет и пятидесяти. Высокий, стройный, с тонкими чертами лица, выразительными глазами и не менее выразительными синяками под ними, и выглядит для своих лет очень даже неплохо! Глядя на холеную физиономию великого князя, я даже ловлю себя на мысли схватить Степанова и тоже намазать кремом. Только я знаю, что светлость не дастся. Вот ноги ему можно мазать – я так делаю иногда, когда хочу позаботиться. И то светлость к моей заботе далеко не с первого раза привык.

А не подходит Дмитрий Павлович под мои планы в основном потому, что все, видевшие «благодетелей» Софьи, описывали их как «пожилую семейную пару». Жене Дмитрия Павловича, Одри Эмери, сейчас всего тридцать три года! Только если заматываться в платок и наносить три слоя грима в качестве конспирации. Мелькает мысль, а не могла быть «благодетельницей» старшая сестра Дмитрия, Мария, но она сейчас, кажется, вообще не в России. На нашей свадьбе ее точно не было.

Так что мы мило обсуждаем политику и исторические события почти двадцатилетней давности.

Итак, в нашем мире Дмитрий Павлович участвовал в убийстве Григория Распутина. Тогда великому князю было двадцать пять, что ли, лет. Несмотря на сложное детство – его с сестрой отдали на воспитание в другую семью – он вырос повесой и дамским угодником. Веселым, жизнерадостным, приятным в общении, но, к сожалению, почти не приспособленным к труду, государственной или военной службе! Нет, ну в армии он, конечно, побывал, но ничем особо не отличился.

Что в моем старом мире, что в этом его уговорили участвовать в заговоре старшие товарищи: Феликс Юсупов и еще парочка уже забытых мною фамилий. В этом мире ограничилось покушением, и да, великий князь тоже получил выволочку, а в наказание его отправили на персидский фронт.

Впрочем, после смерти Николая Второго Дмитрий Павлович вернулся, остепенился и женился на дочери американского миллиардера, Одри Эмери. Теперь семейная пара живет в Петербурге и растит сына.

Про Распутина великий князь до сих пор рассказывает с легким отвращением. Говорит: он дошел до того, чтобы влиять на назначение министров. И все близкие Николая Второго, кроме царицы, Григория Ефимовича ненавидели. Все знали, что он – сильный ментальный маг, но никто не мог доказать, что его магия воздействовала на царя, а сам Николай Второй никого не слушал. Тем временем волнения начались и в народе, следовало действовать решительно.

– Вы не знаете, какое там было страшное время! – рассказывает великий князь за чашкой чай. – А еще и война! В Петрограде случился голод, начались волнения, а Никки… Его Императорского Величества и нет в городе, он в Ставке, в Могилеве! Его поезд едва успел пробиться сюда, порядок навели чудом!

– Но постойте, Ваше Императорское Высочество, Распутина же убили… пытались убить в декабре тысяча девятьсот шестнадцатого года, – осторожно говорю я. – А волнения из-за голода и этих товарищей, мечтающих сформировать Временное правительство, случились в феврале семнадцатого.

– Ах, декабрь, февраль, какая теперь разница? – закатывает глаза великий князь. – Мне никогда не было дела до политики. Вы лучше мужа своего поспрашивайте. А, он тогда был почти ребенком? Ну, так найдите кого постарше.

– А что насчет Распутина? Мне очень любопытно, Ваше Императорское Высочество.

– Что! Меня подбил этот дьявол, Феликс Юсупов! Не знаю, как я позволил себя уговорить. Там были я, Владимир Пуришкевич, он еще привел с собой доктора Лазаверта, еще Сухотин и Юсупов с Освальдом Райнером. И знаете, что? Когда все сорвалось, Юсупов выставил меня виноватым, а сам остался в стороне! Якобы мы все пришли к нему в дом, чтобы напасть на его гостя! И что, я – в опале, а они с Распутиным – лучшие друзья!

– Ужасно, – говорю я со знанием дела.

Потому что впечатления от старца у меня вполне однозначные. Распутин, Юсупов, Райнер, бесконечная белизна замерзшего Финского залива, ледяное упрямство в глазах Степанова – на мой взгляд, Григорий Ефимович и без того прожил слишком долго!

Кроме несложившегося убийства Распутина, великого князя еще подбивали участвовать в заговоре против Николая Второго. Это была та самая «фронда обиженных» – и Дмитрий Павлович единственный говорит об этом открыто.

Мы еще немного беседуем про Распутина, потом про Дмитрия Павловича и его семейные дела, и наконец про мою свадьбу. Вот тут они с женой – та как раз пришла из парикмахерской – дают втрое больше информации, чем все остальные. Но это, конечно, не «мы видели, как такие-то общались в коридоре с сомнительной девицей, и за этим наблюдала ваша Марфуша», а просто сплетни и слухи.

Я запоминаю все, чтобы переписать дома, вежливо прощаюсь. Но стоит добраться до дома, как собранная информация едва не вылетает у меня из головы!

Потому что в подъезде меня ожидает подозрительно знакомый гроб!

Глава 26

Кроме перевязанного веревками аки подарочек гроба у нас в подъезде обнаруживаются: четверо кряхтящих от напряжения рабочих, вдохновленно показывающий, куда тащить Степанов в свитере и наша приходящая экономка, Евдокия, в дверях. Рабочие поднимают гроб в квартиру, светлость показывает, куда нести, а экономка держит дверь и немного держится за голову. Определенно, им не хватает только меня!

– Ольга Николаевна, у нас неожиданность! – кричит светлость, заметив меня. – Господина Райнера развернули на таможне!

Ну ничего себе! Да это просто «Галя, у нас отмена»! То-то экономка стоит чуть живая, она в прошлый раз чуть не уволилась! Ладно, она не каждый день к нам приходит готовить и убирать, а несколько раз в неделю. Да и пока гроб стоял у нас в коридоре, светлость доплачивал Евдокии за беспокойство.

– А почему, Михаил Александрович? Британцы не захотели брать своего посла?

– Насколько я понял, до Туманного Альбиона он не доехал! – отвечает светлость. – Развернули где-то на транзите, сейчас буду изучать документы! Так, товарищи, чуть-чуть осторожнее, ладно? Эта мумия дорога…

– Кому? – кричу я, и даже рабочие начинают перешептываться со смешками. – Вот кому?!

– Если посчитать все расходы, то получается, что лично мне! – веселится светлость. – Все, давайте, заносим. Евдокия Николаевна, да подоприте же вы эту дверь чем-нибудь!.. И перестаньте креститься, оно там уже мертвое! Оленька, может, лучше вы подержите дверь?..

Я проскальзываю мимо гроба, аккуратно отодвигаю экономку на лестничную клетку, становлюсь так, чтобы держать дверь и при этом не мешать заносить гроб. Спустя пару минут процессия оказывается в коридоре, а экономка шепчет мне, что вот, просила же вчера на вечерней побольше денег к Рождеству, на подарки. Что ж, это хорошо – по крайней мере, она не думает увольняться. А что светлость опять доплатит ей за беспокойство, так это однозначно.

Чуть позже Степанов рассчитывается с рабочими за помощь с доставкой, потом с экономкой, и, выпроводив всех из квартиры, развязывает веревки и снимает крышку с многострадальной домовины.

– Михаил Александрович, а это нормально, что гроб не заколочен? – интересуюсь я.

– Увы, Оленька, таможенники их всегда открывают! – светлость вытаскивает ворох сопроводительных документов и закрывает крышку. – Если этим не заниматься, перевозка умерших превратится в прекрасный канал контрабанды! Покойники с золотом, покойники с серебром, покойники с историческими ценностями или с запрещенными препаратами!..

Светлость не из брезгливых, и то, что стопка документов с разных таможен побывала в гробу, в нежных объятиях мумии, его не смущает. Он относит их к себе в кабинет, садится за стол, начинает разбирать.

Я заглядываю ему через плечо: на русском там, может, четверть бумаг. Степанов знает английский, потом, чуть хуже, немецкий, а вот с французским и датским дела у него обстоят совсем скверно. Какое-то время он все это читает, потом делает осторожный вывод, что Райнер застрял на транзите между немцами и французами.

– А можно я взгляну? Такое ощущение, что господин Райнер даже после смерти путешествует чаще меня!

Светлость вытаскивает один документ из стопки, а остальное дает мне и просит потом засунуть обратно в гроб, чтобы не потерялось.

– Вот это, Оленька, посмотрите в первую очередь, и я заберу. Завтра покажу это Его Величеству. Уверен, ему будет интересно и про мумию, и про работу таможни.

С учетом того, что как раз император нам эту мумию и сосватал, я в этом совершенно не сомневаюсь!

А у меня, кстати, завтра визит к последнему великому князю из «фронды обиженных», Андрею Владимировичу. Господь свидетель, как я устала от этих великих князей! Пока по подозрительности у нас все еще лидируют первые приемные родители светлости, но у Андрея Владимировича с его Матильдой еще есть шанс все изменить.

Глава 27

Последний великий князь, попавший в опалу после событий тысяча девятьсот семнадцатого года и оказавшийся из-за этого в хвосте очереди на престол – это Андрей Владимирович. Ему сейчас пятьдесят восемь. Карьеру он начал с военной службы, но потом ушел в юристы и занялся архивным делом.

Сам по себе это тихий, спокойный, приятный человек, и я, наверно, вычеркнула бы его из подозреваемых, но очень уж Андрей Владимирович своеобразно женат!

Его жена, шестидесятипятилетняя Матильда Красинская, скандально известна как: балерина, бывшая возлюбленная Николая Второго (еще до брака с Александрой Федоровной), бывшая возлюбленная великого князя Сергея Михайловича, морганатическая супруга Андрея Владимировича и мать его сына, Владимира Красинского. Матильда происходит из балетной семьи, и до пожалованного в связи с замужеством дворянства она носила фамилию «Кшесинская».

С Николаем Вторым она познакомилась, еще когда тот был цесаревичем. Роман не был особенно бурным – наследники престола не женится на балеринах. Впрочем, это касается и великих князей, сразу двух. После Николая Второго прима-балерина очаровала Сергея Михайловича, а потом и молодого Андрея Владимировича. Но и там Матильда очень долго ходила в любовницах, и поженились они с Андреем Владимировичем только после смерти его матери. Сыграло свою роль и смягчение законодательство о престолонаследовании.

Пока я сижу в гостях, мне показывают фотографии с этой свадьбы: торжественная обстановка, роскошные наряды, уже не молодая, но все еще красивая невеста, девятнадцатилетний сын. Первые десять лет жизни он был записан на Сергея Михайловича, а потом его переписали на настоящего отца.

Сейчас Владимиру Красинскому тридцать пять, и он носит титул светлейшего князя. Но, в отличие от Степанова, Красинский никогда не ходил с фамилией «Романов» и не числился в списке наследников престола. Видимо, Николай Второй решил, что включать туда сына бывшей возлюбленной – неэтично и даже небезопасно. И не важно, от какого он из великих князей!

Про бывшего императора сама балерина рассказывает с ностальгией. Одно из любимых воспоминаний – ужин, где они познакомились:

– Как сейчас помню эти его добрые голубые глаза…

Мне тоже есть, что сказать насчет глаз. Добрые, да. Голубые и такие светлые, что кажутся прозрачными, как горная вода. Но в это не влюбляются, влюбляются в человека – такого, с которым легче дышать.

Матильда рассказывает, что была всерьез увлечена цесаревичем Николаем. Расстроилась, когда он женился на принцессе. Но она ведь и не скажет, что сама метила в королевы, верно? Может, ей казалось, что он увлечется настолько, что все-таки женится? И теперь, десятилетия спустя, она интригует, мечтая возвести на престол сына?

И почему они выбрали орудием реализации своих планов Степанова, тоже понятно. Они во многом похожи, но светлость был в списке наследников, а Владимир Красинский – пролетел, как фанера. Гипотетически, опять же.

Но в целом она не более и не менее подозрительна, чем остальные великие князья. И красных платков у нее, кстати, на роту солдат! А уж платьишки, шарфики, бриллианты! В общем, это будет очень красивая рота.

Что еще? Да кроме Матильды и предъявить-то нечего. Ну, разве что собрания так называемой «великокняжеской фронды» проходили в особняке Андрея Владимировича. Но сам он был там незаметен, как бессменный секретарь.

В общем, каждый из четырех великих князей получается подозрительным по-своему, и кого из них выбирать – непонятно.

Глава 28

После общения с этой великокняжеской кодлой, то есть фрондой, мне жизненно необходим перерыв. Светлость смеется и говорит, что нам в любом случае придется еще раз обходить всех – и не только их – с визитами по случаю Рождества, так что можно пока отдохнуть.

Когда я сокрушаюсь, что мы за это время ничего не добились, кроме знакомств и моральных убытков, светлость замечает, что, во всяком случае, мы никого и не спровоцировали. Да и никто не сказал, что будет легко, быстро и с первого раза. Есть бы Его Императорское Величество ждал подобный результат, он поручил бы дело профессионалам, а именно, полиции.

– Вот сильно им, бедолагам, надо лезть к этим великим князьям, которых и допросить-то нормально нельзя! Слова им не скажи!

– Именно так, Ольга Николаевна, – мягко улыбается светлость. – Достаточно и того, что на них свалилось уголовное дело по поводу нашей свадьбы.

Здесь я, кстати, тоже заглядывала к следователю, общалась, приносила жалкие крохи добытой информации. У нас не такие теплые отношения, как с Елисеем Ивановичем, но в целом нормальные, рабочие. И мнение у следователя такое же, как у светлости: ничего не поделать, остается лишь выжидать. Рано или поздно уже почувствовавшие вкус крови «благодетели» решат, что все улеглось, и придумают что-то еще. И тогда…

– Ольга Николаевна, я вас очень прошу, только не лезьте к ним первой! – в прозрачных глазах Степанова веселье причудливо смешивается с тревогой. – Ничего провоцирующего, пожалуйста! Да, это напрашивается, но давайте просто подождем! Мне с вами хватило впечатлений и в прошлый раз!

Что ж, в этот раз я и не собиралась лезть на рожон. Великие князья – это не банда гопников из подворотни. Ситуация не та, чтобы бить первой. Я подожду. Пару месяцев туда, пару месяцев сюда – погоды это не сделает. К тому же к светлости они, вроде как, лезть уже не должны. Будут искать другие варианты.

В итоге до самого Рождества у нас все стоит. Ладно, не все – кое-что лежит. Например, мумия Райнера посреди нашего коридора.

Там тоже какие-то бюрократические проблемы – по словам светлости, из-за общей напряженности в Европе на фоне усиления рейха. Еще немного – и они начнут жрать соседей и делить Польшу, так что таможни соседних государств лютуют как могут. То, что Райнер не немец, а англичанин, не слишком облегчает ситуацию.

К слову, к нам уже дважды приходили робкие послы. Намекали, что быстрей бы отправить бедолагу куда следует. Светлость от этого злится и шипит, что нечего его подгонять. Раньше надо было заниматься своим шпионом, а теперь поздно – пусть ждут, пока Степанов оформит господина Райнера как культурно-историческую ценность, и не возмущаются!

– Такой ужасный соблазн спихнуть гроб на британское посольство, – жалуется светлость, выпроводив очередного просителя. – Но ведь Его Величество потом с меня спросит, не с них! Кстати, Оленька, если вас эта домовина смущает, я найду другое место для хранения. Склад какой-нибудь или морг.

Я заверяю светлость, что гроб посреди коридора меня совершенно не напрягает. Тело внутри забальзамировано, так что неприятного запаха нет. А вопрос с хранением надо было решать раньше, сейчас я лично не вижу смысла возиться. Вполне можно подождать неделю или сколько там надо. Главное, чтобы к нам под шумок не вернулась коза. Мумия, она хотя бы тихая и ее не надо кормить.

– Отлично, тогда я куплю ей веночек на Рождество, – с облегчением улыбается Степанов.

Праздники в этом мире, кстати, отдельная тема. Новый год, а именно, саму ночь с тридцать первого декабря на первое января, отмечают редко. Поздравления, елка, подарки – на Рождество. Несколько дней я выбираю подарки для Степанова, Славика, сестренок, друзей и знакомых. Книги для светлости, свитер для Славика, ювелирные украшения для сестренок – милые, но не слишком дорогие, чтобы не привлекали ненужное внимание в пансионе.

В ответ я тоже получаю кучу всевозможных безделушек, украшений, целых два комплекта оружия: от Елисея Ивановича и от Калашникова. Светлость дарит мне серебристую шубку и серьги, его многочисленные родители – украшения.

Сам праздник отмечаем в Михайловском дворце. Народу собирается много, ненадолго появляется даже Алексей Второй с женой и дочками. Надо сказать, мы со светлостью ждем дурного, но нет – никаких покушений, нападений, даже не травят никого. Не нравится, в общем, мне эта светская жизнь.

Глава 29

– Простите, Оленька, Михаил Тимофеевич, – в пятый что ли раз извиняется светлость. – Что-то я сегодня просто бью рекорды. На работе разлил чернила для печати, а тут – вот. Все дурацкие доносы, сил моих нет.

На губах Степанова – сконфуженная улыбка, в руках – опытный образец автомата Калашникова, который он только что достал из пушистого январского сугроба.

У нас тут испытания в далеком от цивилизации месте, чтобы никого случайно не пристрелить. А светлость только с работы, мысленно еще там, как итог: запнулся о ветку, чуть не упал и уронил автомат. К счастью, не заряженный, а то мы бы точно кого-то недосчитались.

– Все в порядке, – объясняет Калашников. – У изделия высокая живучесть.

В присутствии Степанова он немного робеет, вот уж не знаю, почему. Светлость неизменно доброжелателен и тактичен, и к Калашникову он относится с искренней симпатией. Можно и не смущаться, тем более, что мы все работаем над важным проектом и можно не тратить время на церемонии.

Когда мы доходим до заброшенных складов, от слов изобретатель переходит к делу: заряжает, стреляет, рассказывает, что автоматика здесь работает за счет энергии пороховых газов, отводимых через отверстие в стенке ствола. Рассказывает про разработку, про то, что пришлось отказаться от штампованной ствольной коробки в пользу фрезерованной. Изделие получается тяжелее, но зато и надежнее, и меньше брака. Калашников отвечает на все вопросы светлости, снова стреляет, показывает.

– Михаил Тимофеевич, еще раз, что именно вы понимаете под «надежностью»?

– Комплекс эксплуатационных характеристик: безотказность, настрел до получения отказов, гарантированный ресурс, действительный ресурс, ресурс отдельных деталей и узлов, сохраняемость, механическая прочность.

Степанов просит подробности, Калашников разъясняет все до мелочей. Я тоже слушаю, стараясь не отвлекаться, потому что уже завтра изобретатель уезжает на Дальний Восток. Там, на границе с Японией, нарастает напряженность, и изобретатель уже договорился со своим заводом, что его отправят в войска вместе с опытными образцами: «Я хочу, чтобы солдаты сами сказали, что устраивает, а что нужно доработать».

Тут надо сказать, что со внедрением автомата Калашникова дела у нас идут весьма своеобразно.

Тема с промежуточным патроном прошла на ура. Вопрос изобретения чего-то среднего между пистолетным и винтовочным патроном, как говорится, витал в воздухе. Армии требовалось что-то более мощное и с более высокой дальностью поражения, чем пистолетный патрон, но при этом не с такой большой массой боекомплекта и самого оружия, как у винтовки. Говорят, схожая конструкторская мысль уже появлялась и у немецких, и у английских, и у американских инженеров. Так что Калашникова приняли с восторгом, и наши наработки по промежуточному патрону сразу пошли в реализацию.

А вот с автоматом все забуксовало. В производство под промежуточный патрон чины хотят пустить пистолет-пулемет Шпагина, пистолет-пулемет Судаева и еще невесть что, а для Калашникова светлости удалось добиться только опытной партии, и то под сомнительным для всех нормальных, серьезных людей предлогом «император пообещал это моей жене». И выглядит это так, словно Степанов ходит и отвлекает работающих людей буквально на «бабский каприз».

Недостатки автомата Калашникова по сравнению с «изделиями-конкурентами» – это, во-первых, малая кучность стрельбы, а, во-вторых, то, что из-за фрезерованной ствольной коробки оружие получилось тяжелее ожидаемого. Технология штамповки в нашем времени еще недостаточно отработана, а я, к сожалению, практик, а не инженер, и понятия не имею, как это дело внедряется.

В-третьих, мы с Калашниковым принципиально не использовали в обработке магию – только на стадии изготовления самого первого, опытного образца, а в образцах «конкурентов» обработка оружия магами по металлу – важная часть технологического процесса. Да и в целом образец, который идет комиссии, получается каким-то более «парадным», что ли.

Я на эту тему успела поспорить и со светлостью, и с Калашниковым – не хочу использовать магов по металлу на производстве, и точка! Потому что их в Российской Империи хоть и достаточно, но это число конечное. Начнется война, и их первым делом мобилизуют, потому что на передовой такой маг, как ни крути, нужнее. На заводах кто-то, может, и останется, но, насколько я за это время успела понять, необходимость магической обработки изделия станет слабым местом всего производственного цикла. Поэтому я не хочу делать привязку к магии вообще. Но остальные-то показывают комиссии доработанные магией варианты!

Впрочем, АК в любом случае никакая не «вундервафля» вроде ядерного оружия или гиперзвука, а обычная рабочая лошадка. Гениальная в своем удобстве, надежности и простоте. Именно такой нам и не хватает в медленно, но неотвратимо подступающей войне.

