"Фантастика 2026-24". Компиляция. Книги 1-25

Пролог

Гоп-стоп, мы подошли из-за угла!

То есть они подошли. Подходят. В темном переулочке. Четыре каких-то дебила в странных плащах берут меня в клещи, да еще и с претензиями:

– Бежать думала, крыса?!

Я? Бежать? Ха, много чести! Но где это я? Оглядываюсь. Темно, освещения нет, только пара фонарей какого-то странного вида. Как будто газовые. И не подворотня это, а парк. Вот дорожки, кусты, какие-то скульптуры, впереди еще какая-то галерея. Фонтанчики вокруг. Единственное, впереди темновато, а позади зарево, будто от пожара.

Странно. Последнее, что я помню, это как выезжала на боевую задачу. Но гопников там не было, разумеется. Тем более ряженых, как на Дворцовой площади.

– Что на тебе за тряпки? – открывает рот заводила. – С офицерами путалась?

Ну путалась, бывало. Но всего пару раз, и по обоюдному согласию. В свободное от боевых задач время. И не тряпки на мне, а форма. Но не моя тактическая камуфляжная, а какая-то другая, непривычная. Грязная и как будто в копоти. Ладно, потом разберемся, сначала – шпана. А то не нравится мне, как они мне за спину заходят. Оттесняют к фонтану.

Нападающих четверо. Лица у них при ближайшем рассмотрении оказываются молодые, лет на семнадцать, и только четвертый, странный тип в плаще и перчатках, вроде постарше. Но наглые, как танки!

– Так, а ну разошлись!

И добавляю пару слов на русском матерном – для доступности.

– Повежливее, невестушка, – морщится наглый. – Придется поучить тебя хорошим манерам!

Он вальяжно выступает вперед, снимая перчатки… и поджигая их прямо на руках. Фокусник недобитый! Зажигалка у него в кармане, что ли?! Пятясь, отхожу к фонтану.

– Что, подстилка, уже не такая смелая?

Наглый наступает, и я вижу, что на второй руке нет перчатки. Ладонь горит, а он даже не морщится. Как? Вот как?!

Ушлепок с глумливой усмешкой тянется к моим волосам. Бросаюсь вперед, хватаю его за грудки, дергаю на себя. Теряет равновесие, отовариваю его по морде и пихаю в фонтан с воплем:

– За ВДВ!

Нападающий не успевает поймать равновесие, ныряет через низкий бортик. Огонь на ладонях гаснет с шипением. Запрыгиваю следом, подняв ворох брызг, пинаю пытающегося подняться «фокусника» и притапливаю в воде.

– Ах ты… буль-буль!

Дружки прыгают за нами. Они явно растерялись вначале, но теперь хотят наверстать. Слишком медленно! Пригнувшись, хватаю одного за щиколотку, он падает со скользкого бортика и сбивает второго. Третий в фонтан не лезет, оказывает моральную поддержку издалека. Жалкое зрелище.

Выбираюсь из фонтана на тропинку и тут же отбегаю подальше. Нога запинается о валяющийся кирпич. Чудом удерживаю равновесие. А это мысль! Хватаю кирпич, резко поворачиваюсь к ушлепкам:

– Что, не хватило?! Могу форму носа подправить!

Желающих почему-то не наблюдается.

Фокусник вылезает из фонтана. Мокрый насквозь, из разбитого носа стекает струйка крови. Огнем уже не пыхает, видно, промочил зажигалку. Его дружки сползаются со стонами и ругательствами. Тот, что не участвовал в битве, пытается протянуть руку, но ее отталкивают.

– Я с тобой еще разберусь! – грозит мне фокусник.

И уходит в духе вампирского кино: гордо, волосы назад. Жаль, что мокрые как сосульки. Один его приятель прижимает руку к туловищу и скулит, второй хромает, а третий… никуда не уходит, а дожидается, пока все скроются из виду, и набрасывается на меня:

– Ольга, ты что творишь?! Три дня гуляла, осмелела?!

И он тянет руку, чтобы схватить меня за… за косу. У меня внезапно длинные волосы и коса. Это странно. Последние десять лет я ходила с короткой стрижкой.

Но думать некогда. Из кармана у последнего ушлепка появляется ножик:

– Сейчас я тебя проучу!

Кого он тут вздумал учить?! Выпускаю кирпич, поворачиваюсь, бью пацана коленом в живот, вырываю нож и бросаю в кусты. Раз, два, три, несчастный налетчик даже дернуться не успевает. Стоит и глазами хлопает в полном непонимании.