Вот мы и бегаем по чиновникам, и светлость шипит от возмущения, ругая бюрократов. Причем волокиту, саботаж и работу «на отвали» Степанов как чиновник видит и там, где мы с Калашниковым в жизни ничего бы не заподозрили. Так и думали бы, что документы действительно «рассматриваются».

К сожалению, Степанов – не оружейник и многих нюансов элементарно не понимает. Или понимает интуитивно и объяснить не может. Поэтому сейчас, перед отъездом Калашникова, мы снова собираемся втроем: проводим очередные испытания и обсуждаем все от и до.

– Я очень рада, что вы этим занимаетесь, а не отмахиваетесь со словами, что это бабские бредни, – говорю я, когда мы со Степановым возвращаемся домой. – Но это важно, правда. Очень важно. Не только для меня, но и для всех.

Светлость мягко улыбается в ответ:

– Знаете, Оленька, я перестал сомневаться в ваших словах после истории с мышьяком.

Глава 30

С середины января у меня начинается учеба.

После того, как мои документы наконец-то приходят из Бирска, отношения с институтом меняются с «Ольга Николаевна, да перестаньте же вы сюда ходить!» на «Ольга Николаевна, как? у вас еще не сданы эти предметы? и эти не сданы? какой ужас, срочно сдавайте!». И вот несколько недель я бегаю, пересдаю разницу в учебных программах. Потом какие-то зачеты, потом еще репетиторы, потому что надо нагонять, и еще невесть что.

Мои однокурсники, в основном отпрыски именитых дворянских родов, за этим делом наблюдают без особого желания приближаться. Видимо, чтобы на них не перекинулось. И только когда у меня все более-менее устаканивается, мы начинаем осторожно присматриваться друг к другу.

Ну как, осторожно: одна дуэль, два эпизода примитивного магического мордобоя, потому что недовольные мной однокурсники оказались рядовыми дворянами и их не вызвать, и еще одну девицу пришлось оттаскать за волосы, потому что она оказалась то ли феминистка, то ли суфражистка, то или еще кто – в общем, из числа агрессивных борцов за права женщин. После этого мы с ней помирились, и она оказалась вменяемой. Во всяком случае, говорить гадости про мое замужество она перестала.

На работе у Степанова тоже все очень насыщенно. Министр Дворцового ведомства уехал в долгожданный отпуск, оставив светлость за исполняющего обязанности. Эти недели светлость уходит ужасно рано, приходит поздно и в целом чуть ли не ночует на работе. И в выходной он тоже, конечно же, там, потому что дел много, а оставить министру кучу несделанного светлость не может.

Зато приносит новости: столицу все же переносят в Москву. Подготовка уже началась, населению объявят в марте, а все формальные мероприятия должны будут завершиться к июлю. Тогда же в новую столицу переедет император. Потом – переходный период, когда все усилия будут направлены на то, чтобы разгрести гору проблем, которая непременно из-за этого возникнет. Это еще примерно год-полтора. Так что к сороковому году, дает прогноз светлость, все окончательно придет в норму, и ощущаться будет так, словно столица всегда была в Москве.

В такие моменты мне очень хочется рассказать Степанову про сорок первый и все, что дальше. Только мне совершенно не хочется снискать славу Кассандры, которая задолбала всю Трою своим карканьем. Сидела бы молча, может, все пошло бы по-другому.

Так что нет, я лучше буду молчать и тихо заниматься вооружением страны вместе с людьми, тоже воспринимающими рейх как угрозу. Лишь бы успеть! И убедить остальных, потому как, если судить по рассказам Степанова, далеко не все понимают, что фашисты полезут и на нас. Впрочем, так было и в прошлый раз.

Но в новых обязанностях светлости есть и забавная часть: это ящик для обращений. Про то, что он предназначен для корреспонденции Дворцового ведомства, мало кто знает – простые люди считают, что если ящик стоит у входа в Зимний дворец, пусть и сбоку, то письма попадут к царю, а в какое-то там министерство с таблички. Переучивать граждан, объясняя, что для жалоб и прошений на имя Алексея Второго существует Собственная Его Императорского Величества канцелярия, бессмысленно, так что жалобы просто туда пересылают.

Так вот, каждое утро у министра Императорского двора, а теперь у светлости как у исполняющего обязанности, начинается с того, что канцелярия приносит пачку писем из ящика. Их нужно быстро просмотреть и определить, что можно переслать, а что нужно оставить в производстве.

Самое интересное светлость приносит домой и показывает мне. За две недели у нас было: двадцать семь жалоб на то, что Зимний дворец покрасили в бирюзовый (Степанов ведет учет каждой!), потом на неверную фрейлину императрицы, на ожившего Григория Распутина на заброшенном кладбище, на загадочных пропавших кур, еще на какие-то мелочи и… сегодняшнее.

– Ольга Николаевна, посмотрите, – говорит светлость чуть ли не с порога. – Я с утра над ней думаю. И ведь не спросишь, это анонимка.

Я беру у Степанова жалобу и «наслаждаюсь» трехстраничным рассказом про то, как неназываемая императорская родня имеет «сомнительные сношения» с неназываемыми послами. Конкретики ноль, зато переживаний, что они что-то затевают против царя – целый вагон. А может, и вправду затевают? Зачем-то же светлость принес письмо.

– Вы думаете, это кто-то из наших великих князей? – спрашиваю я за ужином. – Из фронды? Думаете, там снова торчат английские уши, французские ножки или…

На том, что должно торчать от немецкой разведки, я слегка теряюсь.

– Не знаю, Оленька, – качает головой светлость. – Не думаю, что это именно заговор. Хотя бы потому, что наши зарубежные друзья едва ли согласились бы на такой долгосрочный план. Я исхожу из того, что человек, готовый убивать ради престола, может запачкать руки и в другом.

Помню, светлость признавался: он всегда возлагал ответственность за гибель трех жен подряд на террористов. Считал, что хотели убить его, а девушки были случайными жертвами. Извиняться перед народовольцами он, конечно, не собирается, но и забыть про «благодетелей» не может.

Я тоже решаю не отмахиваться от доноса. Когда мы пьем чай, я приношу на кухню свои записи, долго рассматриваю листы: восстановленная по показаниям свидетелей хронология событий, мотивы, подозрительные оговорки. Отношение, к царю, отношение к красным платкам…

– И вот куда-то сюда нужно добавить «сомнительные сношения» с иноземными послами. Михаил Александрович?..

Степанов ставит чашку на стол, подходит, берет ручку из моих рук, отмечает на листах. Выпрямляясь, оставляет ладони у меня на плечах.

– Слово-то какое! «Сношения»! – я чуть поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него. – Откуда ваши жалобщики этого нахватались?

Светлость смотрит с притворной серьезностью. Отводит волосы с моей шеи так аккуратно, словно от этого может зависеть ход нашего расследования.

– Так, Оленька, говорят, когда дело касается дипломатии. В отношении лиц, находящихся в браке, обычно используется другая терминология. Супружеский долг или что-то вроде того.

Глава 31

Вечер продолжается неплохо. Пока я отмечаю доносы в списке с подозрительными великими князьями, светлость отводит мне волосы с шеи, целует сзади.

– Из-за вас, Михаил Александрович, мне сложно сосредоточиться на великих князьях. Как вы думаете, кто из них мог влезть в политику?

– Любой, – отвечает светлость после некоторых раздумий. – Нет оснований кого-то исключать, Оленька.

Потом целует еще сбоку, и я откидываю голову, давая доступ губам. Ладони светлости при этом все еще у меня на плечах – легко касаются, поглаживают чуть заметно. Спускаются по спине, бокам, останавливаются на бедрах.

И все это, конечно же, сопровождается лекцией про послов.

К чему идет дело, в целом ясно. Но как бы не так! Только я убираю записи, как в дверь кто-то стучит. Светлость идет открыть, возвращается мрачный и бежит переодеваться обратно в мундир:

– Оленька, я должен уехать. Покушение на Его Величество.

– А… – хочу сказать, что мне нужно с ним, но останавливает мысль, что меня-то и как раз им не хватает для полного счастья. – Насколько все серьезно?

Светлость надевает дубленку. Там, в подъезде, его уже ждут, и нет времени объяснять. Да и ему самому не так уж и много успели рассказать: царь с семьей возвращался из Петергофа в Зимний, мост подорвали, чудом обошлось без жертв.

– Оленька, оставайтесь дома, прошу вас, – серьезно говорит светлость, закрывая за собой дверь. – И лучше не ждите меня, ложитесь спать.

Возвращается он под утро, часа в четыре. Услышав шаги, я открываю глаза, мрачно думаю, что не стоило все же ложиться в три, и спрашиваю, что там и как.

– Обошлось, Оленька. Чудом.

Раздеваясь, светлость вполголоса рассказывает про злополучное возвращение императора из Петергофа и подорванный мост: охрана заметила неладное, и только поэтому обошлось без жертв. Сильнее всего пострадали маги из автомобиля, ехавшего первым – оба в больнице с переломами, а у того, кто держал щит от взрыва, кажется, выгорание. Ценой их усилий у самого царя и его семьи всего пару царапин. И удалось схватить мага, активировавшего взрывное устройство – он оказался из народовольцев.

– Оживились, уроды, – говорю я сквозь зубы. – А я-то думала, чего они притихли!

Но тема народовольцев занимает недолго – завтра рано вставать. Степанов обещает рассказать все с утра, заворачивается в одеяло и добавляет уже другим тоном:

– Я, честно, хотел оставить это на завтра, но не могу молчать, – в его голосе внезапно звучит улыбка. – Представьте себе, Оленька, жалоба еще и на вас! Не через наше ведомство, а через Собственную Его Величества канцелярию. Какая-то чушь про странное поведение и шпионскую деятельность. Угадайте с трех раз, от кого.

Я сажусь на постели. Светлость лежит головой на подушке и откровенно веселится:

– Угадывайте, угадывайте! И вообще, идите сюда. Зачем вы так далеко лежите?

Он протягивает руки, и я послушно подползаю, устраиваюсь в теплых объятиях. Степанов тихо гладит, но не более того – слишком устал.

– Никитушка Боровицкий! – предполагаю я, и светлость смеется мне в волосы.

– Именно! Знаете, Оленька, из того часа, что я провел наедине с Его Императорским Величеством, минут пятнадцать точно было посвящено Никите Ивановичу и его жалобам. Теперь он может гордиться известностью на самом высоком уровне.

С одной стороны, это смешно. А с другой, не подумал ли чего император? Раз уж этот донос дошел до такого уровня, значит, как минимум то ведомство, которое его получило, посчитало доводы жалобы достаточно серьезными. Да и сам контекст обсуждения – после неудавшегося покушения – наводит на неприятные мысли.

– Сначала было немного сложно, да, – не отрицает светлость. – Но в целом мне удалось убедить его, что подобные кляузы господина Боровицкого – примерно однопорядковые явления с мумией и козой. Подробности завтра, хорошо?

Учитывая, что вставать уже часа через три, настаивать будет жестоко – хотя мне ужасно интересно и про покушение, и про Никитушку. Спать от таких новостей уже не хочется – а что хочется, так это вскочить, найти кого-нибудь и окунуть в фонтан. Но один далеко, в Горячем Ключе, а остальных еще поди разыщи.

Спустя пару минут Степанов, кажется, засыпает, и я выбираю момент, чтобы тихо отползти на свою подушку.

– Пожалуйста, Оленька, полежите тут еще немного, – шепчет светлость, ненадолго выныривая из сна. – Мне так спокойнее.

Я, конечно, снова прижимаюсь к нему, и светлость наконец позволяет себе отпустить все и заснуть.

Глава 31

Когда я просыпаюсь, Степанов сидит на кухне и пьет черный кофе. Смотрит на меня сонным чуть расфокусированным взглядом, небрежно целует и убегает на работу со словами, что сегодня должен выйти из отпуска его министр, но от таких новостей бедолага точно захочет обратно.

Последние слова, последний быстрый поцелуй, последний взгляд голубых глаз, прозрачных, как горная вода, последняя улыбка – это все остается мне, а светлость исчезает.

Когда я прихожу домой после учебы и дополнительных занятий, квартира пуста. Признаться, я даже не думаю ни о чем дурном. Вчера же он тоже пришел в четыре утра – так, может, и сегодня задержался. Покушение на императора все-таки, да еще и министр вышел из отпуска, дела надо передавать.

Но светлость не приходит ни вечером, ни ночью, и когда я просыпаюсь следующим утром, его тоже нет.

И это уже слишком странно.

Первая мысль – он приходил и уже ушел на работу. Но я сплю чутко и обязательно услышала бы – если, конечно, светлость не лег на диване в гостиной. Но на него не похоже так ложиться, и концепция раздельных спален, принятая среди аристократии, ему не нравится. Да если и так, он в любом случае предупредил бы, чтобы я не волновалась. Записку бы оставил, или что.

Вторая мысль – светлость ночевал на работе. Само по себе это не странно, конечно. Ситуации бывают разные – особенно сейчас, после покушения на императора. Только светлость, чуткий и внимательный к близким, наверно, отправил бы кого-нибудь предупредить меня. Или элементарно позвонил бы из Зимнего, вон, телефон на месте.

Третья мысль – что-то случилось. Она до того неприятная и скользкая, что я собираюсь, выхожу из дома и вместо учебы иду в Зимний. Мой пропуск еще действует, но уже на проходной выясняется, что на работе Степанов тоже не появлялся. Вот как вышел вчера, часов в пять, так и все, с концами.

Вспоминаю, что я в это время ловила преподавателя по Римскому праву. Освободилась после семи, вернулась домой – и квартира была пустой. Значит, светлость успел уйти? Или он вовсе не возвращался домой? А куда тогда пошел?

Учеба забыта, я мчусь назад. Может, это и глупо, но у Степанова слишком много врагов. Лучше я буду выглядеть полной дурой, но не пропущу реальную опасность.

Консьержка в подъезде рассказывает: да, Степанов вчера вернулся около шести. Минут через десять к нему пришли посетители, двое мужчин. Почти сразу же они спустились втроем, и все. Консьержка не заметила ничего подозрительного – к светлости часто кто-то приходит. Да и на фоне неоднократного затаскивания в квартиру гроба (!) все визиты как-то меркнут.

Вот и с кем мог уехать Степанов? Консьержка не рассматривала его посетителей. Запомнила только, что они были прилично одетыми и в шляпах. А светлость уходил с непокрытой головой.

Я возвращаюсь в Зимний и в этот раз уже поднимаюсь наверх. Секретарь Степанова ничего не знает. Смотрит нервно и настороженно, идет за запасным ключом, открывает кабинет – но там тоже ничего необычного. Легкий рабочий беспорядок, только и всего.

– А сможете позвать министра? – спрашиваю я.

Секретарь уходит. Я остаюсь ждать возле стола.

Бросаю взгляд на стопку бумаг – первым листом там донос Боровицкого со штампом Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Я пробегаю его глазами. Жалуется Никитушка, надо сказать, в основном на Елисея Ивановича. Про меня там, может, треть: про то, что вот, в отношении подозрительной Ольги Черкасской – два абзаца с перечислением моих странностей – начальник полиции Горячего Ключа не принимает никаких мер. А я потом его еще на свадьбу зову, так что тут явный сговор.

Только на Боровицкого и его жалобы мне – для разнообразия – совершено плевать.

Глава 32

– Княгиня, вы плакали?

Это первый вопрос, который задает император. Перед этим у меня пол дня в Зимнем, в полиции, дома и еще черт знает где. Уже очевидно, что светлость исчез, и найти его по горячим следам не получится, но оснований предположить смерть еще нет, и нужно что-то делать, где-то искать – а меня вызывают к Алексею Второму.

Наша почти официальная встреча проходит в Готической библиотеке. Здесь красиво: два яруса с массивными шкафами из темного дерева, резные деревянные лестницы, декоративный камин, кресла, столы. Николай Второй, бывало, проводил в этой библиотеке совещания – до того, как переехать в Царское село. А его сын, предпочитающий Зимний дворец всем остальным резиденциям, снова использует эту библиотеку и для отдыха, и для работы.

Алексей Второй принимает меня не в одиночестве. Рядом с ним императрица, Илеана Румынская. Пожалуй, я впервые вижу ее так близко. Отмечаю взглядом строгое платье, светлую кожу, пышные темные волосы под обручем – а император в это время кивает, показывает на отодвинутый для меня стул… и спрашивает то самое, выводящее из душевного равновесия:

– Княгиня, вы плакали?

Мотаю головой и сдержанно поясняю:

– Я планирую плакать на могилах его врагов.

Это правда. Я не хочу рыдать по Степанову как по мертвому. Буду надеяться до последнего. Если бы его хотели убить, то пристрелили бы на месте, правда? А если бы планировали создать видимость того, что он куда-то уехал – заставили бы оставить записку. А так его просто увели, подавив волю магией – я знаю, что такое возможно – или под угрозой оружия. Значит, светлость по каким-то причинам нужен живым. И его еще можно найти, правда?

Императорская чета пристально рассматривает меня. В глазах царя вперемешку раздражение и печаль, а взгляд Илеаны Румынской кажется острым, оценивающим. Пожалуй, это даже забавно: кажется, царь позвал женщину, чтобы убедиться в моей искренности. Интересно, это донос Боровицкого так подействовал? Что ж, тогда спасибо, что Его величество не отправил в застенки.

В беседе, кстати, императрица почти не участвует. А вот с Алексеем Вторым мы обсуждаем все от и до. И хронологию случившегося, и ход следственных действий, и возможных кандидатов на роль похитителей, и почти единственную зацепку – новый донос. Свежий, извлеченный из ящика для обращений вчера утром.

Все знают, что он был, но сам текст доноса никто не видел. Так получилось, что из-за покушения на императора Степанов весь день был занят, и разобрать письма из ящика для обращений смог поздно, уже после обеда. Сколько времени это заняло, точно неизвестно. Но факт остается фактом: около четырех часов светлость зашел к министру и сказал, что должен уйти, чтобы «кое-что проверить». Что именно, он не сообщил, сославшись на то, что вопрос очень щепетильный.

Ближе к пяти Степанов столкнулся с царем. Они коротко побеседовали насчет покушения и народовольцев, потом светлость рассказал про донос, сообщив, что Аноним, видимо, догадался, что его намеки никто не понимает, и выразился яснее. Речь действительно идет о члене императорской фамилии, и картина вырисовывается довольно скверная, но…

– … но Михаил считает себя не вправе обвинять кого-то без доказательств! – Алексей Второй раздраженно смотрит на часы и добавляет. – Княгиня, вы и без меня знаете, что это за человек.

Да, светлость сказал царю, что хочет разобраться. Что сходит, проверит доводы жалобы, посоветуется со мной и только после этого придет с докладом. А император не стал настаивать – все его мысли в тот злополучный день касались недобитых народовольцев – и Степанов ушел.

Он, видимо, пытался что-то выяснять – и не заметил, что привлек ненужное внимание. Вернулся домой, собираясь обсудить это со мной, но я, как назло, застряла в институте, и злоумышленники успели первыми.

– Делом уже занимаются лучшие люди, княгиня, – серьезно говорит Алексей Второй. – Но у вас все равно будет карт-бланш. Единственное пожелание: раз дело касается императорской фамилии, постарайтесь не проливать кровь.

Глава 33

После чудесной просьбы Его Величества «не проливать кровь членов императорской фамилии» мне ужасно хочется утопить кого-нибудь из них в фонтане. Не всех, конечно, а только причастных к покушению на Степанова. Ну, или сделать мумию, как из Райнера. Кровь же не прольется, так какие ко мне претензии?

Но сначала заговорщиков нужно найти.

Из этой очаровательной просьбы я делаю вывод, что Алексей Второй подозревает тех же, кто пытался засунуть светлость на трон, а потом избавился от Софьи и Марфуши. Степанов, кстати, тоже об этом говорил. Так что пока полиция будет вести следствие традиционным способом, я попытаюсь снова порыться среди этих великих князей.

Алексей Второй не возражает – он по-прежнему считает, что мне будет проще сделать это, не привлекая внимания. Ужасно хочется добавить «санитаров», но я сдерживаюсь.

Прощаюсь с царем и с императрицей – за время нашей беседы она не сказала и пары слов – и иду поговорить с коллегами светлости. Может, кто-то из них сможет вспомнить какие-нибудь странности?

Увы! Основной темой беседы вчера было покушение на Его Величество, про Степанова никто и не вспоминал. И про доносы, которые он рассматривал, тоже. Да он и не обсуждал это ни с кем. Ни с императором, ни с собственным секретарем.

Кое-что вспоминает только министр Дворцового ведомства. Светлость заглянул к нему, чтобы предупредить об уходе, и пожаловался, что его ждет сразу два непростых разговора.

– Я спросил, с кем, и он улыбнулся, – рассказывает министр. – Сказал «с моей Оленькой и с родней». Ольга Николаевна, я не стал никому это передавать, потому что уверен: вы никогда не причинили бы ему вреда. Просто имейте в виду.

– Ну ничего себе новости! – сказала бы крепче, но не ругаться же в приличном обществе. – А светлость… Михаил Александрович не объяснил, в чем дело?

Взгляд министра становится задумчивым. Кажется, он уже жалеет, что рассказал, но назад не сдать.

– Я предположил адюльтер, но это, разумеется, была шутка. Михаил Александрович отмахнулся и заявил, что у него к вам вопрос «шизофренического характера». И убежал. Ольга Николаевна, я не поведал об этом полиции исключительно для того, чтобы не связывать вам руки. Не обманите мое доверие.

Пожалуй, это не те новости, от которых становится легче. Вот что светлость имел в виду? И что же было в этом проклятом доносе?!

Так или иначе, светлость хотел пообщаться. Возможно, прояснить какие-то странности в моем поведении. Но почему после доноса? К тому же, если речь в нем была обо мне, Степанов не сказал бы Алексею Второму про «скверную картину» и «члена императорской фамилии». Уж я-то к Романовым никаким боком! И тот же император упоминал, что светлость планировал со мной «посоветоваться», а не предъявить какие-то претензии. Пусть даже и «шизофренические».

Возможно, светлость не стал обсуждать меня с царем, потому что и без того потратил уйму сил на кляузу Боровицкого.

Возможно, Степанов не говорил это и министру. Допустим, тот сам ко всему причастен и врет специально, чтобы отвести от себя подозрения. Вот как бы это проверить?

Напоследок я заглядываю в канцелярию, прошу поискать доносы из ящика для обращений. Сотрудники смотрят по журналу, и за вчерашнее число действительно обнаруживается некое анонимное письмо. Девушка на регистрации входящих документов вспоминает: там было три листа мелким почерком, она даже не стала это читать. А светлость, очевидно, стал, и у него возникли вопросы.

Вот что он там вычитал, что?

Старательно гоню от себя мысли, что этого бы не было, вернись я домой вовремя. Не смущают даже претензии «шизофренического характера». Ну объяснилась бы со Степановым, даже призналась бы в том, что я не из этого мира – если, конечно, он именно это имел в виду – но не сжег бы он меня на костре! И остальное мы бы тоже с ним обсудили, в том числе и про паршивую овцу среди императорской семьи. И никто не пришел бы, и не увел бы его, приставив к боку пистолет – потому что он не был бы дома один.

Но кто ж мог знать?!

Возвращаюсь из Зимнего, но оставаться в пустой квартире ужасно не хочется. Поэтому беру все записи по делу и позорно ретируюсь.

Устраиваюсь в кондитерской возле дома, заказываю чашку кофе и пирожное. Для порядка спрашиваю, не вспомнили ли тут что-нибудь насчет Софьи и Марфуши, и официантка меняется в лице.

Ну, ясно. Не вспомнили. Собственно, я и не рассчитывала.

Чуть-чуть отпиваю кофе с сахаром и сливками, отодвигаю чашку на край стола, чтобы не разлить, и разворачиваю листы с записями.

Итак, наша свадьба.

Стычка с Софьей, церковь и клятвы, осторожное счастье в глазах Степанова, крики «горько» и почему-то про медведя в углу, у поцелуев вкус вишневого сока, мы наконец-то вдвоем, пальцы светлости распускают мне волосы, управляющий стучит в дверь, Елисей Иванович шутит про труп…

Нет, это все не то.

Я заставляю себя сосредоточиться на другом. Не на нас. На той хронологии, что мне удалось выстроить, поговорив с великими князьями и с остальными гостями.

Все начинается в Запасном дворце в Царском селе. Софья оказывается там чуть раньше нас со Степановым и занимает пустующую спальню для гостей. Сидит тихо, не привлекая внимания, чуть ли не половину всего мероприятия – до танцев.

Софья знает, что светлость не танцует, и, очевидно, считает, что это удачное время, чтобы поймать его. Для чего – непонятно. Ну, будем считать, она хотела покаяться и сдать ему всю преступную схему, хоть я в это и не верю.

Допустим, она выходит из комнаты и в коридоре встречает Марфушу. Кормилица удивлена и раздосадована. Она уже общалась с Софьей и составила мнение, что та – бывшая любовница Степанова.

Держать язык за зубами кормилица не умеет. Про «любовницу Степанова» тут же становится известно директрисе пансиона, а потом и Славику, который отводит ее в сторону для профилактического втыка. Смущенная директриса уводит близняшек танцевать.

Всю сцену наблюдают не танцующие по причине солидного возраста великие князья. Я это выяснила путем расспросов. Голос у Марфуши громкий, слышно хорошо, но все князья, конечно же, чуть ли не хорошо утверждают, что Степанов не из тех, кто заводит любовниц, и в измышления моей кормилицы никто не поверил.

Именно в этот момент кто-то из князей понимает, что речь идет о Софье, и что она тут, в Запасном дворце. Находит Софью, заманивает ее в подсобное помещение и убивает.

Славик и Марфа тем временем возвращаются к трапезе, но через какое-то время нянька начинает жаловаться на боль в груди и хвататься за сердце.

Так вот, я выяснила: «какое-то время» – это примерно час. Плюс еще минут двадцать брат общался с кормилицей. То есть у убийцы была возможность расправиться с Софьей и подсыпать лекарство Марфуше – если делать все быстро, а не ловить ворон. Впрочем, «благодетелей» двое, так что кормилицей могла заняться жена подозрительного великого князя. Та самая, что встречалась с Софьей в красном платке.

Отравить напиток, на самом деле, не так уж и сложно. Тянуться через весь стол и сыпать лекарство в бокал Марфуши у всех на глазах для этого не обязательно. Можно просто положить отраву себе, а потом подойти, завести беседу, поставив свой бокал на стол рядом с Марфушиным, а забрать в итоге другой. А если учесть, что гости часто берут бокалы в руки и ходят с ними по залу, вполне можно отойти со своим в какой-нибудь безлюдный закуток и все там прекрасно смешать. И да, сердечное – это не цианид, заранее запасаться не нужно.

Вот кто из князей мог это сделать? Да кто угодно. Я всех опросила и выяснила, что они постоянно общались между собой, пили и бродили туда-сюда.

Дмитрия Павловича почти все время видел Андрей Владимирович. Кирилла Владимировича видел сначала Дмитрий Павлович, а потом Андрей Владимирович. Андрея Владимировича видел Кирилл Владимирович.

И даже сейчас, читая с листа, я путаюсь в этих Павловичах и Владимировичах. И еще жены! И Василий! У меня все расписано поминутно, кто и что обсуждал, кто когда отвернулся и повернулся, и во всем этом просто ворох несостыковок. Потому что князья не ходили на свадьбу с блокнотиком и не записывали туда, кто и чем занимался, отбивая минуты для пущей точности.

И кто-то из них явно врет.

Кто-то из них отошел. Сказал, что ненадолго, или не говорил ничего. Джентльмены не уведомляют всех окружающих, что собрались, например, в уборную.

Потом вернулся. Увлеченные беседой князья даже не обратили на это внимание. Или обратили, но прикрывают намеренно. Да мало ли что!

В любом случае, делать нечего. Я слишком устала, чтобы выстраивать логические цепочки, и просто перечитываю одно и то же – до бесконечности.

И кажется, что вот-вот поймаю нужную мысль, но…

– Девушка, можно? Вот, вы спрашивали про бабушку, мы вспомнили про ее забытые вещи.

Поднимаю голову: смущенно улыбающаяся официантка протягивает узелок из платка. Это точно Марфушино, она любила вот так носить барахло. Ужасно непрактично, но кормилице нравилось.

Рассеянно благодарю девушку и разворачиваю пропажу. Внутри пара носовых платков, горсть мелочи, расческа с редкими зубьями, пудреница и пригласительный на нашу свадьбу.

Задумчиво беру его в руки. Странно, я ведь считала, что Софья воспользовалась пригласительным Марфуши. Светлость сказал, что она могла стащить его у кого угодно, но других гостей с пропавшими билетами у нас не было – из «безбилетчиков» охрана запомнила только Марфу. А ведь им специально сказали не пускать тех, кто придет без пригласительного.

Так у кого же Софья-Чацкий позаимствовала пригласительный на нашу свадьбу?

Уж не у тех ли, кто и не собирался туда идти?

Глава 34

Замечательно: стоило Степанову исчезнуть, как я заподозрила его родителей! И пусть скажут спасибо, что только первых, а не весь комплект!

Забрав узелок Марфы, я направляюсь в Михайловский дворец. Если бы дело касалось не великих князей, а кого-то попроще, то, наверно, пошла бы со своими идеями в полицию, но сейчас смысла не вижу. Обычные, рядовые сотрудники, конечно же, не побегут арестовывать их только на основании моих подозрений. А чем больше я трачу времени на сбор доказательств, тем меньше вероятности увидеть Степанова живым.

Если, конечно, он все еще жив.

Я смею надеяться, что да – зачем-то же его увезли, а не пристрелили на месте. Если от светлости ждут информации или каких-то действий, то, зная его характер, им еще долго ждать. Мысль о том, что преступники, скорее всего, не просто ходят вокруг него с уговорами, и неизвестно, в каком он после этого будет состоянии, я старательно отгоняю. Потом, потом! Сначала Михайловский дворец! Я добьюсь встречи с Николаем и Есенией, выскажу им все в лицо и посмотрю на реакцию. Посмеются? Прекрасно. Нападут? Еще лучше!

Это, конечно, могут быть и не они. Но слишком все подозрительно складывается: и платок, и пригласительные, и мотив! На свадьбе Николай с Есений не были, но у них же есть Васенька. Ему пришлось бы потрудиться, чтобы успеть и с Софьей расправиться, и с Марфушей, так на то и расчет!

Я иду по Невскому и прикидываю: допустим, «благодетели» общались с Софьей не слишком часто – в противном случае, они бы узнали о том, что ее чары на нее не подействовали, гораздо раньше. Она говорила им, что все в порядке – она вот-вот станет его женой. А светлость раз – и решил повести под венец меня.

Что делать? Первым делом Софья бежит к «благодетелям» – до Михайловского дворца рукой подать – но получает холодный прием. Приемные родители светлости узнали про свадьбу раньше Чацкого. Да что там, весь Петербург знает, что светлость уходит в род Черкасских, следовательно, становится абсолютно бесполезен для честолюбивых замыслов. Софье недвусмысленно намекают, что все, поезд ушел, и указывают на дверь.

Но девушка уверена, что все еще можно исправить. Она прихватывает плохо лежащий пригласительный и отправляется срывать свадьбу!

Я уверена, что Софья не попросила пригласительный, а именно что стащила, потому что в противном случае ее появление на свадьбе не оказалось бы сюрпризом для «благодетелей». Эта акция с ними явно не согласовывалась. Технически, думаю, это было не так-то сложно – Николай с Есенией явно не собирались бережно вклеивать пригласительный в альбом. Валялся, наверно, где-нибудь среди документов, вот Софья и забрала его. Хотя к светлости она и в стол залезла, не поленилась.

После «благодетелей» Софья отправляется к Степанову, но того уже нет дома. Зато рядом ходит Марфуша – девица узнает ее по фотографии и заводит беседу. Вот уж не представляю, о чем – может, пыталась выяснить насчет серьезности моих намерений? Не спроста же у кормилицы сложилось впечатление, что Софья – любовница светлости! Вот что Софья добывает, так это примерный маршрут моих перемещений. Сама Марфа узнала об этом от Славика, вот, наверно, и растрепала.

На подъездах к Царскому селу Чацкий устраивает мне дорожную засаду в стиле гоп-стоп. Я вспоминаю эту драку: Софья убежала в рыданиях после того, как узнала, что опоздала. Наверно, все-таки сдали нервы – ну, или девушка поняла, что теперь опасность угрожает ей как ненужной свидетельнице и несостоявшейся исполнительнице. Вот что ее понесло в Запасной дворец? Наверно, все-таки хотела найти Степанова, во всем признаться и попросить защиты.

Но получилось так, что сначала она столкнулась с Марфой, а потом с Василием. Ну вот и что бы он при этом подумал? Либо предательство, либо шантаж. Даже если изначально «благодетели» и не планировали убивать Софью, после появления во дворце она была обречена. А потом настал черед болтливой Марфуши.

Хотела бы я знать, сколько в этих рассуждениях правды. И связано ли это с исчезновением Степанова. Мы с Его Величеством решили, что да, и сам светлость тоже склонялся к этому варианту: я помню, мы говорили об этом, когда он только рассказывал про донос. Но это может быть и совпадением.

Впрочем, я не одна тут копаюсь. Свою работу делает и полиция, и шансов выйти на след похитителей Степанова у них, признаться, побольше – и опыт, и люди, и техника.

Плевать. У нас не соревнование. Главное – пусть он найдется живым.

Я наконец добираюсь до Михайловского дворца, заскакиваю на крыльцо, требую впустить меня и позвать великого князя с супругой.

– Николай Михайлович в отъезде, а Васенька в полку, – холодно улыбается Есения. – Чем могу помочь, душечка?

– Есения Петровна, – я набираю воздуха в грудь, словно собираюсь нырять. – Будьте любезны, найдите пригласительные на нашу свадьбу.

Глава 35

Следующую ночь Есения проводит в каталажке. Не уверена, что ей удается хоть немного поспать, но я на это плевать хотела.

Забавно, но наутро я едва могу вспомнить все детали нашего с ней разговора. Меня сто тридцать три раза назвали «душечкой» и говорили, что не нужно паниковать, а я все смотрела по сторонам, изучая детали обстановки Михайловского дворца. Может, я смогу обнаружить еще какие-нибудь улики?

Пригласительный Есения нашла всего один. Второй куда-то запропастился. Зато в гардеробе я нащупала подозрительно знакомую дубленку.

Я не стала говорить об этом с Есенией. Попрощалась и, тайно надеясь, что на меня все-таки попытаются напасть, побежала сначала к следователю, а потом к императору за подписью на ордере на арест.

Алексей Второй, помню, все качал головой и говорил, что улик маловато, и что за эту подпись ему потом перед всей родней краснеть, и перед самими Михаилом – в особенности. Я говорила, что пусть, так хоть будет перед кем, перед живым, а императрица – на этот раз ее никто не звал, она сама пришла – все совала мне какие-то капли. Спасибо, молча.

А когда она все-таки прокомментировала, стало еще хуже. Не представляю, кто может всерьез испытать облегчение от фразы «радуйтесь, что вы не успели с ним поругаться или как-то его обидеть, вам было бы сейчас тяжелее»!

Потом арест Есении, допрос и обыск. Я при этом не присутствую, но мне рассказывают: она все отрицает. Утверждает, что все – навет и поклеп, дубленка сына может и по естественным причинам висеть в гардеробной, а следы крови тоже ни о чем не говорят, с его-то образом жизни. Про потерянный пригласительный она тоже ничего не знает, как и про Софью. То есть знает, потому что числилась в попечительском совете пансиона, где та училась, но какого-то близкого общения у них не было.

Куда делся Николай Михайлович? Уехал. Сказал, что вопрос серьезный, предупредил, что может задержаться. Что именно случилось и куда едет, не сообщил. И да, лично она его не видела, великий князь звонил по телефону и извинялся, что не имеет времени сообщить о поездке лично.

Откуда был звонок, выяснить не удалось. Следы великого князя затерялись, как и следы Степанова. По срокам, кстати, их исчезновение почти совпало – звонок от Николая Михайловича поступил вечером того же дня, когда пропал светлость. Сама Есения была в театре, трубку взяла экономка.

Но все это я узнаю уже утром. Половина ночи проходит на бегу, а во вторую половину мне, в отличие от Есении, удается поспать. Не хочется совершенно, но надо, чтобы завтра не бегать на автопилоте.

Тяжелее всего – перестать думать о плохом. Я знаю, что завтра возьму себя в руки и переносить все станет проще. Но все равно вытаскиваю из шкафа свитер Степанова и засыпаю, прижавшись к нему щекой.

На следующий день – скучные новости с допроса Есении, примчавшийся для оказания моральной поддержки Славик, пропущенная учеба и очередные попытки что-то найти. И понимание: я что-то не заметила, упустила, не придала значения. Но что? А если начинать заново, то с чего – с части про свадьбу или сразу с доносов?

Успеха нет ни у меня, ни у следствия, и Есению по-хорошему пора выпустить, но этого уже не хочет император – медлит, не озвучивая, но, похоже, подозревая, что Николай Михайлович убил светлость и удрал за границу. А вместе с ним удрал и Василий, потому что в полке его нет.

Вечером этого бесполезного дня еще и выясняется, что новость про пропажу Степанова как-то слишком широко распространилась, так что ко мне приходит на чай его вторые приемные родители. Ощущение от беседы тягостное, и я ложусь спать с тяжелым сердцем.

А утро начинается с неприятного визита – на пороге стоит Василий!

Глава 36

– Явились? – мрачно спрашиваю я, открывая дверь Василию, нашему подозреваемому номер один.

Выглядит он, конечно, скверно: уставший, невыспавшийся, с синяками под глазами и осунувшимся лицом. Зато в военном мундире, значит, прямиком из полка. Хотя, наверное, нет – судя по всему, он успел полтора дня где-то побродить.

– Вы в курсе, что вы в розыске?

– Вашими стараниями, – шипит братик светлости,

И шагает через порог, делая вид, что игнорирует пистолет, направленный ему прямо в лицо. Только у светлости смотреть так, словно в него никто не целится, получалось гораздо лучше. У Василия, видимо, опыта маловато.

А еще он явно не привык к нашей очаровательной привычке держать в коридоре гроб. Даже в лице меняется, и я считаю нужным объяснить:

– Не волнуйтесь, это не вам. Где Михаил Александрович?

– Понятия не имею, – хмуро отвечает Василий, поглядывая то на меня, то на домовину. – Уберите пистолет, я не причиню вам вреда. Встречный вопрос. С чего вы взъелись на мою мать?

– Не только на мать, – нежно отвечаю я, не опуская дуло ни на миллиметр. – На всю вашу паршивую семейку. Видите ли, я считаю, что вы затеяли заговор против Его Величества, а Степанова хотели использовать там как разменную монету. Женить его на этой дуре Софье, убедить внести вас в список наследников, а потом – в расход.

В глазах у Васи – искреннее изумление. Но это, опять же, ничего не меняет – он может удивляться и тому, что я знаю об этом прекрасном плане. Нужно что-то другое, чтобы зацепить. Пробить эту ржавую броню самообладания, причем так, чтобы не утратить инициативу. То, что я застала его врасплох, ничего не значит: сейчас инициатива – на моей стороне, через минуту – на его. Только у меня, как назло, ни одной дельной мысли в голове.

– Я подумала на вас, когда поняла, что вас обошли в списке наследников. Ваших родителей это точно уязвило. Вот Николай Михайлович и затаил обиду, правда? А светлость вы никогда не пытались узнать по-настоящему, вот поэтому и…

Ужасно хочу договорить «поэтому решили, что Софья его заинтересует», но не успеваю – Вася перебивает:

– Ольга, что вы несете?!

– Ладно, давайте серьезно. Если ваша семейка не причастна к исчезновению Михаила Александровича, то почему у вас дома нашли его пальто?

Но Вася, кажется, исчерпал лимит оправданий. Он прислоняется спиной к стене, складывает руки на груди и бросает:

– Черт побери, Ольга, вы потребовали арестовать мою мать только из-за этого?! И поэтому держите меня на мушке?!

Да вот держу, в том-то и дело. А если бы не пистолет, может, Василий так бы не говорил. Вот светлость, например, явно не стал доставать оружие при дорогих родственниках – и вот результат.

– Прекрасная речь, Василий. Повторите это в полиции. Идемте. Держите дистанцию, и без глупостей.

Да, последнее – это что-то совершенно голливудское, но куда деваться? У меня нет времени подбирать слова – нужно вызвать полицию, а телефон у светлости установлен в кабинете, не в коридоре.

Я иду туда, не поворачиваясь спиной и не опуская пистолет. Василий недовольно сопит, но слушается. Правильно, если он невиновен, бояться нечего.

Вот только зачем тогда он явился, а? Просить за Есению? Так ведь не просит! Рассказывает, что я рехнулась, и все. Ни за что не поверю, что от вида оружия он забыл все на свете. Не такой это человек, и профессия, мягко говоря, не…

Мощный порыв воздуха отбрасывает меня назад, рвет из рук пистолет. Вася ныряет за гроб, прикрываясь Райнером как щитом. Шальная пуля – я все же спустила курок – проходит по крышке, сбивает. Ну на мертвого Райнера мне плевать, но!

– Вася, сволочь, что вы творите?!

Поток воздуха рвется ко мне, пытается разоружить. Тянусь к воде, но ее нет и не предвидится – вспоминаю, что второй дар у Василия как раз водный. Бороться с ним за воду слишком долго, и можно легко подставиться под удар воздушного дара. Так что нет, огнестрел – наш выбор.

Пистолет на полу, Вася ближе, но из-за гроба лезть несподручно. Все, что он может – швырять в меня воздух, закручивать вихрем и не давать подобраться к оружию.

И сыпать ворохом претензий, конечно же. Что я – ненормальная баба, двинутая чуть больше, чем полностью, и что не трогал он Мишу, на кой он сдался, и что он пришел, потому что мать в каталажке, а отец исчез в неизвестном направлении, и Вася боится, что он в беде, а я – дура.

Дура, правда. Но не настолько, чтобы верить без доказательств.

Ветер сбивает с ног, я растягиваюсь посреди коридора. Пистолет все выскальзывает из моих пальцев, порывы ветра хлещут в лицо, и я понимаю – нужно поменять тактику. Может, отвлечь его? Хоть бы до огня не добрался, как Реметов!

– И кто это сделал, по-вашему?! – кричу я.

Ветер в коридоре собирается в вихрь:

– Откуда мне знать?! У Миши полно врагов! Но это точно не мы! Упрямая девчонка!..

Глава 37

Вихрь мечется в замкнутом тупике коридора, путает волосы, срывает все с вешалки, кружит под потолком. Василий залег где-то за гробом, а я пытаюсь добраться до пистолета, но он все ускользает из моих рук.