Рассматриваю его: на вид лет семнадцать, мелкий, холеная морда, растерянные, бегающие глаза. Хватаю его за шкирку:

– Живо объяснил, что тут происходит! Вы что, ряженые?

У пацана перехватило дыхание после удара коленом, объяснить ничего он не может. Стоит, скрючившись, и хватает ртом воздух. И чего полез?!

Решаю пока осмотреться. Вообще, тут все странное. Очень. В пылу драки было незаметно, но ребята не только одеты в необычную одежду, но и говорили как-то непривычно. Даже не слова, я как раз все понимала, а звуки, ударения.

Очухавшись, пацан нервно пятится к освещенному фонарями зданию галереи. Теперь прекрасно видно, что фонари не электрические, а газовые. Тоже странно.

Широкими шагами нагоняю, хватаю за шкирку. До фонтана уже далековато, волоку… кажется, это бювет с минералкой:

– Живо объяснил, что тут происходит! – сую его туда головой и открываю краник. – Что вы ко мне прицепились?

Ушлепок упирается, пытается убрать голову из-под воняющей сероводородом струи. По делу ничего не отвечает. Все, что есть, сплошное нецензурное нытье. Ничего, сейчас мы его подтопим немножко, заодно, может, оздоровится…

– Славик? Олечка?

Кудахчущий голос с дорожки. Вижу, что под газовым фонарем нарисовалась полная женщина в странном длинном платье. Мусульманка? Да не похожа вроде, одежда другая. Но лицо-то знакомое…

В моей голове словно щелкает. Вдруг понимаю, что это моя кормилица, Марфа Семеновна. А вот этот слюнтяй – мой брат. Но не родной, сводный. В голове шумит, остальные подробности всплывают пластами. Не любил. Обижал. Как стукнуло шестнадцать, начал по углам зажимать. В гимназии его обижали, вот он и срывался на…

Не на мне. Во-первых, мои шестнадцать были давно. Во-вторых, поди еще на мне сорвись. Видала я таких… ха! В моем батальоне народ тоже был разный.

Но что тогда происходит? Откуда в моей голове ворох чужих воспоминаний? Почему я все эти зажимания и ручки, не туда засунутые, помню, как с собой?!

– Оленька, куда ты пропала! – квохчет тем временем Марфа. – Мы все так волновались, ах, так волновались! И что на тебе надето?! Ты вся в саже, в грязи!

Так, ладно. Потом будем разбираться, почему я не в окопе с ребятами. И почему тут все странно одеты, а в моей голове – воспоминания какой-то другой Ольги.

Сначала нужно успокоить кормилицу:

– Марфа, ну что ты начинаешь! Славик просто хотел попить минералочку, вот я ему и помогаю. Славик, подтверди!

– Буэ! – подтверждает брательник.

Его рвет минералкой с ароматом сероводорода. Кажется, я выбрала самый противный бювет.

Марфа гладит его по бестолковой головушке, а потом увлекает меня и Славика в сторону галереи, причитая:

– Три дня! Тебя не было три дня! Твой жених едва не расторг помолвку!

У меня есть жених. Вот это новости! Но не факт, что хорошие. Потому как упырь с зажигалкой что-то такое мне говорил. Ну, до того, как в табло получил.

Но тут кормилица ничего не скажет. Нашу живописную драку она не видела. Тут надо у Славика спрашивать.

Хватаю его за плечо:

– Отвечай быстро, слюнтяй. Кто мой жених?

– Граф Боровицкий, – с классической ненавистью только что отмудоханного гопника выдыхает Славик. – Тот, которого ты головой в фонтан.

– Ах! – всплескивает руками Марфа. – Оленька! Да что ж делается-то!

И начинает причитать. О том, что род Боровицких сильнее нашего, они меня вообще просватали из жалости. Ну и по указу нашего государя-батюшки Алексея Николаевича, конечно же. И я должна быть покорной и хорошей женой, а не бить морды направо и налево. Поэтому, считает Марфуша, нужно пойти к нему и извиниться.

– Боюсь, его сначала догнать придется…

Глава 1

Ну что ж, начало прекрасное. Я притопила своего жениха в фонтане!

Сам факт наличия жениха впечатляет не меньше. Видимо, я как-то оказалась в теле местной Ольги. Девчонки лет двадцати, а то и меньше. Потому что это точно не сон, а вариант с «я рехнулась после ранения и лежу в психушке» предлагаю не рассматривать в целях сохранения нервов. Их и без того мало.