– Так в чем же проблема сходить в полицию, а, Василий?! Если вы ни в чем не виноваты?! Ну?!

Вася вопит, что в полиции мы только потратим драгоценное время! Хотя могли бы вместе искать врагов. Именно для этого он и пришел, а я даже не стала слушать!..

– Докажите сначала, что это не вы!..

– Да успокойтесь же вы наконец!..

Вихрь срывает крышку с гроба – Вася целится в меня. Прекрасный способ успокоить даму!

Шарахаюсь в сторону, вижу, как ворохом взлетают сопроводительные документы. Мелькает мысль: странно, что гроб не закрыт. Там можно достаточно плотно зафиксировать, достаточно пару гвоздей повернуть, уж мы-то со светлостью приноровились…

– Вася, стойте, я поняла!..

Вихрь еще не успевает стихнуть, а я уже бросаюсь к гробу, хватаю разлетающиеся бумаги. Мимо! И снова мимо! Собрать все, вытащить из гроба, снять с трупа Райнера и просмотреть!

Василий высовывается из-за гроба и следит за мной широко распахнутыми глазами:

– Ради всего святого, что вы там ищете?!

– Светлость…

– Там?!

– Да подождите!.. – с досадой отмахиваюсь я. – И уберите свой ветер, я больше не буду на вас нападать!.. Я поняла, где мы просчитались, Василий! Все феерически просто!.. Вы это ладно, вы никогда его не любили, но я же должна была понимать, что светлость так легко не сдается, что он…

«…ни за что не ушел бы просто так», – рассказываю я Васе – и тот убирает ветер, чтобы не мешать.

Ни за что! Только не тот Степанов, которого я знала. Тот, кто ухитрился оставить шифровку прямо перед носом Распутина и Юсупова, кто никогда не сдавался и дрался до последнего, сохраняя присутствие духа даже на пороге смерти.

Когда светлость исчез из квартиры, я, конечно же, просмотрела весь его кабинет в поисках подсказок – вместе с полицией. Мы ничего не нашли и подумали, что у него просто не нашлось времени что-то записать. Тем более, что консьержка сказала – времени было мало.

Как же там было?

«Степанов вернулся около шести. Спросил, не видела ли я вас, Ольга, и поднялся в квартиру. Минут через десять к нему пришли посетители, двое мужчин…»

Но десять минут – это навскидку. Консьержка же не с секундомером сидела. Вполне может быть, что и меньше. К тому же светлость, хоть и выздоровел, не любитель лестниц. Думаю, он поднялся, спокойно и без спешки, разделся в прихожей – и услышал стук в дверь.

Мне кажется, будь светлость уверен, что там – враги, он встретил бы их с оружием в руках. И плевать, что родня. А значит…

– Нет, Ольга, отец не мог!.. – Василий тоже лезет в гроб, но там только набальзамированная для пущей сохранности мумия. – Он точно не предатель!..

Теперь, когда все более-менее сложилось, я вынуждена согласиться с Васей. Как минимум светлость отца не подозревал.

– Вы правы, – киваю, бегло просматривая листы. – Скорее всего, настоящий преступник привел его с пистолетом под ребром. Прекрасно понимая, что отцу светлость откроет, а ему – нет. И ломать дверь бессмысленно, Степанов успеет добраться до кабинета и вызвать полицию. Или сам схватится за оружие, он же может. И именно поэтому преступник использовал вашего отца. Не важно, как – привел под угрозой оружия или просто обманул.

Я наконец-то нахожу нужный листок. Среди вороха официальных, отпечатанных на машинке документов – три листа корявым почерком от руки.

Степанов забрал донос с работы, потому что хотел разобраться. И, наверно, еще опасался, что документ попадет не в те руки. Прекрасно понимая ценность, по сути, единственной улики.

И когда в дверь постучали, светлость не захотел встречать гостей с документами в руках. Он вытащил донос из папки, сунул в гроб и только потом пошел открывать.

И, кажется, не только донос. Я замечаю еще какой-то чертеж, неподписанный. Схема размещения… чего-то! Не могу разобрать значки. Эх, сюда бы Калашникова, но он, зараза, на Дальнем Востоке!

– Вы не знаете, что это за схема? – спрашиваю я у Васи, и тот качает головой. – Ладно. При мумии ее не было, это точно. Давайте вернемся к доносу. Но какой же ужасный почерк!.. Тут пишут: «течет из Адмиралтейства». Не помните, кто там из наших великих князей?

Глава 38

– Кирилл Владимирович работает в Адмиралтействе, – вспоминаю я, пока Василий изучает донос.

Там не очень много полезной информации, на самом деле. В основном страдания, мол, как же так, член императорской семьи – и продался за банку варенья и корзину печенья. Кроме слова «Адмиралтейство» – ничего ценного, в общем-то. На доказательство не тянет.

Поэтому Степанов и решил разобраться. Сходил туда, расспросил кого-то, добыл чертежи. Но там все равно было недостаточно для обвинения, поэтому он вернулся домой, чтобы обсудить все со мной. Не успел.

Знать бы еще, что за схему он сунул в гроб к Райнеру! Я разбираюсь в этом из рук вон плохо. Споткнулась еще во время совместной работы с Калашниковым. Уверена, тот бы все понял, но отправлять непонятные документы на Дальний Восток как-то далековато.

Конкретно эта схема состоит из цветных линий, точек, окружностей, и выглядит так, будто финалист «Битвы экстрасенсов» пытался нарисовать ледокол, не имея при этом ничего, кроме линейки, циркуля и набора цветных карандашей. А главное, все это добро еще и утвердили печатью и тремя подписями! Одна из них совершенно точно принадлежит Кириллу Владимировичу, я рассмотрела.

Интересно, это улика? Но почему тогда светлость забрал схему с собой? Ему же прекрасно известно, что их нельзя уносить с места преступления – замучаешься потом доказывать, что они там были.

– Ольга, мы должны срочно передать все в полицию, – торопит Василий, заметив, что я слишком задумалась. – Нужно снять обвинение с моей матери и арестовать настоящего престу… что? Почему вы так смотрите?

– Ничего. Отличный план, мне нравится. Можете прямо сейчас этим заняться.

Вот и что настораживает его в моем тоне? Я же совершенно не против полиции. Для Есении же вызвала, не постеснялась.

Просто для светлости уже может быть слишком поздно. У него, можно сказать, на счету каждый час! И я не хочу прибыть к остывшему трупу из-за того, что отмазывала Есению.

Василий, правда, в восторг не приходит.

– Напоминаю, Ольга, что вашими стараниями я нахожусь в розыске, – хмурится он. – Полиция мне, конечно, обрадуется, но может не послушать. У меня есть идея получше. Вы можете попасть к Его Величеству?

– Теоретически. На практике это будет в три раза дольше полиции.

Коротко объясняю Васе: я это уже проверяла, когда подписывала у него ордер. Система безопасности у императора никуда не делась, и каждый раз придется проходить все заново. Позвонить ему у меня тоже возможности нет, даже из квартиры светлости – не тот уровень.

– Ясно. Тогда давайте так: я еду к Кириллу Владимировичу, а вы извещаете полицию и Его Величество. Постараюсь пробраться незамеченным и выяснить, что и как.

Разделиться? Мы, конечно, не в хорроре, но мысль неудачная. И я возражаю:

– Предлагаю такой план: полицию предупредит Славик, а императора – министр Дворцового ведомства. Сейчас я им позвоню. Пока они будут разбираться с делами, мы с вами наведаемся к Кириллу Владимировичу.

Василий смотрит недовольно, но не спорит – обстановка не располагает. Он только качает головой, глядя, как я подбираю с пола пистолет, и, не убирая его в карман, направляюсь в кабинет Степанова. Не знаю, обращает ли Вася внимание на то, что я стараюсь не поворачиваться к ему спиной – до этого мне дела нет.

Когда я набираю номер Славика и объясняю, что случилось, Вася хмуро молчит. Когда звоню министру, дозваниваюсь до экономки и прошу позвать хозяина дома – тоже. Когда прошу пару минут на сборы, чтобы одеться и захватить рабочий образец автомата Калашникова с боеприпасами – цокает языком, как Есения.

И только когда мы выходим из дома и садимся в его автомобиль, вроде бы расслабляется, веселеет и называет меня валькирией. И очень зря: в Вальгаллу мы с ним пока не собираемся. Может быть, только он, и то если окажется, что все-таки причастен к исчезновению Степанова.

Кирилл Владимирович живет на улице Глинки, 13, между Никольским собором и Мариинским театром. Сейчас он должен быть на работе, а вот Виктория Мелита и дети, скорее всего, дома.

Рассчитывать, что светлость и Николай Михайлович у них тоже дома, в подвале или на чердаке, конечно, наивно. У великих князей полно недвижимости. Да и то, что дубленку Степанова подбросили в Михайловский дворец, говорит о том, что Кирилл Владимирович пытался отвести от себя подозрения.

Но мы не планируем проверять все, что у них есть. Нам нужно только узнать, не ездил ли Кирилл Владимирович в какую-нибудь заброшенную усадьбу, и не давал ли загадочных поручений слугам. Не так уж и сложно, на самом деле. Семьи великих князей общаются, и Вася прекрасно знает не только домашних на Глинки, 13, но и самых старых и преданных слуг. Так вот, их нужно сторониться, они-то как раз ничего не сдадут. А те, кто помоложе, он знает, могут и соблазниться «барашком в бумажке». Смотря сколько предложить.

«Скажу, что заподозрил свою мать в адюльтере, и пытаюсь узнать, не свили ли они с Кириллом Владимировичем любовное гнездышко на какой-нибудь из его зимних дач», – решает Василий. – «Такие вещи, как правило, не выдумывают – унизительно».

Что ж, дело его. План выглядит дырявым, как дуршлаг, но лучшего все равно пока нет. Главное – не думать о том, что мы могли уже опоздать.

Вася останавливает машину за пару домов до нужного, смотрит на мой автомат и настойчиво предлагает подождать его в салоне. А то домашние великого князя точно заподозрят неладное и начнут отбиваться.

– Совсем как вы, Ольга, – тонко улыбается Василий. – Не подумайте, что я жалуюсь, но оказаться у вас на мушке было не слишком приятно.

Молча пожимаю плечами. Если он ждет извинений, так пусть не рассчитывает. Пришел непонятно зачем, идти в полицию отказался, а теперь еще и недоволен? Был у нас один, кто двери родственникам открывал – до сих пор не нашли.

– Я могу пойти первой, а вы посидите тут. Напоминаю: вы в розыске, а я – дама, и вызываю меньше подозрений.

Но Вася только качает головой:

– Простите, но честь офицера не позволяет мне прятаться за спиной у женщины.

– Как пожелаете. Сколько вам нужно времени, чтобы осмотреться?

Решаем, что он постарается уложиться в двадцать минут. Плюс десять страховочных – и я иду разбираться. А то мало ли, вдруг Виктория Мелита тоже в курсе всего и решит избавиться и от Васи?

Перед уходом Василий снимает с цепочки часы и отдает мне. Я провожаю его взглядом сквозь поднимающуюся метель.

Двадцать минут, чтобы все еще раз обдумать…

… катастрофически не хватает. Василий появляется раньше – с новостью о том, что Кирилл Владимирович ожидаемо на работе, в гостиной у Виктории Мелиты сидит Морис Палеолог – знать бы еще, кто это – и за последнюю неделю великий князь ездил только в охотничий домик в далекой деревне. Но на любовное гнездышко он не тянет – там живут егеря, и молодая девица, поделившаяся информацией, лично собирала для них провизию и лекарства.

– Я спросил, какие, Ольга, – хмурится Вася в ответ на мой вопрос. – Бинты, сердечное, жаропонижающее и целую банку аптечных пиявок.

Глава 39

Не так уж и далеко этот охотничий домик, каких-то полчаса езды от города. Плюс еще двадцать минут пешком, потому что дорога слишком узкая, и машина Василия не может проехать.

Домик не выглядит заброшенным. Снег вокруг небрежно почищен, из трубы идет пар, окна запотели изнутри. Даже к сараю ведет протоптанная в снегу дорожка.

Мы с Василием смотрим друг на друга. Одновременно кивнув, расходимся: он к дому, я к сараю.

Иду по протоптанной дорожке, стараясь не наступать в снег. Хлипкий издали сарай при ближайшем рассмотрении оказывается добротным, надежным. Мрачно смотрю на крепкий засов на тяжелой двери, и, на всякий случай оглядевшись, отодвигаю. Широко распахиваю дверь, заглядываю: пусто. Вся обстановка – голый земляной пол, ведро с крышкой в дальнем углу и что-то черное на полу, кажется…

Быстро подхожу. Так и есть – пиджак Степанова, мятый и в бурых пятнах.

Времени рефлексировать нет. Я спешно осматриваю карманы, но ничего не обнаруживаю. Вокруг тоже ничего нет, никаких следов – царапины на бревнах не в счет.

И да, в сарае теплее, чем на улице, но ненамного. Отопления тут, конечно же, нет. Дар льда у светлости не дает ему замерзнуть насмерть – но для здоровья это, мягко говоря, не полезно. Проверено во время истории с Распутиным.

Сказала бы я что-нибудь насчет великих князей, вот так бросающих людей на морозе, но ругаться в пустом сарае непродуктивно.

Выхожу на улицу, задвигаю засов, иду к дому. Василий уже в сенях – прижимает палец к губам и жестом предлагает послушать. Дверь рассохлась, и я могу разобрать кашель, хрипы и голоса:

– Господин, вы бы не упрямились, – голос звучит гнусаво, так и тянет дать его обладателю в морду. – У меня еще полно пиявок. Велено ставить, пока вы не расскажете.

Ответ не слышу, только неразборчивый шепот. Но обладателя гнусавого голоса это не удовлетворяет:

– Еще раз: где документы? Придется взять еще пиявок.

Я сбрасываю секундное оцепенение, снимаю с плеча АК. Василий останавливает меня шепотом, что нам не нужны случайные жертвы, так что автомат лучше убрать. И вообще, я дама.

– Хорошо. Открываете дверь и стреляете в потолок, а я кричу на них и зачитываю воображаемые права. Но если они вооружены, сразу стреляете на поражение.

Вася как будто растерян от такого энтузиазма. И все же он соглашается.

Рывок.

Мир замирает.

Василий дергает дверь, вылетает из сеней, вламывается в комнату. Грохот выстрела, крики – и я высовываюсь, убеждаясь, что там нет никого с оружием. Пока видно Васю с дымящимся пистолетом и орущее тело на полу. Незнакомое, лохматое и бородатое. Егерь? Он, кажется, ранен. Видимо, Вася все же выстрелил на поражение, вот сразу после реплики про случайных жертв.

Плевать! Шагаю через порог, обшариваю взглядом скромную обстановку: маленькая комната, стол, несколько стульев, комод, диван, арка в кухню и лестница наверх. Василий с егерем возле стола, там еще валяется разбитая банка с пиявками, а на диване, кажется, светлость. Вытянувшийся, неподвижный.

– Где Николай Михайлович?! – скрипит зубами Василий, встряхивая почти бесчувственного егеря. – Отвечай!..

Я даже не отвлекаюсь на Васины вопли. Меня больше интересует диван.

Почему так сложно идти?!

Почему я каких-то три метра иду с минуту? И что за пелена перед глазами мешает смотреть?!

Я делаю вдох, словно ныряю на глубину, шагаю.

Да, на диване действительно лежит Степанов, и он неподвижен. Руки связаны и заведены за голову, рубашка расстегнута, штаны закатаны до колен.

Живой! Впервые за эти дни меня отпускает. Успели!

Я подхожу уже без страха, рассматриваю светлость. Закрытые глаза, запекшиеся губы, румянец, как при высокой температуре, дыхание с хрипами – все-таки простудился. И это еще не все: с каждым шагом я замечаю все больше. Синяки, ссадины, кровоподтеки, следы свежих ожогов, на левой ноге два содранных ногтя.

И пиявки. Обычные, медицинские, с два десятка: шея, грудь, живот, ноги. Можно подумать, что это – лечение, а не пытка. Если не знать. Если не помнить, с каким ужасом светлость отказывался от пиявок, когда их предлагали в пансионате.

– Михаил Александрович, вы…

Степанов вздрагивает, распахивает мутные глаза:

– Оленька? – он дергается, пытаясь дотянутся связанными руками. – Вы мне не снитесь?..

Перед глазами снова туман, и мир почему-то суживается до одного-единственного человека.

Я знаю, что если говорить коротко и отрывисто, то голос не будет дрожать:

– Не снюсь. Это я. За вами.

На губах Степанова вспыхивает улыбка.

– Убейте их, – просит светлость хриплым, сорванным голосом, – пожалуйста, убейте их всех.

Я тянусь к веревкам, чтобы развязать ему руки, и уточняю:

– Кого? Огласите весь список, а то неудобно получится.

Глава 40

Никого убивать не надо – Степанов имел в виду пиявок. Мне даже немного жаль, что не кого-нибудь из великих князей с их егерями.

Вообще, светлость не в порядке, и это видно. Кожа горячая, температура, наверно, под сорок – жаль, градусника нет. Но тут и по общему виду понятно, что несколько дней в неотапливаемом сарае на пользу не пошли.

Пока я пытаюсь распутать узлы на запястьях, Степанов все шепчет, как рад меня видеть, и что уже не надеялся. Когда я спрашиваю, как с ним тут обращались, рассказывает про пиявок: как было ужасно, когда они кусались! Отвратительные твари, раздувшиеся от крови! Ну теперь-то я уберу их, правда? Ему же больше не будет так страшно и больно?

– Конечно, – тихо говорю я. – Конечно. Все позади. Вам, наверно, хочется пить?

– Потом, Оленька, не тратьте время. Снимите всю эту мерзость.

Да, пиявки! Вообще-то, они полезные. Там, в слюне, гирудин и еще невесть что. Да и кусают они не так больно – сразу впрыскивают анестетик. Только светлости будет тяжело это объяснить. Особенно, когда в него впились с десяток этих созданий, и еще сколько-то уже насытились, отвалились и ползают по дивану.

Я мысленно намечаю план: все, что ползает, собрать в емкость и выкинуть. А то, что еще не отвалилось, снять со Степанова и тоже выкинуть.

Пару секунд уходит на то, чтобы вспомнить, как этих пиявок отдирают. Кажется, их надо посыпать солью или полить спиртом. Или просто аккуратно поддеть чем-нибудь, чтобы она отцепилась, но не отрывать «с мясом». А потом обязательно дезинфицировать и перевязать ранки.

Тут должен быть перевязочный материал. Его точно передавали егерям. Если Вася еще не все потратил на раненого, конечно.

Где они, кстати? Пока я развязывала Степанова, и Вася, и егерь куда-то делись.

– Василий, где вы?!

– В мансарде!.. – звучит ответ. – Отцу плохо! Сердце!..

Еще чего не хватало! Надо бы пойти и узнать, насколько все плохо, но у меня тут Степанов, увешанный пиявками как новогодняя елка. Я не могу разорваться, но не могу и оставить светлость.

– Михаил Александрович, полежите вот тут. Сейчас я помогу вам. Схожу на кухню и поищу что-нибудь от пиявок. Закройте глаза, не надо на них смотреть. А Вася пусть сам разбирается.

Степанов послушно опускает веки, снова вытягивается на диване. Приходит мысль – его, наверно, нужно укрыть. Но сначала – снять все кусачее.

Беру ладонь светлости – два пальца, мизинец и безымянный, наскоро перевязаны окровавленной тряпкой. Подозрительно напоминает полосу ткани, оторванную от рубашки.

– Что у вас с рукой? Больно?

Степанов открывает мутные глаза. Кажется, он не сразу понимает, что я от него хочу. Наконец объясняет: тут кому-то очень хотелось, чтобы он рассказал, где оставил компромат на Кирилла Владимировича. Но пальцы, это еще ничего. Больно, конечно, но потерпеть можно. А вот пиявки – это настоящий кошмар.

Ну, ясно. С фобией логика не работает. Еще раз объясняю светлости, что я всего на минуту отойду, и бегу на кухню.

По пути чуть не запинаюсь об егеря – наскоро перевязанного и прибитого до бессознательного состояния. Надо бы проверить, не нуждается ли он в более квалифицированной медицинской помощи. Только помогать уроду, который издевался над Степановым, пусть даже и по приказу, я собираюсь в последнюю очередь.

Нахожу на кухне марлю, вату и спирт и возвращаюсь к Степанову – тот открывает глаза – мутные, словно измазанные гуашью.

– Тише, лежите. Сейчас я все уберу и обработаю ранки, а потом мы с Васей отвезем вас в больницу…

Я осекаюсь, представив, насколько «полезно» для здоровья Степанова мотаться по морозу с температурой, и перехожу к пиявкам. Мажу их спиртом, а если не отваливаются, то сковыриваю ногтем. Светлость наблюдает. Сам он даже не пытается их снимать.

– Михаил Александрович, а вы не пробовали эту жуть заморозить?

– Нет, Оленька, – он отвечает смущенно, почти виновато. – Даже не думал об этом, представляете?

Избавившись от пиявок, я обрабатываю ранки: дезинфицирую и останавливаю кровь с помощью дара. Пожалуй, это даже сложнее, чем с господином «Г.», потому что после пиявок кровь не желает сворачиваться. Но я не оставляю попыток.

Итак, вода! Иди сюда! Медленно и осторожно, чтобы не навредить. И нет, нам совсем не следует вытекать, испарятся или твердеть. В результате свертывания крови образуется фибриновый сгусток, закрывающий рану и препятствующий кровотечению. Если это по каким-то причинам не работает – может, у человека гемофилия или его пиявки покусали – приходится действовать немного по-другому. Впрочем, с каждым укусом у меня получается лучше и лучше.

Наконец я заканчиваю с перевязкой, даю Степанову пить, укрываю своим пальто и поднимаюсь в мансарду – узнать, что там с Васей, и поискать нормальные одеяла.

Василий как раз спускается навстречу. При виде меня он останавливается, тихо спрашивает, как там светлость, и рассказывает:

– Когда Миша был мелкий, его искусали пиявки в пруду. Одна заползла ему в ухо, напилась крови и раздулась. Врач еле вытащил. С тех пор Миша их страшно боится.

– А вот интересно, откуда этот егерь мог об этом узнать? – нежно спрашиваю я, – Даже я не знала, что у Михаила Александровича такая фобия. Думала, он их просто недолюбливает.

Василий молчит. Я бы тоже на его месте молчала, да. Потому, что варианта всего два: тут либо Кирилл Владимирович сообщил – может, он знал, все же родня – либо информацию предоставил приемный отец. Скорее всего, тоже под пытками.

Впрочем, Николаю Михайловичу сейчас явно не до этого:

– Ольга, я хочу попросить вас об одолжении. Отцу плохо, ему нужно в больницу, – серьезно говорит Василий. – Я вижу, вам сейчас не до этого, но помогите довести его до автомобиля.

Глава 41

Сначала, конечно, мне хочется стукнуть Васю и заявить, что Степанову тоже плохо, а про него почему-то речь не идет! Квалифицированная медицинская помощь ему тоже не помешает. Но нет, всем плевать!

Я даже бросаю на него взгляд: светлость дремлет, накрытый моим пальто. Когда я сняла пиявок, он успокоился, выпил лекарство и провалился в сон.

Не уверена, что Степанову пойдет на пользу, если его разбудить, нарядить в тулуп второго, отсутствующего здесь егеря, и отправить на мороз в полуторакилометровую прогулку до Васиной машины! Петербург – это не Сибирь, «минус» тот небольшой, но очень противный из-за близости Финского залива.

С другой стороны, прогулка, может, не пойдет на пользу и Николаю Михайловичу! Сердечникам не рекомендован ни марафон, ни спринт!

– Вася, а вы уверены, что вашего отца в принципе можно ставить на ноги и куда-то тащить? Насколько я помню, медицинского образования у вас нет.

– Как и у вас, Ольга! – раздраженно отвечает Василий. – Что вы предлагаете?

– Предварительно? Вы пойдете один и приведете нам помощь. Хотите – возьмите егеря для убедительности, главное, не угробьте по дороге. Но сначала я посмотрю, в каком он состоянии и не нужно ли перевязать. После вас.

Какое-то время Василий, конечно же, упирается. Но потом соглашается. За это время я успеваю проверить егеря – тяжело ранен, без сознания – подняться наверх и осмотреть Николая Михайловича, осторожно предположив, что у него не сердце, а что-то вроде гипертонического криза. Но это не точно. Тонометра у меня нет, и вообще, я и в лучшие времена не была врачом. Раны – это одно, а гражданские болезни – совсем другое.

Когда я возвращаюсь, по возможности успокоив старого князя и прихватив теплое одеяло, Василий стоит возле дивана Степанова и что-то ему выговаривает. Про то, что пожилые родители не должны страдать из-за его работы!

– Ты ничего не понимаешь, Вася, – отмахивается светлость, пытаясь завернуться в мое пальто. – Отвяжись и дай мне отдохнуть. Я сплю первый раз за два дня.

Отодвигаю Василия, забираю пальто, укрываю Степанова одеялом. Трогаю голову – вроде чуть получше. Найденное на кухне лекарство чуть-чуть помогает, но это, конечно, полумеры.

Когда Вася наконец уходит, Степанов открывает глаза и шипит с дивана:

– Наконец-то мы от него избавились, Оленька! Сил моих больше нет! Идемте сюда.

– Чего вы? От Васи тоже толк был.

Я подхожу к дивану, устраиваюсь рядом со Степановым. После лекарства, короткого сна и, в особенности, избавления от пиявок светлости стало лучше. По его просьбе я начинаю пересказывать события последних дней: особое место в общем цирке, разумеется, занимает рассказ о том, как я добивалась ордера на арест Есении, Николая Михайловича и Васи! Потому что предположила: исчезновение светлости связано с убийством Софьи и Марфуши. И пожалела, потому что промахнулась по обоим позициям. А куда я попала, так это в рейтинг «любимых невесток». Нисколько не сомневаюсь, что ни одна из предыдущих жен светлости не отправляла свекровь в каталажку!

Светлость смеется – тихо и с перерывами на кашель.

– Уверяю вас, Оленька, Его Величество никогда бы не подписал ордер только из-за сентиментальной привязанности ко мне. Помните ссылку в Бирск?..

– А как же! «Вот вам ссылка и список заданий»!

– Именно так, Оленька. В ситуации с ордером, ему, похоже, потребовалось встряхнуть семейку и показать, кто на троне, а кто – в конце очереди. Николай Второй этого не умел. А Алексей Николаевич, при ряде известных недостатков, знает, как держать всех в тонусе.

– Знали бы вы, как я ненавижу всю эту кухню! Я – солдат, а не политик! Можно я просто буду бить морды? Без этих дурацких интриг!

От смеха светлость снова начинает кашлять. Потом берет мою руку, гладит. Прикосновение обжигающе-горячих пальцев ощущается непривычно.

– Что было дальше, Оленька? Василий обиделся и пришел предъявить претензии?

Я рассказываю про драку, про гроб вместо сейфа и дальше по списку. Светлость слушает: то внимательно, то рассеянно, ненадолго закрывая глаза и словно проваливаясь в полудрему. Потом просит еще пить и, наконец, сам объясняет, что случилось.

Все просто: он пошел разбираться с анонимным доносом. Вторым за неделю! Писали, что в Адмиралтействе творится что-то неладное. Секретные военные разработки хотят куда-то продать, не то на черный рынок, не то иностранной разведке, а причастен к этому член императорской семьи – что и возмущает подателя жалобы больше всего.

После изучения трехстраничного доноса у светлости сложилось впечатление, что этот человек боится обращаться компетентные органы без веских доказательств – а может, и вовсе опасается за свою жизнь. Но оставить все как есть тоже не может, поэтому строчит анонимки.

И да, Степанов связал это с делом об убийстве Софьи и Марфуши, как и я – поэтому сразу подумал на Кирилла Владимировича. Он руководствовался той же логикой: если великий князь решился на государственную измену и убийства с целью захватить престол, сотрудничество с иностранной разведкой не слишком обременит его совесть.

Но стоит ли обвинять кого-то только на основании анонимки? Михаил Александрович решил разобраться. Он посетил Адмиралтейство, пообщался там кое с кем. Это было еще до обеда, кстати – сделать все за час-полтора он точно бы не успел. На вечер оставил только самое неприятное.

Что именно входит в «самое неприятное», светлость не рассказывает. Озвучивает только результат – в руках у него оказались документы, которые не должны были выноситься из кабинетов вообще.

– Оленька, у меня и к вам тогда появились вопросы, – Степанов снова берет меня за руку. – Помните, мы обсуждали войну? Вы тогда упоминали о технологиях, которые еще не существуют, и о которых вы никак не могли знать. Потому что саму идею придумали уже после того нашего разговора.

Ага, вот вам и претензии «шизофренического характера». Но я даже не вздрагиваю. Да и плевать уже, если честно. За эти дни я так нанервничалась, что даже не отвожу взгляд.

– Надеюсь, вы не сдадите меня в психушку, но мне все это снится после пожара в церкви. Помните Кассандру Троянскую? Представьте, что она вместо того, чтобы бегать со своими пророчествами, начала молча вооружать Трою, собираясь навалять Агамемнону и компании.

– Я бы почитал про такое, – мягко улыбается светлость. – Или про то, как мы оставили Аляску себе.

– Как будто я не знаю, что вы предпочитаете детективы!.. Мне снится, что войну мы выигрываем ценой чудовищных жертв. И мне бы хотелось, чтобы этих жертв было поменьше. Но, в целом, это прекрасная тема для разговоров с температурой 39! Когда вы поправитесь, я буду все отрицать.

– О, даже так?

Светлость снова смеется, и тогда я наклоняюсь и целую его горячий лоб. Нужно посмотреть, как он на это отреагирует. Решит оттолкнуть? Но нет, он только щурится и рассказывает дальше: про то, как выяснял, что Кирилл Владимирович велел изготовить лишний экземпляр чертежей военного корабля. Светлость забрал один лист, тот самый, который я видела – со схемой по магии. Оригинал, по соображениям секретности имеющийся в ведомстве в единственном экземпляре.

– Он не должен был делать эти копии, понимаете? Но тут я сам, Оленька, повел себя как дурак. Недооценил решительность Кирилла Владимировича, посчитал, что у меня больше времени. А его всего-то и было, что сунуть чертежи в гроб и открыть дверь.

– Зато мумия пригодилась! Господин Райнер отработал свои моральные долги.

– Верно, Оленька, – светлость улыбается и закрывает глаза. – Меня не убили сразу только потому, что хотели чертеж.

Видно, что этот разговор его утомил. Решаю не приставать больше с расспросами, но светлость все равно рассказывает до конца: его держали в сарае, чтобы не мог воспользоваться магией – все силы уходили на то, чтобы не замерзнуть, еды не было, побои за попытки сбежать – это само собой. Николаю Михайловичу тоже досталось, конечно же. Сначала он был подсадной уткой, а потом его планировали убить на глазах у Степанова, если тот не заговорит.

Степанов не заговорил, Николая Михайловича не убили, но поплохело ему именно тогда.

– Оленька, я сегодня весь день жалуюсь, как девчонка, но смотреть на это было ужасно, – шепчет светлость. – Я был морально готов к тому, что его пристрелят. Но его бы все равно не отпустили. Его планировали сделать стрелочником. Я слышал, как Кирилл Владимирович распорядился забрать у меня пальто и подсунуть в шкаф в Михайловском дворце. Но обошлось. Решили, видимо, что убивать его раньше меня будет подозрительно. Но, знаете, я не удивлюсь, если после этого родители откажутся со мной разговаривать.

Я глажу руки светлости, подношу обжигающие пальцы к губам. Но утешать его проблематично, потому что аргумента у меня всего два: «их все равно не было на нашей свадьбе, так что плевать» и «ничего страшного, у вас этих еще две пары запасных».

– А пиявки? Это Николай Михайлович рассказал?

– Возможно, но не при мне. Их просто принесли и… ужас! Знаете, Оленька, мне до сих пор кажется, что парочка этих тварей ползает по дому. Выбрались, когда банка разбилась.

– Да нет, я все собрала.

– Надеюсь, – светлость ежится, поправляет одеяло.

Мы еще чуть-чуть обсуждаем «фронду», полицию – я уверена, они вышли бы и на Адмиралтейство, но сколько для этого потребовалось бы времени? – императора, Васю, родителей. Наконец Степанов закрывает глаза. Я сижу рядом, жду, когда он заснет, ласково глажу волосы.

Потом встаю, чтобы проверить, как Николай Михайлович, и внезапно задаюсь вопросом: интересно, почему Васи так долго нет?

Глава 42

По моим подсчетам, Василий ушел не меньше часа назад. И мне совершенно непонятно, чем он там столько времени занимается.

Вариантов масса – начиная от какой-нибудь мелочи вроде проколотого колеса или того, что он не может найти больницу, и заканчивая тем, что Вася арестовали, и теперь он сидит в полиции, пытаясь оправдаться.

Выходить сейчас на поиски будет максимально глупо. Мало ли кто может прийти в охотничий домик, пока меня нет. Тех же егерей было двое, а у нас тут только один.

Степанов сейчас, увы, не боец. Допустим, ему можно оставить пистолет, и он сможет отстреливаться с дивана. Но адреналин – это не то, что пойдет ему на пользу. Светлости нужно отдохнуть в тепле и покое, а не отбиваться от неизвестных врагов, если те вдруг решат напасть.

В боеспособности Николая Михайловича я в принципе сомневаюсь. Во-первых, возраст, во-вторых, здоровье, и, в-третьих, он даже не пытался сбежать или еще как-то сопротивляться врагам.

Ну и связанный егерь мало того, что ранен, так еще и неизвестно, к какой из сторон решит присоединиться. Нас он поддержит, наверно, только если медведь нападет.

В охотничьем домике тепло, есть еда и кое-какие медикаменты. Ситуация и у светлости, и у Николая Михайловича терпимая, срочная медицинская помощь им не нужна. Подождем.

Я снова подхожу к Степанову, рассматриваю его, спящего – не верю, что все наконец-то в порядке. Живой! Съежился под одеялом, словно в ознобе. Сажусь рядом, касаюсь губами головы – жар. Опять. Да он и будет, конечно. Но вроде не настолько паршиво, чтобы требовалось сбивать прямо сейчас.

Потом поднимаюсь наверх – Николай Михайлович тут же притворяется спящим. Ну и пусть, я тоже не горю желанием общаться. Главное, что вроде не помирает.

Наконец иду на кухню к егерю. Мы с Васей не стали затаскивать его на кровать, это же надо нести на второй этаж, просто положили на одеяло. Хочу проверить повязку, посмотреть, нет ли кровотечения, и обнаруживаю, что этот персонаж у нас как раз в сознании.

– Очнулись? Пить хотите? Да не шарахайтесь, я с ранеными не воюю, иначе вы бы ответили за своих пиявок!

Егерь бурчит под нос, что не шарахается от девок, мне показалось. От воды не отказывается, просит развязать руки – якобы он в таком состоянии все равно не сбежит и не нападет.

– Полиция развяжет, – нежно говорю я. – Хотите поговорить про то, как ваш хозяин, Кирилл Владимирович, велел вам обращаться с пленниками? Он угрожал вам или заплатил денег?

Егерь не желает вступать в контакт. Да и мне тоже не особо хочется сейчас его допрашивать – пусть этим займется полиция. Не думаю, что Кирилл Владимирович посвящал его в какие-то важные вопросы.

Но только я собираюсь отойти, как в глазах раненого что-то мелькает. Секундная радость узнавания. Я спешно оборачиваюсь, вижу тень в окне.

Второй егерь!

Куда он пойдет? Успел ли он понять, что я его рассмотрела?

Плевать! Разберемся по ходу делу! Бросаюсь к входной двери, по пути вытаскиваю из кармана пистолет – за АК нужно делать крюк до дивана, мне не успеть.

Дверь приоткрывается, я дергаю на себя, сую пистолет под нос егерю:

– Руки!.. Руки, «цензура», а то ляжете рядом с приятелем!..

На этом, собственно, все. Я жду подвоха, но второй егерь, который, собственно, был занят основными обязанностями, не лезет на рожон и послушно позволяет связать себе руки.

Вести его на кухню не рискую – оставляю в комнате, но прошу не шуметь.

Полчаса проходят в тишине. Потом как-то резко появляются полиция, медики, Вася – никакого криминала, просто долго выкапывал машину из сугроба – еще какие-то люди, не понимаю, кто. Потом выясняется, что это взъерошенные после втыка чиновники по военному ведомству прибежали искать чертежи – безуспешно.

Светлость отправляют в больницу, и домой я возвращаюсь одна. И сразу с порога звонок: пришли документы на Райнера, мумия может отправляться на родину как культурная ценность!

Глава 43

Следующая неделя почти вся состоит из каких-то дурацких хлопот.

Взять, например, господина Райнера. То, что на него пришли наконец документы, что он – культурная ценность, причем египетская, каким-то чудом застрявшая в Российской Империи, не означает, что бюрократические хлопоты на этом закончились. Степанов временно не в состоянии заниматься отправкой, поэтому это приходится делать мне. Документы, посещения ведомств, печати, согласования – ужас!

На осторожное предложение светлости подождать его выписки я отвечаю отказом. Когда это еще будет! У него воспаление легких, оно же пневмония, оно же инфлюэнция и еще черт знает что. Лечиться долго, нудно, антибиотики пока только экспериментальные в виде, как я поняла, пиратского пенициллина. Не разбежалась господа его изобретатели в лице Флемминга и остальных делиться с русскими такой важной и замечательной штукой, особенно в преддверии большой войны, вот и выкручиваемся как можем. В промышленном шпионаже как в любви – без взаимности никуда. И вот, если обработать раны, помещение больницы и так далее можно и магией – я это на себе проверяла! – то с воспалением так не получится.

Смертность от этого дела остается высокой. У Степанова все не настолько плохо, чтобы переживать за его жизнь, но выпишется он в лучшем случае недели через три. Так что я решаю не ждать его и отправить мумию самостоятельно. Несколько дней мороки – и гроб с Освальдом Райнером отправляется куда следует. Очень надеюсь больше никогда его не увидеть!

Потом полиция. Что само по себе достаточно хлопотно, но я к этому отношусь философски. А тут вдвое тяжелее, потому что, во-первых, надо освобождать Есению и отменять все эти ордера на аресты Васи и Николая Михайловича, а, во-вторых, Кирилл Владимирович не стремится во всем признаваться и идет в полнейший отказ! Чертежи он не брал, в шпионаже не замешан, в заговоре – тем более, а Степанова его егеря обнаружили посреди леса в бессознательном состоянии, уже простуженного и кем-то избитого. Забрали в егерский домик, подлечили, пиявочек поставили для оздоровления, полезные же твари!

Сказала бы я, кто тут твари, причем совсем не полезные. Но ко мне и к Васе у адвокатов Кирилла Владимировича тоже вагон претензий. А больше всего их к императору, нашему злобному тирану Алексею Николаевичу, который и этого великого князя разрешил арестовать и швырнуть в каталажку! Уже второго!

Под это дело тряхнуло печать – вышли проплаченные, как я понимаю, Кириллом Владимировичем в лице своих адвокатов статьи из серии «злой царь и несчастный великий князь». Прогрессивная интеллигенция возмущена, зарубежная пресса обсасывает все подробности и пророчит нам чуть ли не народное восстание.

Мне вспоминаются «оранжевые революции» в наше время, но светлость успокаивает – все службы приведены в готовность. Будут поджигать – потушат. Опыт Николая Второго в тысяча девятьсот семнадцатом году даром не прошел. На такие вещи уже никто не закрывает глаза, рассчитывая, что само рассосется.

– Понимаю ваши опасения, Оленька, – мягко улыбается светлость, поправляя больничную подушку под головой. – Скорее всего, Кирилл Владимирович рассчитывает, что Его Величество отступится. Например, заменит наказание ссылкой, опасаясь народных волнений. Но какие же тут волнения? Он, очевидно, забыл про свою работу в Адмиралтействе.

– Почему это?

Светлость садится в постели, чтобы взглянуть мне в лицо. Он выглядит больным и уставшим, но в прозрачных глазах пляшут смешинки.

– Кабинетных чиновников, Оленька, как бы они хорошо не работали, в народе не любят и никогда не полюбят. Их, то есть нас, можно хоть всех перевешать, это вызовет только горячее одобрение. Так было при Иване Грозном, при Петре Первом, так будет и через сто, двести лет. Уверяю вас.

Степанов оказывается прав – все ограничивается возмущениями в прессе. К тому же спустя какое-то время в газетах появляются и другие статьи – журналисты обсасывают попытку кражи сверхсекретных чертежей из Адмиралтейства.

Я знаю, что именно эту часть обвинения хотели держать в секрете и ограничиться только похищением людей и попыткой убийства. Вот и гадай теперь, что это: утечка или намеренный слив для создания нового инфоповода.

Тема с украденными чертежами и шпионажем, конечно же, гораздо интереснее какого-то невнятного похищения. Пресса с удовольствием перепечатывает статьи, а подробности все всплывают и всплывают. И вот уже говорят, что украли чертеж новейшего автомата, а в охотничьем домике Кирилла Владимировича был обнаружен рабочий образец!

– У каких-то газетчиков, видимо, связи в полиции, – возмущенно рассказываю я в очередной визит к Степанову. – Потому что мой автомат Калашникова указан в протоколе осмотра места происшествия. Так и записали – «рабочий прототип».

И, конечно, когда в деле фигурируют какие-то секретные чертежи, непонятно чего, а у подозреваемого обнаруживают некий прототип, всем очень хочется сложить два и два! Неправильно, но заманчиво!

– Оленька, эту тему нужно чуть-чуть подогреть, это может пойти на пользу, – улыбается светлость. – Зря, что ли, вы таскали его с собой?

Да-да, как не выстрелившее чеховское ружье. Вообще-то я брала его со строго утилитарной целью – стрелять по врагам. Не пригодилось – и хорошо.

– Понимаю, Оленька. Но пусть лучше болтают про автомат, чем про военный корабль. Кстати, если вам вдруг придется общаться с журналистами, лучше не говорить ничего конкретного. Спросят про автомат – скажите, что не имеете права отвечать.

Газетчики до меня, конечно, не добираются, да и тема автомата постепенно сходит на нет. Но это ожидаемо вызывает всплеск интереса к нашему изделию. По принципу: хотели украсть – значит, нужная вещь! Если раньше проект запуска в производство АК застревал в каждом кабинете и Степанову чуть ли не лично приходилось ходить и всех пинать, то теперь он важен, нужен, и деньги внезапно нашлись.