В моем мире меня тоже звали Ольга. И я воевала. Отец и дед были профессиональными военными, и кто ж виноват, что у моих родителей мальчик не получился. Я много успела за жизнь: карьера в полиции, военная служба, замужество, дети. Но сейчас я иду под газовыми фонарями за Марфой, кормилицей местной Ольги, и все это словно затирается влажной тряпкой. Да и полезла в драку я без колебаний, как в студенчестве. Почему? Наверно, тело молодой девчонки берет свое. Я уже не та Ольга. Кажется, сознание сорока с лишним лет не предназначено для двадцатилетних мозгов.

Может, дело и не в этом, но в голове почему-то вертится шутка из соцсетей: не важно, сколько проживет вампир на земле, но, если его обратили до двадцати пяти лет, у него навсегда останется несформированная префронтальная кора. А, значит, он до конца жизни будет принимать долбанутейшие решения.

Ой, кажется, Марфа считает, что я начала принимать их уже сейчас! Когда окунула в фонтан одетого как вампир молодого хлыща и побила его дружков!

Потому что он, как всплывает в памяти, не просто гопник, а целый наследник рода. С мощным огненным даром. И это он не с зажигалкой развлекался, а пытался применить на мне дар. Проучить таким образом за дерзкое, наглое поведение.

Учитель года, не иначе!

– Ольга, да что же делается-то?! – возмущается Марфа, выслушав сбивчивый рассказ Славика. Который вообще не постеснялся меня заложить.

С его слов выходит, что они с друзьями гуляли по центру Горячего Ключа, увидели пожар и решили посмотреть, что там. Оказалось, горит старая деревянная часовня в курортном районе. Пока они думали, что делать, приехала пожарная команда и стала тушить.

Они уже собрались идти, как вдруг увидели меня. Причем не в платье, а в какой-то старой военной форме, явно с чужого плеча, да еще и в копоти. Блудная, пропавшая три дня назад сестра в моем лице не обратила на них никакого внимания. Заинтригованные ребята пошли за мной по курортной аллее. Я шла, не оборачиваясь, и шаталась как пьяная. Когда Боровицкий робко окликнул меня…

Да-да, «бежать думала, крыса», это в его представлении «робко».

В общем, когда бывший жених меня окликнул, я почему-то набросилась на них, избивая всех направо и налево. И если парней я просто побила, приложив об мрамор, то несчастного жениха, пытавшегося воззвать к голосу разума, еще и притопила в фонтане, попрыгав у него на спине. Он, к счастью, не утонул, а вылез и, обтекая, пошел сушиться.

– Ольга, зачем ты макнула наследника Боровицких в фонтан?! – ахает Марфа, принявшая эту чушь за чистую монету.

– Потушить захотела. Думала, он от фонаря загорелся.

На мне скрещиваются изумленные взгляды. Ну откуда я должна была знать, что это какой-то крутой огненный маг? Нечего было пытаться меня избить!

И вообще, я бы на месте Марфы присмотрелась к самому Боровицкому!

– А что ты орала? – зачем-то понижает голос Славик.

– «За ВДВ!»

Это потому, что фонтан. Был бы пруд, я, конечно, кричала бы по-другому. Но объяснять это бессмысленно и опасно. Не знаю, есть ли в этом мире воздушно-десантные войска. Выяснять надо, но я пока не уверена даже, какой сейчас год. Память тела открывается постепенно.

– Не спрашивайте только, почему. Я ничего не помню, – решительно говорю я. – Я даже не сразу вспомнила, что этот гнусный слю… сопля... кхм, в общем, этот Славик – мой брат!

Марфа тут же теряется и всплескивает руками. Деморализованная чуть больше, чем полностью. Ну, если она воспитывала старую Ольгу в таком же духе, не удивительно, что четверка дебилов считала, что окажется безнаказанной. Привыкли, что бедняжка никому не дает отпора.

Мелькнувшие в голове воспоминания подтверждают: так и есть. Тихая, кроткая Ольга, воспитанная в почтении к старшим, с робостью принимающая любые тычки и даже побои, безответная, безотказная…

Помнится, с ней – со мной – было что-то не так. Но что? Ну же, ну же, оно совсем на поверхности…

Пытаюсь вспомнить, но не успеваю – причитания кормилицы перебивает Славик:

– Олька, а ты головой не падала?

А это идея!

Спасибо, дорогой Славик! Почему эта прекрасная мысль не пришла мне в голову раньше? Видимо, я была слишком плотно занята дракой.

– А знаешь, падала! – решительно отвечаю я. – Представляешь, очнулась полчаса назад – ничего не помню. Тебя и Марфу кое-как вспомнила! А что было раньше, как корова слизала!

Все, так и буду говорить: ничего не помню, ничего не знаю, ударилась головой, расскажите. И вообще, я устала, хочу спать и есть. А еще я промокла, когда дралась в фонтане.

Марфуша щебечет, что осталось совсем чуть-чуть. Сейчас сядем в экипаж и поедем в усадьбу, к отцу семейства. А потом уже он будет разбираться. Утром.

Славик гнусно хихикает, а в моей памяти всплывают не самые приятные воспоминания про его «папеньку». Мне он приходится дядей – родной отец погиб много лет назад. Так что брательник, может, и не зря ухмыляется: Борис Реметов такой загул точно бы не спустил.

Ну ничего, мы еще посмотрим, кто будет с кем разбираться.

Потому что мне очень любопытно, с чего это старая хозяйка тела сбежала из дома три дня назад.

Визуалы. Ольга

А это Ольга

Но сейчас она, конечно, одета как на обложке:

Глава 2

Пока мы едем в экипаже, Марфуша и Славик отвечают на мои вопросы. Точнее, отвечает Марфа, а непутевый брательник то глумится, то огрызается. Плюс кое-что я вспоминаю сама.

Картина складывается следующая. Мы находимся на юге Российской Империи, в небольшом курортном городке под названием Горячий ключ неподалеку от Екатеринодара. На дворе тысяча девятьсот тридцать восьмой год. Только СССР в мире нет, как не было и Октябрьской революции. Николай Второй отрекся от престола в пользу сына, и на троне сейчас император Алексей Второй. Поэтому и Екатеринодар в Краснодар никто не переименовал, и памятников Ленина нигде не стоит, и все пошло по другому пути.

А еще тут есть… магия. Но не у всех, а только у аристократов и их потомков. Молодой граф Боровицкий, которого я приняла за фокусника, управляет огнем. Кто-то – водой, кому-то подвластны ментальные техники, телекинез, познание механизмов… вариантов много. От дара зависит сила рода, а от силы рода, собственно, зависит – за редким исключением – положение рода среди остальных.

Аристократы – верные слуги императора. Они могут не работать, жить на доходы с имений, могут торговать, служить на гражданской службе или в духовенстве, но только начинается война, они оставляют любимых детей и жен, расчехляют родовые артефакты и идут отдавать долг Родине. Не хочешь? Имения, земли и деньги на счетах уходят в пользу казны, а зарвавшийся аристократ пинком отправляется прочь из страны. Или на каторгу, если он еще и ухитрился нарушить закон. Сопротивляешься государевой воле? Голову с плеч, неуправляемые мощные маги нам не нужны.

Не всем аристократам такое нравится, но что поделать? Их, собственно, никто и не спрашивает. Простых людей тоже особо не спрашивают, нравятся ли им маги. Подозреваю, что не все в восторге.

Торговое сословье, где многие из простых, тоже не в восторге от оборзевшего магически одаренного дворянства. И у них еще один пункт для претензий – налоги, которые платятся в казну на содержание «этих дармоедов». Хотя там не все такие, многие аристократы сами занимаются бизнесом, и неплохо.

Плюс церковь как еще одна сила. Всегда на стороне императора, потому что он помазанник божий, но слишком нерасторопная и консервативная, не всегда успевающая за новыми веяниями. И с исконным подозрением следящая за «государевыми колдунами» – не занесло ли среди них посланников сатаны?

В такой обстановке дворяне держатся вместе, объединяются по родам или, если угодно, по кланам. Никаких интриг внутри клана, ни слова поперек главе: дай слабину – сожрут. Всегда вместе, всегда заодно.

Тут я, конечно, склонна верить не Марфе, а улыбающемуся с показным подростковым цинизмом Славику. Кормилица слишком наивна. Даже если обычно члены кланов держатся вместе, никто не застрахован от паршивой овцы.

Сам Славик это прекрасно иллюстрирует. Он тиранил Ольгу с десяти лет. При виде него она уже на рефлексах сжималась в комочек. Правда, у меня если что сжимается, так это кулаки – втащить ему.

Ах, да. Главное, чуть не забыла.

Меня занесло в тело княжны Ольги Черкасской.