Под это дело Михаила Тимофеевича Калашникова отзывают с Халкин-Гола. Он приезжает с ворохом идей по доработке изделия с учетом боевого применения в мелких приграничных конфликтах. Первым делом заглядывает в гости, пьет чай, рассказывает про приграничные столкновения с японцами и боевых товарищей, про какую-то чертежницу Катю с ореховыми глазами, потом справляется о здоровье Степанова, поздравляет с избавлением от гроба с мумией. Мы с ним дружно надеемся, что это уже навсегда.

У себя на заводе Калашников с головой погружается в работу, и, в принципе, с мелкими бюрократическими препонами уже справляется без нас. Ставится очевидно, что от АК перестали отмахиваться, и что вскоре изделие действительно поступит в производство. А дальше не менее важная часть работы – внедрение в войска, обучение солдат. Нужна учеба, нужны инструкторы – эту проблему тоже придется решать. Но не прямо сейчас, конечно. По ходу дела.

Из поездки на Дальний Восток Калашников приносит сведения о том, что у японцев как-то слишком все замечательно с авиацией по сравнению с нами. Я вспоминаю, что у их любимых союзничков потом еще будут «мессершмиты», та еще гадость. Что ж, придется и в авиастроение лезть, и там, боюсь, не повезет так, как здесь. Тут я хотя бы могла помочь, подсказать, вспомнить автомат, который я собирала и разбирала много раз, и выпить под это дело литр крови Калашникову, а с самолетами так не получится.

Но нужно. С десантом во время Великой Отечественной Войны все было сложно – масштаб военных действий не тот. Десантных операций всего-то около тридцати и было – мы изучали во время учебы – и далеко не все вышли удачными. У меня осталось впечатление, что львиная доля проблем возникала из-за отсутствия больших самолетов, удобных для высадки десанта. Мелкими самолетами можно перебрасывать небольшие диверсионные группы, но, когда десантируется несколько тысяч человек, это серьезно замедляет дело.

Не знаю, как близко я сейчас к истине, но самолеты нужны. Причем самые разные, а бюджет не резиновый, в том числе и на армию. И, чувствую, наши хлопоты с автоматом Калашникова нам со Степановым покажутся детскими шалостями. К тому же там еще не все готово, мягко говоря.

Поэтому думать про самолеты, наверно, рано. Присматриваться, изучать обстановку, заводить знакомства – но не лезть в производство. Пока не лезть.

А про что надо думать, это про учебу. Спешно нагоняю все, от чего я отстала во время прогулов. Снова репетиторы, и по магии, и по обычным предметам, и времени хватает только на то, чтобы навещать светлость в больнице, Славика дома и Калашникова на заводе.

Но все мигом уходит на второй план, когда в один из моих визитов светлость внезапно спрашивает:

– Оленька, а вы случайно не хотите ограбить посла?

Глава 44

На самом деле, вопрос про посла следует не сразу. Сначала светлость рассказывает, что его навещала Есения с запоздавшими на тридцать пять лет попытками воспитания и император с заданиями. И потом только, после приступа кашля, на который мы оба уже не обращаем внимает, огорошивает этим загадочным предложением.

А потом лежит в постели, откинувшись на подушку, смотрит на меня и веселится.

Меня это очень радует, потому что последние дни выдались какие-то не очень оптимистичными. Светлость вроде бы шел на поправку, но потом опять ухудшение – жалуется на кашель, боль в груди, почти перестал вставать, спать может только со снотворным. Хотя последнее, как мне кажется, от недоверия к ночной сиделке. Но тут ничего не поделать – врачи настаивают, чтобы кто-то следил за его состоянием ночью, а загружать этим меня светлость отказывается категорически. Говорит, что у меня и без этого полно хлопот. К тому же вечером к нему любит ходить родня, и я стараюсь с ними не пересекаться. Заглядывала даже Есения, вот уж от кого не ожидала! Но если так пойдет и дальше, то, конечно, я буду на ночь приходить, и пусть выгоняет как хочет.

Впрочем, сегодня Степанову, кажется, лучше. И кашляет меньше, и температура явно пониже, и взгляд более живой. А уж чего стоит шедевральный вопрос про посла!

– Давайте поближе к делу, Михаил Александрович! Кого грабим?

– Вот! За это я вас и люблю, Оленька. Никаких соплей и душевных терзаний, грабим – значит, грабим! Идите сюда, я хочу поцеловать вас.

Я сажусь на постель к Степанову, чтобы оказаться в его объятиях и получить короткий обжигающий поцелуй в уголок губ. А потом светлость отстраняется и с улыбкой рассказывает:

– Ко мне, Оленька, сегодня заходил Его Величество. У нас возникла проблема деликатного свойства, и она, как это не парадоксально, по вашей части. Помните, вы сказали, что у Кирилла Владимировича сидел Морис Палеолог? Это бывший французский посол.

Светлость рассказывает: Жорж Морис Палеолог был французским послом где-то до тысяча девятьсот двадцатого года. Сейчас он уже не у дел. но Степанов с императором подозревают, что он не спроста отирался у Кирилла Владимировича. Скорее всего, обаятельный пожилой дипломат выступал посредником между великим князем и французским посольством в деле разбазаривания секретных документов. Действующие послы, они ведь все на виду, и их тесное общение с представителем дома Романовых может насторожить.

– Мы думаем, Кирилл Владимирович передал Морису Палеологу чертежи для французов. Во всяком случае, ни в Адмиралтействе, ни во дворце у князя их не нашли.

Светлость рассказывает: скорее всего, Кирилл Владимирович забрал копии чертежей, отдал их бывшему послу, обнаружил, что одного листа не хватает, вернулся на работу – и узнал о визите Степанова. Ну и дальше по списку.

– Вот я хотела спросить: а вы не могли просто оставить их лежать, где лежали? А, о чем я говорю! Вы даже взяли оба листа: и копию, и оригинал с подписями и печатями! Чтобы интереснее было, наверно.

– Конечно, Оленька. Судя по настойчивости, с которой егеря Кирилла Владимировича пытались заполучить недостающий фрагмент, им было очень интересно, – улыбается светлость. – Единственное, они не додумались посмотреть у меня дома, а если и додумались – кстати, вы не замечали следов обыска? – не полезли в гроб к господину Райнеру.

Следов обыска не я не видела, так что склоняюсь к первому варианту: они не подумали, что светлость успеет спрятать чертежи за пару минут, которые он провел в квартире. Мы же выяснили, что он даже пальто не успел снять, только шапку. Слишком быстро все случилось!

И вот теперь ситуация такая же, только наоборот: схемы по магии у нас, и оригинал, и копии, а остальной комплект чертежей – неизвестно где. Дома у Мориса Палеолога их точно не было – это проверили надежные люди. В посольской резиденции тоже ничего не обнаружили. Искали тайно, но французы, конечно, не дураки – скорее всего, они заметили следы обыска, но не стали поднимать скандал. Только второй раз подобное не пройдет – ни с Морисом Палеологом, ни с посольством.

А он нужен, этот второй раз. Потому что господин бывший посол отбывает во Францию, подозрительно срочно и внезапно. И вот, светлость, император и еще один хороший человек, отвечающий за контрразведку, полагают, что он попытается вывезли то, что скопировал великий князь. Потому что там и без схемы по магии есть, чему поживиться.

– Подождите, а если чертежи у французов, почему бы просто не отправить их дипломатической почтой? – по взгляду Степанова я понимаю, что говорю глупость, но все-так договариваю. – Она же не проверяется?..

Светлость смеется:

– Нет, Оленька, это не совсем так. Дипломатическая почта действительно не подлежит вскрытию на таможне, но… я вам дома покажу, что с ней происходит. Как выпишусь.

– Договорились! Выписывайтесь поскорее!

Светлость улыбается, рассказывает дальше:

– Видите ли, мы не можем исключить, что чертежи у Мориса Палеолога, и он действительно попытается их вывезти. Но не можем исключать и провокацию с целью последующего давления на… Оленька, я по глазам вижу, что вы об этом думаете. Да, это – политика, одна из самых мерзких ее частей.

– Терпеть ненавижу!..

Я сижу достаточно близко, чтобы Степанов мог взять мою руку, поднести пальцы к губам. А потом рассказать, что шарить в вещах Мориса Палеолога мне не потребуется. Его нужно как-то отвлечь, причем надежно и капитально. Совсем незнакомый человек не подойдет – посол сразу заподозрит неладное. Искать и готовить более удобную кандидатуру банально нет времени – завтра Морис Палеолог уезжает.

– Его Величество считает, что если вы, Оленька, придете к нему и станете настойчиво расспрашивать про Кирилла Владимировича в контексте убийства Чацкого и Марфы – про наше расследование по этому вопросу уже всем известно – господин посол не сразу свяжет это с чертежами. Ваша задача – выманить его из дома хотя бы на пятнадцать минут.

Что сказать? Я даже не комментирую привычку императора использовать в своих схемах всех подряд. Он ведь, по сути, имеет на это право. И желание Степанова добыть чертежи, из-за которых ему пришлось терпеть пиявок, я тоже прекрасно понимаю. Поэтому просто спрашиваю:

– Прекрасно. Когда нужно идти?

Глава 45

Когда светлость говорил про дом, он имел в виду съемную квартиру. Постоянного жилья в Петербурге у Мориса Палеолога нет, в короткие приезды он снимает квартиру недалеко от Варшавского вокзала, с видом на набережную Обводного канала.

Нужный дом нахожу быстро. Скромная квартира экс-посла на первом этаже, дом без консьержки – заходи в подъезд и стучи.

Именно так я и делаю, а когда Морис Палеолог открывает дверь, представляюсь и предлагаю ему пройтись, чтобы «кое-что обсудить».

В умных темных глазах элегантно одетого пожилого джентльмена – сейчас ему под восемьдесят – вспыхивают искры живого интереса. Экс-посол окидывает меня взглядом – с головы до ног, от шапки до носков сапог.

– Простите, мне некогда. У меня несколько часов до поезда, и совершенно некому сидеть на чемоданах. Неприятные инциденты уже бывали…

Идеальный русский язык, почти без акцента. Вежливая улыбочка на приятном лице, специальная такая, дипломатическая. Морис Палеолог прекрасно все понимает, он не дурак. Скорее всего, он держал чертежи в укромном месте, а сейчас забрал, уложил аккуратненько и сидит, поезда ждет.

Если честно, пожилой французский дипломат мне даже симпатичен. Но светлость сказал: выманить любой ценой. Поэтому я отступаю на шаг и стягиваю перчатку с руки:

– Не хотите выйти? Да пожалуйста! Решим все здесь! Магия или пистолеты?!

Перчатка летит в лицо экс-послу, а я кричу, как последняя истеричка.

Нет, как первая истеричка!

– А что, вы думали, сбежите в свой лягушатник и все?!

Секундное замешательство на лице Палеолога, недоумение. Он наклоняется подобрать перчатку, а я продолжаю вопить:

– Если вы не расслышали, я жена Михаила Степанова, и он в больнице из-за ваших интриг! Что, думали выйти сухим из воды?! Я не бью вас по морде только из уважения к сединам!..

Экс-посол обретает самообладание, пытается успокоить меня, говорит, что я что-то напутала, и он понятия не имел, что Кирилл Владимирович схватил Степанова и держал в сарае. Якобы то, что Морис Палеолог был в гостях у великого князя в день его ареста, вовсе не означает, что он причастен к его темным делишкам!

Вот интересно, господин посол правда считает, что логика сможет переубедить истеричную бабу?

– Кирилл Владимирович ответит по закону! А вы ответите передо мной! Защищайтесь!

Мои слова – это ширма. Прикрытие для применения дара.

Мысль тянется к воде, к той, что течет по трубам и поднимается в дом. Вода, иди сюда!

Сильнее, быстрее! Вода откликается, и я сама становлюсь водой. Смотрю вместе с ней, рвусь вместе с ней по трубам – вперед!

Доли секунды – и в квартире раздается журчание. Вода сорвала все краны – и на кухне, и в ванной, я только унитаз не трогаю, брезгую.

– Что вы делаете?! – отмирает Палеолог. – Прекратите, я буду жаловаться!..

Он пятится в квартиру, пытается закрыть дверь у меня перед носом. Как же! Засовываю сапог в щель, хватаюсь за ручку, дергаю на себя, кричу:

– Так французы понимают офицерскую честь?! Жалуйтесь, сколько хотите!..

Упругая струя воды вылетает из кухни, бьет Палеологу в спину, как душ Шарко. Не так сильно, чтобы покалечить, но синяк точно останется. Струя воды расшвыривает вещи, и вот уже все чемоданы промокли.

А в следующий миг темные глаза дипломата холодеют – и моя вода замерзает. Дар льда, как у светлости!

Да это подарок судьбы! Теперь мне даже канализацию не жаль раскурочить!

Кому как не другому магу льда знать сильные и слабые стороны этого дара? Про то, например, что светлость тяжело убить холодом и он может буквально спать на морозе, пусть для здоровья это и не полезно? Что после длительного переохлаждения он не сможет использовать ни лед, ни электричество – все силы будут уходить на то, чтобы не замерзнуть? Поэтому Степанова и запихнули в сарай при минусовой температуре! Вот и кто мог подсказать это егерям, как не другой маг с даром льда?!

Все это кричу в лицо Палеологу, пока он пытается от меня отбиться. Бросаю ворох слов ему в лицо, перехватываю контроль надо льдом, размораживаю воду, рву дистанцию – а потом снова наступаю.

На самом деле пожилой дипломат, конечно, не идиот, чтобы так глупо подставляться. И Кирилл Владимирович тоже не дебил, он знает, как обращаться с магами, и советчики ему не нужны. Но зато как звучит! Ему и возразить-то нечего, бедолаге! Пытаясь меня увещевать, он отступает вглубь, в кабинет.

Но мое преимущество длится недолго. Морис Палеолог все же маг с опытом, и немалым. Он явно имел дела с истеричными бабами! И не намерен щадить меня, в отличие от Степанова.

Вода становится снегом, инеем, квартира покрывается изморозью. Морис Палеолог замораживает всю воду, что я пытаюсь призвать из водопроводных труб. Я размораживаю все обратно, но Палеолог морозит вновь. Контроль, перехват, разворот!

Ревущая вьюга мечется в кабинете, срывает картины со стен, бросает на пол казенную мебель. Никто их нас не владеет ветром, все это из-за попыток забрать контроль! И да, я могла бы вскипятить эту воду, но нет, моя цель в другом – снег, вьюга, метель!

И вот уже плохо видно, и вот уже тяжело дышать – а в следующий миг я пропускаю удар куском льда.

По голове да с размаху, скотина! Я успеваю среагировать, лед бьет вскользь, но вскрик не удержать – и я падаю на колени, держась за голову. Заваливаюсь на бок, ощущая, как под пальцами становится мокро и горячо.

Отпускаю контроль над водой.

Палеолог бросается к квартирному телефону, набирает кого-то. Отлично, пусть думает, что я без сознания. Главное – не уплыть на самом деле, а то голова, зараза, болит.

Гудки в телефонной трубке, а я делаю вид, что лежу без сознания – а сама снова тянусь к воде. Но не к той, что в трубах.

Там, за окнами, Обводной канал. Пока мы дрались, я тянулась к нему краем сознания, звала воду сюда. Совсем немного – мне же не нужно все здесь затопить. Но достаточно, чтобы…

– Алло?

Палеологу отвечают в трубке – а в следующий миг окно разбивается ворохом брызг. Стекло мешается с водой, когда гигантский водный элементаль вламывается в квартиру, хватает посла в булькающие объятия, вытаскивает на улицу и тащит к каналу!

Я стискиваю зубы, поднимаюсь на ноги, лезу на подоконник, прыгаю следом.

Топить посла нам не надо, и я думаю даже немного поддаться и отпустить контроль – но Палеолог, зараза, и так справляется. За три шага до реки элементаль покрывается кристаллами льда, становится гигантским снеговиком и разваливается на части, выпуская из чрева мага!

Миг – и снеговик уже прет на меня. Пытаюсь перехватить контроль – да какой там! Палеолог, очевидно, уже бьется всерьез, и вода в снеговике уже не слышит мой зов. Плевать, у нас тут целый канал!

Вода, иди сюда!

Водное щупальце подсекает ноги… нижнюю часть вражеского элементаля, замедляя его. Палеолог перехватывает контроль и над щупальцем, присоединяя его к основному снеговику, но за это время я успеваю разорвать дистанцию и позвать нового элементаля.

И заморозить его!

Светлость рассказывал, что магу льда проще перехватить контроль в тот момент, когда вода меняет структуру. С готовой «заморозкой» Палеологу тяжелее, и мой снеговик бросается навстречу его, навязывая бой!

Нет, это не бой, а, скорее, борьба. Драка на снеговиках! Немного похоже на битву роботов! Мой снеговик пытается сбить снеговика Палеолога и обмакнуть его в Обводной канал – тогда экс-посол потеряет контроль. А Палеолог рвется перехватить контроль над массой снега и льда, присоединить к своему.

Удар, разворот, ускользнуть, разорвать дистанцию! Потом снова! И снова! И за самим послом тоже следить, чтобы опять не швырнул в меня кусок льда! А то голова до сих пор болит, хоть и попало вскользь! С него станется проломить мне череп и сказать, что так и было!

Палеолог тоже не теряет времени – пока наши снеговики бьются, он морозит капли воды, вызывает вьюгу, а потом град!

Градинки слишком мелкие, чтобы хвататься за каждую, но ощутимые. Скорость, напор! На миг теряю ориентацию в пространстве, поскальзываюсь на ледяной дорожке, едва успеваю выставить руки.

Секундной растерянности достаточно, чтобы Палеолог забрал контроль над моим снеговиком, соединяя его со своими – но в эту секунду он тоже занят, и я вызываю гигантскую волну, окатывая и монструозного снеговика, и его хозяина. За спиной кто-то кричит, что-то про «предупредительный в воздух», и…

Звук выстрела бьет по ушам, а за ним следует зычный крик:

– Граждане дуэлянты! Немедленно прекратили нарушать общественный порядок и подняли руки, мать вашу так и растак!..

Глава 46

Следующие три часа мы с Морисом Палеологом проводим сначала в полиции, а потом у мирового судьи, где нам выписывают по штрафу за нелегальную дуэль в общественном месте.

Да что там штраф! Максимальное наказание предполагает общественные работы, нам чудом удается от них ускользнуть. Или исправительные работы, я вечно их путаю. В общем, нам с экс-послом светит две недели мести улицы – именно к этому обычно приговаривают попавшихся на нелегальных дуэлях аристократов. Чтобы неповадно было!

Но нам с этим везет. У Палеолога – возраст, а я веду себя очень мирно, изображаю раскаяние и ссылаюсь на то, что у меня муж в больнице, и не стоит его волновать. В итоге два штрафа и осознание, что в мировом суде умеют обращаться с дуэлянтами, потому что сажают нас в разных концах коридора, рассматривают по очереди, и когда меня заводят к судье, Палеолог уже уходит. О том, что ему тоже дали штраф, я узнаю от секретаря. Очень удобно, кстати – не нужно изображать, что я по-прежнему хочу прибить экс-посла.

После суда я ненадолго заглядываю в больницу, и, обнаружив, что приемные часы уже закончились, передаю записку примерно такого содержания: дорогой Михаил Александрович, я тут случайно поссорилась с бывшим французским послом и вызвала его на дуэль, но вы не переживайте, все живы и я уже заплатила штраф! После чего с чистой совестью иду домой – приводить себя в порядок после дуэли и отдыхать.

О том, что операция увенчалась успехом, я узнаю на следующий день. Прихожу в больницу к Степанову, и тот рассказывает: чертежи забрали, император доволен, и только бедолага Морис Палеолог остался ни с чем. Экс-посол опоздал на поезд и вынужден остаться на несколько дней в ожидании следующего удобного поезда – сушить багаж и приводить в порядок квартиру.

Следующие дни я честно жду жалобу от посла. Возможно, со счетом за ремонт. Но Морис Палеолог выгодно отличается от Никитушки тем, что умеет признавать поражение – мне внезапно приносят корзину цветов с галантной запиской. Ни слова про дуэль – лишь сожаление, что я схлопотала штраф, и пожелание, что в следующий раз мы встретимся при более приятных обстоятельствах.

– Оленька, мне кажется, он все понял, – слабо улыбается светлость. – Еще тогда. Вернулся к себе, проверил багаж и не нашел чертежей. Возможно, вам стоило явиться к нему на следующий день и потребовать продолжения сатисфакции…

– Да-да, тогда он решил бы, что наши просто воспользовались ситуацией. Или нет. Как знать?

– Вот именно, Оленька. Я даже не стал вам этого предлагать. Так или иначе, мне кажется, эту записку не стоит воспринимать как угрозу.

Светлость отдает мне записку, опускается на подушку, ненадолго закрывает глаза, отдыхая. В последние дни он все больше устает. Лекарства не помогают, воспаление не проходит, еще чуть-чуть – и я начну беспокоиться. А может, уже начинать? Но что я сделаю, вот в чем вопрос!

– Все в порядке, Оленька, – он открывает глаза, протягивает руку, чтобы прикоснуться. – Не надо так на меня смотреть.

– Вы мне не нравитесь, Михаил Александрович.

– Об этом надо было думать до свадьбы, – чуть улыбается светлость. – На самом деле, Оленька, вам действительно не стоит переживать. Все будет в порядке. Мы уже обсуждали все ситуацию с лечащим врачом, мне скорректировали лечение, обещали позвать специалиста по дару, вдруг это искажение дара после выгорания, и даже повторно заклеить окно, чтобы не дуло.