Ольга – последняя из рода, если не считать двух маленьких сестер. Ее отец умер много лет назад, и мать выскочила замуж за его брата, отца Славика. Но тоже долго не прожила, погибла при родах. Фамилию мужа – что первого, что второго – она не брала и в их клан не вступала, рассчитывая сохранить клан Черкасских. Это можно было бы сделать, роди она наследника мужского пола. Но не повезло – у Черкасской получались только девчонки.

Но это не главная проблема Оли. Не из-за этого она была вынуждена жить приживалкой в семье дяди, терпеть обиды и придирки. Главой клана обычно становится маг с самым сильным даром, это может быть и женщина. Да, это редкость, но такое случается.

Дело в том, что у Ольги нет магического дара.

Никакого.

Глава 3

Знатный род без дара – выродившийся род. Грош такому цена. Свои же налетят и растерзают.

То, что у Ольги нет дара, стало понятно в шестнадцать. В этом возрасте ребенка водят к колдуну, но обычно понятно и раньше. Начинается… всякое. Дитя то дом подожжет, то именье затопит, то еще что. Поэтому нянек и дядек приставляют с магическим даром – обычно это или бастарды, не принятые в род, или их потомки.

А в шестнадцать лет ребенка осматривает маг. Ищет дар, ищет метки, оставшиеся на теле, когда магия в первый раз прошла сквозь кожу.

У кого-то на руке, у кого-то на ногах. У наследника Семеновых, говорят, на пятой точке вышло.

А у Оли не нашли ни дара, ни меток. И если до этого ее хоть как-то терпели и хорошо обращались даже после смерти матери, то потом – все. Главной задачей Бориса Реметова стало спихнуть ее с рук, выдав замуж. Ольгу сватали с шестнадцати, но…

Всегда есть надежда, что при удачном замужестве дар вернется у детей, но для начала кто-то должен взять тебя в род. А лучше – войти в твой, чтобы ты осталась главой.

Только остальные дворяне не горят желанием вступать в такие браки. Повезло, что погибающий в магическом плане род Черкасских имел неплохое состояние. С Ольгой заставляли считаться ее деньги. А молодые Боровицкие, несмотря на весь пафос, изрядно поиздержались, проматывая наследство предков. Княжну Черкасскую и сосватали за молодого графа Боровицкого из-за денег. С условием, что он не будет выделываться и примет ее фамилию.

А потом…

Закрываю глаза, и под веками вспыхивает воспоминание: этот говнюк Боровицкий заявляет, что собирается взять Ольгу в свой клан после свадьбы. А значит, род Черкасских прервется, ведь она последняя.

Поэтому она и сбежала. И… кажется, пряталась в церкви. В памяти всплывают добрые глаза батюшки, одежда с чужого плеча: старая солдатская форма. Ольга боялась остаться в женском платье, она хотела обрезать волосы… не успела…

...всюду дым и огонь, дверь закрыта, я не могу дышать, святой отец на полу, мертвый, не могу дышать, дым, помоги…

– Олька, ты что, задрыхла?

Славик пихает локтем, и я просыпаюсь. Мы еще в карете, и я, кажется, задремала по дороге. Давно не ела, устала… в общем, с выносливостью этого тела надо что-то делать.

– Оленька, пора выходить, – хлопочет Марфуша. – Ой, папенька-то ругаться будет!

Брательник кивает: будет, еще как будет! И выпорет вдогонку за побег из дома. Я это помню по воспоминаниям Ольги.

Ну, попробует выпороть.

Характер у «папеньки», то есть у дяди, взявшего меня… Ольгу на воспитание, довольно крутой. А вот дар слабый, то есть магической подлянки, как от Боровицкого, можно не опасаться. Физически он тоже не в форме: рыхлый, расплывшийся боров. А мне всегда хорошо давалась рукопашка. Тело, конечно, тоже не приспособлено, но если напасть первой, а при нем не будет толпы слуг…

Нет, это глупо. Руки чешутся вмазать ему за обращение с прошлой Ольгой и ее покойной матерью, но пока лучше притвориться безобидной и разведать обстановку. Если что, буду падать в обмороки, тут это принято. Главное, не орать при этом «За ВДВ!».

Мы подъезжаем к роскошной усадьбе князей Черкасских. Огромные ворота, забор, деревянный дом в три этажа – красота. Только когда поднимаемся по крыльцу, понимаю, что оно совсем облупилось, его давно не красили. И в светелке, или как это называется, тоже. Везде мусор, все обшарпано, никто не следит за домом, ужас. И эта усадьба еще борется за почетное звание дома высокой культуры быта?!