Искажение дара! Я уже и забыла про эту мерзость! Бывает, проявляется после выгорания. Именно искажение дара ставили Степанову, когда его травили мышьяком. Но там было искажение дара электричества, а не дара льда, конечно же. Лед, наверно, проявляется по-другому. Может, оно началось после того, как светлость выгорел из-за схватки с Райнером? Или после того, как его держали в сарае при минусовой температуре?

Прикосновение руки вырывает из неприятных мыслей. Светлость смотрит с вопросом в глазах, и я с трудом вспоминаю его последние слово:

– А вам что, дует?..

Светлость отвечает: не то, чтобы очень. Просто в последнее время он мерзнет по ночам, вот и все. То самое противное ощущение, когда ложишься спать с открытым окном, ночью температура падает, но ты не просыпаешься, а чувствуешь холод сквозь сон. Степанов пожаловался на это врачу, ему принесли еще одно одеяло и обещали повторно утеплить окно. Вот он и посмотрит, стало ли лучше.

– Правда, Оленька, заклеить намертво не получится, тут же нужно проветривать.

Он улыбается, когда я начинаю шипеть, где видела это проветривание, если человек мерзнет. Но даже эта улыбка – совсем не такая, как три или четыре дня назад. Ему хуже, и это заметно.

Искажение дара? Возможно, дело действительно в этом. А если нет? Если тут снова чей-то злой умысел? Может, Степанову хуже из-за того, что ночью кто-то открывает окно?

Я предупреждаю об этом сиделку, но она клянется, что ничего подобного не происходит. Говорю Степанову, что буду сидеть с ним ночью сама, но он снова отказывается – не хочет взваливать на меня тяжелое и утомительное занятие, когда есть человек, получающий за это зарплату. И мне ужасно хочется поссориться с ним из-за этого его желания не обременять близких, но это же не приведет ни к чему хорошему, верно?

Поэтому я тихо устраиваюсь в засаде под окнами больницы. У него они на втором этаже, так что прекрасно видно, открывают их или нет. Стою с отбоя до подъема с чаем и бутербродами, как рьяный, но не вполне адекватный часовой – безуспешно, конечно же. В палате горит ночная лампа, сиделка изредка встает и ходит туда-сюда, и больше не происходит совсем ничего.

А наутро светлости снова становится хуже.

Глава 47

Вот и с чего это Степанову плохо? Причем ночью. Я и раньше замечала, что особенно паршиво ему по утрам, и врачи не могут понять, в чем дело. Анализы, рассказывает мне лечащий врач, абсолютно типичные для состояния пациента – ничего подозрительного, то есть, его не травят. Специалист по искажению дара тоже ничего не находит.

– Сегодня ночью я буду сидеть у вас, и не спорьте, – предупреждаю я Степанова. – А если вы решите меня выставить, то опять будут стоять всю ночь у вас под окном, как вчера.

– Оленька!.. – светлость не находит слов и только качает головой.

В прозрачных глазах – тепло пополам с тревогой. А я почему-то вспоминаю Есению, Николая Михайловича и Василия. Все их фотографии, рассказы про то, как от маленького Степанова ждали, что он будет тихим, спокойным и удобным. Они были готовы терпеть его только на таких условиях, а как начались проблемы – поспешили избавиться. Может, у него до сих пор это иногда выплывает? Страх, что если он будет доставлять мне слишком много хлопот, я предпочту найти кого-то попроще?

Но озвучивать это незачем. Достаточно просто взять светлость за руку и слушать, как он, то и дело срываясь на кашель, объясняет, что совсем не обязательно было стоять всю ночь на морозе! Только если это был план, чтобы проникнуть в больницу изнутри.

– Если вы будете тут, я, наверно, попробую лечь спать без снотворного, – решает он наконец.

– Лучше не надо. Пусть все будет, как обычно. Не хочу вызывать лишние подозрения у тех, кто попытается вас убить.

Степанов улыбается – он, на самом деле, не слишком верит в криминал. Но не спорит, видимо, вспоминая историю с мышьяком.

Днем я ухожу в институт, вечером возвращаюсь в больницу. Сиделку отпускаю домой – никаких возражений, но менее подозрительной она от этого не становится. Потом смотрю, как светлость засыпает под действием лекарства, и тоже позволяю себе задремать.

Просыпаюсь чуть ли не каждые полчаса от ощущения, что вот-вот что-то произойдет – но ничего! Все тихо и спокойно. Больница спит, никто не лезет к нам через вентиляцию, никто не пытается убить светлость, подсыпав ему какую-нибудь отраву или устроив несанкционированное проветривание.

Я уже думаю, что ошиблась, и что пора идти на поклон к императору и выпрашивать еще недоработанный пенициллин, но утром Степанову впервые за несколько дней не становится хуже. Что наводит на нехорошие мысли!

– Все-таки это криминал, Михаил Александрович. Завтра еще наблюдаем, послезавтра устраиваем засаду. Или лучше засаду завтра? И еще, я бы вышвырнула эту вашу сиделку, но, боюсь, тогда они придумают другой план.

В общем, со всеми этими развлечениями мне снова не до учебы. Сначала – планирование. Потом – подготовка (принести оружие и уговорить главврача перевести Степанова в палату на первом этаже) и сама засада. На улице, разумеется. Там, где удобнее смотреть, чем занимается сиделка.

Если, конечно, это она.

В назначенное время прощаюсь со Степановым, еще раз проверяю, открывается ли окно, и ухожу на свой пост.

Стою, жду.

Время идет.

От недосыпа преследует легкое ощущение нереальности.

Кажется – может, я ошибаюсь? Может, следовало подождать еще день – убедиться, что его пытаются убить ночью? Или, наоборот, не возиться с засадой, а взять сиделку за шкирку и хорошенько ее потрясти?

А может, дело и вовсе не в ней, а в ком-то другом? Лечащий врач может давать не те лекарства, главврач – покрывать убийцу, ну и далее, далее.

Ладно.

Пошла бы я с этим в полицию, но улик нет, нормальных версий нет, а «подозрение на уровне ощущений» – это уровень Боровицкого и его доносов. А если нанять для него охрану, есть риск, что получится, как с Герасимом и…

Тень мелькает в окне, и я забываю про все, наблюдая за действиями сиделки. Как она подходит к Степанову, откидывает одеяло, наклоняется, чтобы что-то сделать. Выпрямляется, а потом я вижу белый дым.

Пора!

Запрыгиваю на подоконник, открываю окно снаружи, спрыгиваю в комнату – встречаюсь взглядом с изумленной сиделкой… и замираю, не понимая, что происходит.

Светлость спит под действием лекарства – мы решили не менять привычный порядок вещей, чтобы не спугнуть преступника. Одеяло сдвинуто к ногам, больничная пижама расстегнута, а на груди, на пустой резиновой грелке, дымится кусочек чего-то белого. Сухое горючее… нет, сухой лед!

Я ведь даже читала про такое. Когда-то давно, еще в юности. Мама носила домой библиотечные детективы, и что-то подобное было, кажется, у Рекса Стаута. На грудь больному помещали сухой лед, провоцируя переохлаждение, а пустую грелку использовали, чтобы на коже не осталось следов. В книге, кажется, хватило всего одной ночи.

Степанову потребовалось больше – он все-таки маг льда, и дар защищает от воздействия холода. Но не настолько, чтобы подобное проходило бесследно!

Вне всяких сомнений, это попытка убийства.

Вот только в глазах сиделки такое чистое, незамутненное изумление, что я и слов-то найти не могу! Причем не только цензурных!

– Ольга Николаевна, что… что-то не так? – осторожно спрашивает женщина, глядя, как я поднимаю грелку и уношу на подоконник вместе с дымящимся льдом. – Что-то случилось? Мне позвать врача?..

– Сначала объясните, что происходит.

– Сухой лед, – пожимает плечами сиделка. – У Михаила Александровича дар льда, его нужно подпитывать, чтобы не было искажения дара. Вот, смотрите, у меня все записано.

Женщина тянется к сумочке.

– Не надо. Я сама. Скажите только, что взять.

Мало ли, может, у нее там дамский пистолет вроде моего.

Но нет – среди обычного барахла обнаруживается сложенный в несколько раз потрепанный лист с отпечатанным на машинке текстом. В глаза бросается пафосное название: «Экспозиция сухого льда для поддержки ледяного дара».

Нет, это еще додуматься надо! «Процедура производится через два часа после введения пациенту снотворного», «необходим полный покой», «остатки сухого льда подлежат утилизации», «в качестве кратковременного побочного эффекта возможно незначительное ухудшение самочувствия»!

Сиделка нервно переплетает пальцы. Спрашивает, что же не так, и получает встречный вопрос: откуда это «пособие»?

От предыдущей сиделки! Бинго! Я даже вспоминаю ее – тихая, неприметная женщина, проработала здесь неделю и ушла по каким-то семейным обстоятельствам. Вроде как, переехала. Припоминаю, что светлость тогда шел на поправку, и никто не подозревал дурного.

Старая сиделка передала все инструкции вместе с этой бумажкой. Отметила, что успела сделать всего две процедуры, а всего их десять, и срок экспозиции возрастает от десяти минут до трех часов. Объяснила, где покупать сухой лед и как использовать грелки, чтобы пациент не получил химические ожоги.

– А вы…

Я даже не знаю, что спрашивать! Сиделка видела, что Степанову как-то не слишком хорошо после процедуры, но думала, что эффект кратковременный. Да и маг льда же устойчив к холоду, правда?

С лечащим врачом она и не думала ничего обсуждать – считала, что все делает правильно. А со Степановым – тем более. Увольняясь, предшественница особо отметила, что ее пациент – маг, светлейший князь и лицо, приближенное к императору, и чем тише она будет держаться, тем лучше. Ее дело – выполнять свою работу, а не лезть к нему с дурацкими просьбами, расспросами и советами.

Сам светлость тоже не шел на контакт, но, как я понимаю вовсе не из снобизма. Просто сиделка появлялась в больнице, когда он уже собирался спать, и уходила перед утренним обходом. Поэтому все их общение сводилось к обмену приветствиями.

И даже когда к сиделке прицепилась я с расспросами насчет окна, она ответила, что не думала его открывать. Но грелки с сухим льдом – это же совсем другое!

Другое, да. Это правда.

Простое, но гениальное в своей простоте.

Глава 48

Пока я разбираюсь с сиделкой, Степанов спит. Дело и в таблетках, и в плохом самочувствии, но я почему-то вспоминаю другое – как, уже перед тем, как выпить снотворное, он взял мою руку, поднес к губам и сказал, что со мной ему не страшно даже в роли наживки. Шутил, конечно.

Я оставляю сиделку рыдать в углу и причитать стандартное «я ничего не знала». Устраиваюсь поближе к светлости, грею руками остывшую из-за сухого льда кожу. Потом беру полотенце, пропитываю водой из кувшина, поднимаю температуру магией и осторожно протираю. Греть воспаление нежелательно, и я останавливаюсь, убедившись, что кожа уже не ощущается ледяной. Застегиваю больничную пижаму, укутываю светлость одеялом.

Сиделка всхлипывает.

Вот и что с ней делать?

На самом деле, мне очень хочется выставить список претензий лечащему врачу. Вот только получится, что мы боремся не с причиной, а со следствием.

А причина одна – Степанов опять кому-то мешает.

Список выглядит бесконечным, но если присмотреться, окажется, что кандидатов не так уж и много. Британцы притихли и снизили активность после фиаско с Райнером, народовольцам крепко прижали хвосты – аресты шли с весны и усилились после недавнего покушения на императора – вот и осталась у нас одна великокняжеская фронда. Если, конечно, не брать в расчет вариант, что светлость перешел дорогу еще кому-то, но мы об этом пока не знаем.

Насчет «фронды обиженных» тоже неясно. На мой взгляд, им сейчас логичнее затаиться и не отсвечивать. Мы со Степановым так и не нашли внятных зацепок, вот и чего к нам лезть? С другой стороны, преступники могут об этом и не знать. Решили, наверно, что будут следующими после Есении, и постарались ускориться.

Слишком странно.

Я снова поправляю одеяло спящему Степанову, любуюсь его спокойным лицом и встаю.

– Идемте за мной, милейшая. Нужно рассказать обо всем дежурному врачу, и, наверно, вызвать полицию. Боюсь, ваша предшественница успела удрать.

Сиделка внезапно ударяется в слезы. Лепечет про то, что теперь ее точно уволят, а ей ужасно нужна эта работа. Они с семьей живут впроголодь, скромных доходов едва хватает на…

А вот на что?

На еду не хватает, а на сухой лед для пациента хватает?!

– А может, вы не будете держать меня за дуру? – кажется, я говорю слишком резко, и сиделка испуганно съеживается. – То есть вы голодаете, а сухой лед для больного покупаете за свои кровные? Что это за альтруизм?

– Что?..

Сиделка хлопает глазами, а я невольно вспоминаю Марфушу. Но там, конечно, было другое – чистое и незамутненное желание помочь вместе с уверенностью, что кормилица знает, как лучше. А здесь?

– Почему, говорю, ты покупала лед на свои, а не просила в больнице? Если его прописали, то должны выдавать, не так ли?! Ну?! Ты же не покупаешь сюда шприцы, тряпки и полотенца?!

– Но… я… она…

Женщина снова начинает рыдать и причитать – а я борюсь с желанием отвесить ей профилактическую пощечину.

– Рассказывай все, как есть, или окажешься в каталажке!

Спустя полчаса выяснения обстоятельств я узнаю, что, увольняясь, предыдущая сиделка передала своей сменщице некое… поручение. Неплохо оплачиваемое.

– Она сказала, это народное средство от искажений дара! – всхлипывает сиделка. – Как подорожник и пиявки!..

Прекрасное сравнение, сразу в точку! Особенно с учетом того, что Степанов этих пиявок боится!

Сиделка знала, что врач не назначал сухой лед больному. Поэтому и покупала сама.

– А деньги? Вам за это платили?

Женщина объясняет: деньги ей дали вперед. Сулили заплатить еще столько же после завершения курса «восстановления дара». Предупредили – не говорить о процедурах врачу и мне, молодой жене. Мы, якобы, городские, ничего в этом не понимаем и только настроим Степанова против лечения.

– Прекрасно, просто прекрасно! – я нервно нарезаю круги по палате, а в глазах сиделки плещется ужас. – А сам Степанов? Ему тоже велели не говорить?

Сиделка рассказывает, что такого поручения не было. С ним просто сказали не разговаривать, вот и все. Но она не думала, не думала, что процедура может как-то ему навредить!

Не хотела думать. Бывает, люди не хотят замечать очевидное. Смотрят в упор на какой-то факт и делают вид, что его не существует. Например, то, что после «процедур» Степанову становится хуже.

А вот интересно, как это контролировалось? Допустим, злоумышленники завербовали сиделку, та нашла эту женщину – честную, но не слишком умную и остро нуждающуюся в деньгах – передала ей деньги и инструкции.

Но что, если сиделка окажется не такой честной и решит прикарманить «гонорар»? Нужно же как-то это проверить!

– Нет-нет, никто ничего не спрашивал, – робко отвечает сиделка. – Но я аккуратно все делала, как по карточке. Один раз пропустила, и все.

Я требую подробностей. Выясняется, что женщина замоталась с больным ребенком и два дня подряд забывала покупать сухой лед! Не до того ей было. На третий день к ней домой заглянул мальчишка-посыльный и попросил передать, что родственники больного переживают, получает ли тот необходимое лечение. Спохватившись, она поставила двойную дозу…

Не выдержав, хватаюсь за голову. Сначала за свою, потом за светлости – возвращаюсь к его постели, глажу по волосам и жалею: как тяжело иметь дело с дебилами! И с родственниками. Ведь это явно кто-то из своих. Тех, кто ходил, проверял и насторожился, заметив, что Степанову стало лучше. И у меня как раз есть на примете такие.

Сиделку, кстати, все-таки придется сдать в полицию – уж больно складно рассказывает! Сначала – одно, потом – другое, переобувается влет! Еще чуть-чуть – и я начну сомневаться, была ли вообще у нее предшественница. Ничего, полиция разберется.

Больницу, кажется, ждет веселая ночь!

Глава 49

Прогнозы сбываются: веселья я получаю сполна. Как, собственно, и сиделка, и бедолага дежурный врач, и все, за исключением Степанова, разбудить которого не разрешили врачи.

Развлечение продолжается до глубокой ночи. В три утра полицейские забирают сиделку и отправляются восвояси, а я сворачиваюсь на кушетке рядом с постелью Степанова, пытаясь заснуть под песню внезапно налетевшей метели.

Но сон не идет. Сначала я вспоминаю все подробности нашего дела, вот начиная с нашей свадьбы, потом продумываю план действий на завтра, и только после этого позволяю себе подремать несколько часов.

Проснувшись в шестом часу утра, выглядываю в окно – все засыпано свежим снежком – и принимаюсь будить Степанова. Ужасно жалко тревожить, но другого выхода я не вижу. На голос он не реагирует, приходится осторожно встряхнуть за плечо – тогда он открывает глаза и сонно смотрит на меня.

– Все в порядке, Михаил Александрович. Я быстро. Один вопрос, и можете спать дальше. Вы обсуждали с Есенией убийство Марфуши и Софьи?

– Да, конечно. Я… – светлость фокусирует на мне взгляд и облизывает сухие губы, – я просил ее не сердиться на вас… обещал, что мы обязательно найдем настоящих убийц…

– И не остановимся ни перед чем? Все хорошо, засыпайте. Дальше я разберусь.

– Хорошо, Оленька, – он улыбается и снова закрывает глаза, проваливаясь в тяжелый сон.

Сколько времени тут до обхода? Сиделка арестована, нападать на Степанова вроде некому. Надеюсь, теперь все будет спокойно – осталось только кое-что доделать.

Перед тем, как уйти из больницы, звоню Славику – брат сразу жалеет, что позволил провести ему на квартиру городской телефон – выдаю инструкции и отправляюсь домой.

Потом еще один звонок брату – и можно связываться с Михайловским дворцом. Василий, я знаю, все еще там, в полк он не возвращался. Экономка выслушивает сбивчивые объяснения, обещает передать просьбу о встрече, и я спешно прощаюсь.

Полтора часа пролетают как пятнадцать минут. Без десяти восемь утра я уже возле главного фонтана в Саду Зимнего дворца.

Сад открыт. Дорожки не чищены, деревья усыпаны снегом – последствия ночного снегопада. Направляясь к чаше главного фонтана, я замечаю знакомую компанию на скамейке: это Славик с приятелем, двадцатипятилетним князем Воронцовым.

Меня они еще не видят и обсуждают что-то свое. Я выхватываю обрывок фразы: «Посмотрим, что ты скажешь, когда тебя пару раз закопают под землю!».

Ага, ясно, это Славик строит из себя бывалого. Вот что он умеет, так это вливаться в чужую компанию и вести себя так, словно был там всегда.

С Воронцовым, например, они познакомились еще летом, когда тот пытался получить от меня сатисфакцию, и общаются до сих пор. И вот сегодня наш героический Славик не только позвонил приятелю и заставил его встать ни свет ни заря, чтобы приехать сюда, но и узнал одну давно смущавшую меня деталь.

Я все хотела узнать, почему слова Воронцова оказались в дневнике Софьи. Вот эти: «Видал я эту княжну Черкасскую: ничего особенного. Мила, но не настолько, чтобы убивать из-за нее британского дипломата». Но это вроде как ни на что не влияло, и я откладывала эту беседу. Переложила это на Славика, а тот взял и спросил. Оказалось, что Воронцов и Софья были однокурсниками, только девица училась за счет казны. Вот они и перемывали мне косточки – все, как и предполагал Степанов еще в Бирске.

Никакой пользы для дела эта информация тогда не принесла. Зато сейчас я вспомнила, что Воронцов и Софья были знакомы, и предложила Славику позвать приятеля на прогулку с перспективой побольше узнать про обстоятельства ее гибели.

– Привет, Олька! – машет брат, стоит мне подойти поближе. – Вижу, ты опять за свое! Ну, удачи.

Все, что он думает о моих интригах в целом и подъеме в шесть утра в частности, весьма красноречиво отпечатывается у него на лице. А вот Воронцов, скорее, заинтригован. Я киваю обоим и прохожу мимо.

Большой фонтан в Саду Зимнего дворца, конечно же, не работает. Мраморная чаша наполнена снегом, и я опускаю туда пальцы, призывая на помощь дар воды.

Вода, иди сюда!

Снег в чаше тает. Критически осмотрев фонтан, покрываю воду тонким слоем льда. Отлично! Остался финальный штрих – представить себя квалифицированным дворником, собрать снег с дорожек и насыпать на этот ледок. Как будто он всю зиму тут пролежал.

Отхожу, критически осматриваю всю конструкцию – ну, подойдет. Главное, чтобы Василий ничего не…

– Ольга, вы меня звали?

Оборачиваюсь: Вася в дубленке и шапке. Явился! На полчаса раньше назначенного времени! Что он, интересно, успел рассмотреть?

Киваю ему в знак приветствия. Машу рукой – идемте сюда.

– Что за срочность, Ольга? И что за секретность? Это касается Михаила?

Василий останавливается шагах в пяти от меня. Руки сложены на груди, в глазах – тревога и настороженность.

А я вспоминаю, как мы с ним искали Степанова, и заготовленная речь про офицерскую честь вылетает из головы.

А нервов остается лишь на то, чтобы взглянуть ему в глаза и сказать:

– Звучит ужасно, но я точно знаю, что вы – убийца. Два трупа, и это как минимум.

Секунда – и сад окутывает тишиной. Вот только что Славик и Воронцов перешептывались на скамейке – а теперь замолчали.

Василий тоже хочет выглядеть удивленным, но получается скверно.

– Ольга, о чем вы? Я вас решительно не понимаю!

«Решительно»! О, с этим у него никогда не было проблем. Как и у меня.

– То, что мы с вами стали ситуативными союзниками, не значит, что я слепая. Вы задушили Софью, а потом убили Марфушу. Я знаю это и могу доказать.

– Да? И какие же у вас есть ули…

Я нападаю, не дослушав. Кричу «нет, что вы делаете?!», а сама тянусь к воде, к снегу, бросаю на Васю метель. Тот рефлекторно становится в оборону, швыряет в меня поток ветра. Закручивает вихри, отводя от себя ворох снега – а я упрямо зову воду. Все больше, больше воды! Холодные капли летят в лицо неприятелю, ворох снежинок туманит ему глаза – но этого слишком мало, чтобы заставить Василия сдаться!

Секунда – и он рвет дистанцию, а затем переходит в нападение!

И вот уже ветер свистит у меня в ушах, а шапка слетела и волосы лезут в лицо. Изумленное лицо Васи становится лицом шторма. Он наступает, он прет на меня – схватить, швырнуть, разорвать!

Вода… нет, она вся захвачена воздухом – не дозваться. Потоки ветра рвут воду на мельчайшие капли, и я не могу дотянуться, не могу взять контроль!

Теперь уже я разрываю дистанцию, пятясь к фонтану. Но вихри бросаются следом, не отпуская. В клубящемся месив ветра, дождя и снега я вижу лицо Василия – спокойное, как глаза бури. Немного удивленное такое лицо.

Один шаг, другой и… фонтан!..

Вода из моей «заначки» проламывает лед и рвется из чаши фонтана. Василий бросает навстречу щупальце вихря, и схватка наших элементалей до боли похожа на драку снеговиков.

– Славик!..

В ответ на мой крик звучит грохот выстрела.

Пурга замирает.

А в следующую секунду Василия хватает еще водное щупальце.

Хватает – и затаскивает в фонтан.

Глава 50

В чаше фонтана хватает воды, чтобы слегка притопить мага. Я запрыгиваю туда, когда вихрь опадает, нахожу в воде обмякшего Василия, поднимаю голову, давая вздохнуть. Ощупываю шишку на голове – кажется, приложило о бортик, но не сильно – и привожу в сознание парой легких пощечин:

– Поднимайтесь скорее, все кончено. Я только что обвинила вас в убийстве, а вы напали на меня при свидетелях.

– Что?! Но…

Василий пытается вылезти из мраморной чаши фонтана, не опираясь на мою руку, но получается это крайне скверно. Не меньшие проблемы у него возникают с логикой, и мне приходится объяснять:

– А вот попробуйте доказать вашу невиновность полиции, которая с минуты на минуту примчится на выстрелы возле Зимнего дворца, и я посмотрю, как у вас это получится.

Василий молчит. Правильно, это в моем старом мире везде видеокамеры, а тут такой роскоши нет. А что есть, так это показания двух свидетелей.

– Что вы хотите? Денег?

И вот по этому презрительному «денег» я наконец понимаю – все. Это действительно он. Невиновный человек не предлагает деньги – он пытается оправдаться.

– Чистосердечное признание, Вася, – вздыхаю я. – Под протокол. Я хочу, чтобы вы оказались в тюрьме.

Василий наконец-то выбирается из фонтана, и, держась за голову, садится рядом. Забавно, но я по-прежнему не испытываю к нему какой-то особенной неприязни. Даже зная, что именно виновен в смерти Марфуши.

– Олька, ну как ты? – к фонтану подходят Славик с Воронцовым. – Ты больше так не тяни! Я уже думал стрелять без команды!..

Я объясняю Славику, что все в порядке. Осталось дождаться полиции, сдать преступника и, очевидно, получить еще один штраф за несанкционированную дуэль. И будет прекрасно, если Славик сходит и их поторопит, а его друг Воронцов постоит на удобной дистанции с оружием в руках. А то мало ли, чего.

Брат с приятелем соглашаются. Воронцов отходит на дуэльную дистанцию, Славик уходит вообще… а так и сидящий у фонтана Василий хватает меня за рукав:

– Ольга, послушайте, я – офицер. Я могу подписать признание, и если вы дадите мне возможность обойтись без позора…

Не сразу понимаю, к чему он клонит. Но потом доходит, и приходится объяснить:

– Я бы категорически не рекомендовала вам стреляться. Более того: если вы попробуете уйти таким образом от ответственности, я сделаю все, чтобы вашим родителям дали реальные сроки. Лет по двадцать лесоповала, или как тут принято.

– Но…

В глазах Василия – искреннее непонимание. И я снова объясняю:

– Есения пыталась убить Михаила Александровича. Как я поняла, защищая от него вас. Потому что всплеск этой ненормальной активности у нее случился после вашего разговора. Поэтому я все равно от нее не отстану, и от Николая Михайловича тоже. Это во-первых. А, во-вторых, если вы сейчас умрете, героически взяв все на себя, они будут винить во всем Степанова. А ваша паршивая семейка и без того пакостила ему как могла. Этого не будет, если вы во всем признаетесь, получите свой срок и выйдете с чистой совестью. На таких условиях я согласна не трогать ваших родителей. Допустим, император все равно отправит их в ссылку, но хотя бы обойдутся без тюрьмы.

Василий закрывает глаза. Вот что это значит? Он согласен? Или упорствует?

– Ну же. Историю с женами светлости никто ворошить не будет. Я даже согласна не поднимать тему с Марфушей, чтобы вам не дали слишком много. Просто скажите, у кого вы взяли сердечное, чтобы ей подлить.

Снова молчание. Василия ужасно хочется стукнуть. Но пока я борюсь с собой, он, кажется, на что-то решается:

– Капли? У Виктории Мелиты.

Ага! Вот он, недостающий фрагмент. Картинка складывается:

– Думаю, она рассказала об этом Кириллу Владимировичу. Тот понял, что вы убили Марфу, и использовал эту информацию, чтобы заставить вашего отца участвовать в своих играх. Я еще тогда обратила внимание, что его никак не удерживали в том охотничьем домике. Он мог уйти и вызвать помощь, но почему-то этого не сделал. Потому, что его шантажировали. Но самое забавное…

Самое забавное: я ведь правильно настояла на аресте Есении. Кто бы мог знать, что они действительно затеяли заговор! Только к похищению Степанова они оказались не причастны, а для меня в тот день не было ничего важнее.

– Ольга, клянусь, я ничего не знал, – Василий говорит об этом с явным усилием. – Можете так и передать Михаилу, когда тот поправится: не знал. Мне даром не сдался императорский трон! Это мои родители считали, что меня как-то обошли, обделили. Знаете, как я удивился, когда эта Софья примчалась к нам домой в день вашей свадьбы и закатила моей матери истерику?

– Представляю. Софья кого угодно достанет. Почему она, кстати?

– Мама сказала, она похожа на Мишину первую жену. Такая же дерзкая, бойкая, острая на язык. Спуску ему не давала.

Василия словно прорывает: рассказывает, что родители, конечно, воспринимали Степанова не так, как воспринимаю я, его друзья, родные, министр или император. Для них он оставался ребенком, нелюбимым ребенком. И да, они были абсолютно уверены, что смогут легко им манипулировать: уговорить жениться на Софье, включить Васю в список наследников, а потом отречься от престола. Сыграло свою роль и то, что они со Степановым почти не общались – обменивались поздравлениями на праздники, да и только. Не знали его настоящего. Не хотели знать.

– Мама не говорила, но я уверен, что они планировали убить Мишу, если бы тот не отрекся, – добавляет Василий. – А когда он женился бы на этой девице, Софья, они бы вплотную занялись императором. Но до этого не дошло, понимаете? Судят по делам, а не по намерениям.

А если по делам? Я спрашиваю, что насчет жен. Не то чтобы мне они сильно дались, конечно – но интересно же!

Василий отвечает, что тут у нас выстрел в молоко. Его родители не причастны к гибели жен Степанова, да и не было у них таких возможностей. Для этого потребовалось бы вступить в контакт, например, с теми же народовольцами – но с чего бы им слушать великих князей?

На самом деле, причина и следствие тут поменялись местами: новость о гибели очередной жены Степанова навела Есению на нужные мысли. Но после того, как светлость ушел в род Черкасских, это стало бесполезным.

– Мы не знали, что он сделал это еще до церемонии в Запасном дворце. Миша это не афишировал. Мы все, включая Софью, думали, что все еще можно исправить. Подождать, например, полгода, может и с вами, Ольга, что-то случится.

Да-да, в смысле, ну-ну. После моей смерти Степанов возглавил бы род Черкасских – я этот момент специально прописывала у нотариуса. А то жизнь у нас насыщенная, и мало ли, как оно повернется.

– Нелепо вышло, Ольга, – продолжает Василий. – Правда, нелепо. Когда Софья ушла, я уговорил родителей отказаться от этой вздорной идеи. Можете представить, какой у нас вышел непростой разговор. И все вроде бы улеглось, но потом еду на свадьбу и сталкиваюсь там с Софьей! И этой вашей Марфушей!

Василий, оказывается, увидел Софью в коридоре. Он шел на улицу выкурить сигарету, а бедолага Марфуша как раз шла обратно – ходила подышать.

Вася испугался, что их еще кто-то увидит, и увлек Софью в подсобное помещение. Когда они остались наедине, он напустился на девушку, заявив, что Софье не следовало приходить на банкет. И вообще, раз все кончено, ей нужно держаться подальше и от Николая Михайловича с Есенией, и от Васи, и от Степанова. А лучше и вовсе уволиться с работы и переехать.

В какой-то момент в коридоре что-то упало – судя по звуку, официант уронил поднос или что-то вроде того. Василий испугался, что их ссору могут услышать, сгреб Софью в охапку и зажал ей рот.

Он был уже не совсем трезв и не соизмерял силу. Девушка трепыхалась в его руках, пытаясь вырваться, а потом затихла. Когда шум в коридоре прекратился, и Вася отпустил Софью, для нее было уже слишком поздно.

– Я не придумал ничего лучше, чем сунуть ее в петлю и вернуться за стол. Мое отсутствие никто не заметил.

А почему? Все увлеклись рассказами Марфуши про «любовницу Степанова»! Кормилица стала «звездой» стола.

Василий понял, что терять уже нечего. Он попросил у Виктории Мелиты сердечные капли и подлил их в нужный бокал. Рисковал, что Марфа успеет выдать подробности, но обошлось.

– Обошлось?!

Нет, я точно не нахожу слов! Один мат. Трехэтажный.

– Ольга, поверьте, я не хотел, – вздыхает Василий. – И сам уже успел обо всем пожалеть. Но вот, кажется, ваш брат с полицией. Спасибо за беседу и простите меня.

Как хорошо, что Славик нас еще не слышит! Только видит. Из-за Марфуши он бы точно устроил драку! Это я как-то сдерживаюсь. В предвкушении второй встречи с правоохранительными органами за день!

Она, кстати, выдается не такой уж утомительной, эта встреча. Чистосердечному признанию Васи все рады. А после того, как решает взять на себя эпизод с сиделкой, и вовсе становится любимым преступником номер один. А мне, кстати, даже не дают штраф – следователь говорит, что это все-таки не дуэль.

После всего мне ужасно хочется прийти домой, принять ванну и лечь спать. Но еще больше – увидеть Степанова. Рассказать ему, что все наконец-то закончилось. Не думаю, что вся беседа выйдет приятной, но она точно принесет облегчение.

В больнице еще свежа память о ночных событиях, так что меня пропускают без вопросов. И даже не через окно!

Светлость лежит в постели, но не спит – читает. Я останавливаюсь в дверях, чтобы полюбоваться вспыхнувшей на его губах мягкой улыбкой.

– Оленька?..

– Как вы?..

Светлость, кажется, забавляет подобный вопрос – особенно с учетом всех наших планов перед отбоем. Он отвечает с улыбкой:

– Ну, сегодня я, кажется, чувствую себя лучше. Единственное, я совершенно не понял, что случилось с сиделкой. Никто ничего не объясняет.

– Сейчас расскажу! Только можно я обниму вас?..

Мне почему-то становится это ужасно нужно. Вот прямо сейчас. Сажусь на краешек кровати и тянусь к Степанову – пахнущему лекарствами, безумно родному и дорогому. Прижимаюсь к нему, обнимая. И напряжение последних часов сменятся спокойным теплом.

– Оленька, вы опять с кем-то дрались? – спрашивает светлость, ласково ероша мне волосы.

– Да, Михаил Александрович. С Василием. Я макнула его в фонтан.

– Как это у вас получилось? Сейчас же зима.

Степанов чуть отстраняется. В прозрачных глазах пляшут искры веселья. И я улыбаюсь в ответ:

– А знаете, для нас это не проблема! Сейчас расскажу!

Эпилог

Вот так все и заканчивается. За убийство Софьи Василий получает тюремный срок. Меньше возможного, кстати. Я держу слово и не поднимаю тему с Марфушей, а дело с сиделкой разваливается само собой – нам не удается ни найти ее сбежавшую предшественницу, ни доказать причастность Есении и Николая Михайловича. Немалую роль играет и то, что Степанов не настаивает на продолжении расследования.

Сам он проводит в больнице еще несколько недель – лечит воспаление легких. Манипуляции с сухим льдом на пользу, конечно же, не пошли – но это не все. Светлость не спешит с выпиской еще и из-за Есении с Николаем Михайловичем – не хочет с ними общаться. В больницу их не пускают, а дома они смогут прийти и высказать все претензии. Я, может, и найду, что им сказать в ответ, но Степанову и без того мерзко от этой истории.

Подумать только! Они действительно рассчитывали усадить на престол Василия. Считали, что их семью несправедливо обделили и засунули в конец списка наследников. Подумаешь, плели интриги против Николая Второго в семнадцатом году! Они же не хотели его убивать!

А вот Алексея Второго – захотели. Думаю, тут сказался и возраст. Восьмидесятилетний Николай Михайлович считал тридцатипятилетнего императора несмышленым мальчишкой. Да еще и гемофилия! Нужен ли стране больной царь, не имеющий, к тому же, наследников мужского пола? То ли дело Василий! Николай Михайлович, может, никогда и не решился бы на подобное, не подхвати идею обожающая сына Есения. У нее был отдельный пункт для обид: почему нелюбимый приемный сын Миша находился в списке наследников выше родной кровиночки?

Хуже того! Проклятый список наследников имел тенденцию сокращаться с годами, и Степанов оказывался все ближе и ближе к трону. Детей мужского пола у Алексея Второго все не было, и Есения с ужасом думала, до чего это может дойти. Причем в любой момент! Гемофилия – это не шутки. Любой порез может оказаться опасным для жизни.

Может, Николай Михайлович и Есения никогда и не решились бы на преступление. Но жена великого князя заметила среди чиновниц в Зимнем девицу, знакомую по благотворительной деятельности в одном из госпиталей, а Степанов в очередной раз стал вдовцом. Они решили, что это знак судьбы, и стали готовить Софью ему в жены. Но план, как известно, провалился.

Нам так и не удается узнать, что Есения планировала делать дальше. Как рассчитывала избавиться от императора? В библиотеке Михайловского дворца обнаружили литературу по болезням крови – похоже, заговорщики делали ставки на гемофилию. Но до этого, к счастью, так и не дошло.

Великому князю с женой удалось ускользнуть от правосудия, но не от императорского гнева. После суда над Василием Николая Михайловича и Есению выслали из страны. Они осели где-то в Европе. Не знаю, где, и не хочу узнавать.

Кириллу Владимировичу повезло меньше – за государственную измену он получил пожизненное заключение.

Он плотно работал с французами, сливая им информацию из Адмиралтейства. Забавно: главную угрозу великий князь, как и я, видел в нацистской Германии. Францию он считал надежным союзником Российской Империи, и это позволило ему примириться с совестью. И если бы не проклятый донос!..

Про заговор против царя Кирилл Владимирович не знал. Зато он понял, кто убил Софью и Марфу – но вместо того, чтобы сдать Василия в полицию, решил придержать эту информацию при себе. Когда, несколько месяцев спустя, на Кирилла Владимировича вышел Степанов, великий князь понял, как это можно использовать. Николая Михайловича он выманил с помощью шантажа, потом задействовал его, чтобы добраться до Степанова – а в перспективе рассчитывал убить обоих. Из Николая Михайловича планировалось сделать стрелочника, но упрямство Степанова все испортило. В итоге Кирилл Владимирович оказался за решеткой – пожизненно. Иногда меня подмывает отправить туда пиявок, но такую передачу, конечно, никто не примет.

Его супруга, Виктория Мелита, покинула страну вместе с детьми – что, конечно, добавило напряженности на внешнеполитическом треке.

А там и без этого нескучно! Напряженность по всему миру нарастает. Адольф Гитлер готовится пожирать другие страны, и все, что я могу – это спешно вооружать армию, пока будущие союзники по антигитлеровской коалиции смотрят фюреру в рот и придерживаются политики «умиротворения агрессора». Я знаю, что расслабляться нельзя – и вместо раскрытой ладони придется показать всем железный кулак.

Пока с этим, конечно, сложно. Поставить на вооружение автомат Калашникова удалось, а с остальным – в частности, самолетами и танками – возникают ожидаемые проблемы. Ну ничего! Москва не сразу строилась!

Кстати, о Москве – она снова столица. Я уговариваю Степанова внедрить идею «перестать белить Кремль», но светлость говорит, что у него и так много мороки с переездом госучреждений. Как сами переберемся, так и займемся цветом Кремля.

Что еще? Я перевожусь в другой институт – из юридического в военный. Его величество обратил внимание на мое увлечение военной техникой и решил, что кроме похвального, в целом, энтузиазма, мне не помешает получить теоретическую базу. Я решила не спорить – тем более, что император прав. Степанов слегка беспокоился, что в военке мало девиц, и меня могут не воспринимать всерьез, но я убедила его, что это их проблемы, а не мои. Как итог – я бегаю по институту, как ошпаренная, занимаюсь с кучей репетиторов и пытаюсь вникнуть в новые предметы. Ну что ж, не впервой.

Сегодня я возвращаюсь с учебы рано, а вот светлость задерживается. Он приходит на час позже обычного и заявляет сразу с порога:

– Оленька, вы даже не представляете! У господина Райнера снова проблемы!

Степанов снимает шапку и шарф, вешает в шкаф дубленку и рассказывает:

– На этот раз гроб с мумией пробился через все бюрократические препоны и доехал до Лондона. Но вместо родни господин Райнер поехал в музей!

– Ой!.. – мне тут же вспоминается бесконечная беготня по инстанциям тут, в Петербурге. – Видимо, это я там что-то напутала, когда заполняла. Не так написала или не так объяснила.

Светлость пожимает плечами: там, вроде бы, дело не в этом. Подробностей он еще не знает, но мумию вроде как изъяли британские таможенники. Якобы такие вещи не должны находиться в ведении частных лиц!

– Знаете, Оленька, это еще не все! Мне только что передали, что до музея мумия не доехала! Ее, говорят, не приняли из-за неясного происхождения, и она попала к черным аптекарям!

Я смотрю на светлость и не нахожу слов. Читала я, помню, что в давние времена вывезенные из Египта мумии продавались в европейских аптеках – пока это не запретили на законодательном уровне. Потом они какое-то время продавались из-за под полы. Но кто бы знал!.. То, что черный рынок мумий существует и в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, нормальному человеку в голову не придет!

– Не знаю, как, но Райнера надо вытаскивать, – решает светлость. – Он хоть и враг, но это совсем не по-христиански!.. Все, Оленька, я беру отпуск. Министр как раз обещал мне неделю. Вы тоже там отпроситесь, учеба может и подождать.

Весь вечер мы обсуждаем проблему спасения мумии Райнера из лап черных аптекарей. Задачка не из легких, и, главное, решить ее желательно так, чтобы не создать напряженность на так называемом «международном треке». С другой стороны, мумия британская и черные аптекари тоже британские, наше участие в этом фиаско было минимальным.

И все же ни я, ни светлость уже не можем бросить Освальда Райнера на растерзание в прямом смысла этого слова. Так что решаем отпрашиваться и ехать, потому что на имеющуюся в Лондоне посольскую родню надежда, как мы уже поняли, лысая.

Но это еще не все! Мумия Райнера прочно ассоциируется у меня с Марфушиной козой:

– Мне кажется, после таких новостей стоит проверить, все ли в порядке с козой. Пожалуй, я позвоню в пансион.

Телефон у нас в кабинете Степанова. Пока иду с кухни, вспоминаю, как набирать межгород, но меня останавливает голос светлости:

– Прямо сейчас, Оленька? Уже вечер. Наверно, не стоит беспокоить их так поздно.

И вправду: на часах уже десять вечера. Светлость прав – в пансионе, наверно, не до меня.

– Пожалуй, этот вопрос действительно может подождать до утра. Михаил Александрович?

– Да, Оленька?..

Светлость стоит в коридоре и с улыбкой смотрит на меня. Я подхожу ближе, касаюсь губами шеи и отстраняюсь:

– Знаете, я тут внезапно вспомнила, что вы так и не показали мне, как обращаются с дипломатической почтой. Раздевайтесь.