Хотя чего я удивляюсь! Тут не было ремонта со дня смерти Олиной мамы, княгини Черкасской. Графья Реметовы не хотели вкладываться, зная, что все это уйдет чужим людям. А убираться им, видимо, принципы не позволяли.

Марфуша пытается отвести меня на кухню, чтобы накормить, но, конечно, нас уже стережет граф. У входа стоит. Похоже, увидел в окно.

Мне он сразу не нравится. Омерзительный рыхлый мужик с наглым липким взглядом, как у Славика. Унаследовано лучшее, так сказать. Воспоминания говорят, что он даже не глава рода Реметовых. Просто одна из мелких, побочных линий. Мать Ольги специально выбирала семью не благородную, не особо богатую и знатную. План у нее был – родить детей и записать их в свой род и под свою фамилию.

Довыбиралась, ага. Из хорошего в Реметове только то, что он не обижает моих мелких сестричек: кормит, обувает, одевает, гувернанток приставил. На «старую» Ольгу он и руку поднимать не гнушался, и деньги ее тратил как свои, и Славика покрывал, когда тот шпынял ее ни за что.

А мне с этим всем разбираться. Потому что выхода из этого тела обратно в мой мир однозначно не имеется. В прошлой жизни я Родине служила. И в этой тоже послужу. Надо только сначала хоть немного привести свою жизнь в порядок, потому что мне не хочется выходить замуж за этого мерзкого Боровицкого.

Подозреваю, что он теперь тоже не горит желанием!

– Папенька, – сразу же докладывает Славик. – Ольга избила наследника Боровицких!

– Что? – не верит Реметов.

– Ах, дяденька! – говорю я жалобным голосом, не давая ему и рта раскрыть. – Ничего не помню, представляешь! Последние три дня – как корова языком слизала!

Кажется, я все-таки выбрала не тот тон. Руки Реметова сами собой сжимаются в кулаки. Мне очень, очень хочется ударить первой. Сдерживаюсь как могу.

Так. Сейчас он полезет драться, я схвачу его за запястье, перенаправлю вес тела, потом с ноги, перебросить через себя…

И тут в дверь кто-то стучит.

– Откройте! – басом из-за двери. – Ее сиятельство княжну Ольгу Николаевну Черкасскую срочно требуют в сыскную полицию!

Глава 4

Я, конечно же, уже не могу бить Реметова при представителе местной сыскной полиции. Подозреваю, что батя Славика думает то же самое и про меня. Мы молча заключаем временное перемирие, и Марфуша тянется открыть дверь.

Порог переступает высокий, рослый полицейский в форме и с гусарскими усами. Жаль, Ольга плохо знала структуру местных правоохранительных органов, считала, что полиция, она полиция и есть. Придется самой постепенно разбираться.

Кстати, милиция в нашем мире появилась уже при советской власти, а тут этого нет. Как была полиция, так и осталась.

– Ольга Николаевна, вас требуют в отделение! – басит дюжий мужик. – На вас жалоба-с! Дело неотлагательное!

Ого! Очень любопытно, из-за чего! Боровицкий наябедничал, или что-то другое? Просто у меня по-прежнему куча провалов в памяти, мало ли, что старая Ольга успела за эти три дня.

– А что случилось? – откашливается Реметов.

– Не велено говорить, – качает головой страж правопорядка.

Нормальный вроде мужик. Не злобный. На службе, опять же, по ночам, вот, ездит.

И мне очень интересно, какая в этом надобность. И почему допрос не может подождать до утра?

– Десять минут, я переоденусь в уличное и возьму документы, – твердо говорю я, игнорируя недовольное лицо Реметова. – Ожидайте тут. Марфуша, идем.

И, не давая никому возможности возразить, резко поворачиваюсь и, схватив Марфушу за локоть, волоку ее… куда-то. Где там спальня Ольги? К счастью, кормилица приходит в себя, всплескивает руками и со словами «ой, а что ты на мужскую половину собралась?!» ведет в мою комнату.

Мда. Условия у Ольги были спартанские. Узкая кровать, стол, лампа, шкаф с одеждой и никаких больше излишеств. Ни украшений, ни миленьких безделушек. Как келья, только еще и книг нет.

Открываю шкаф, мрачно обозреваю, что там висит. Все длинное, сложное, неудобное. Марфуша оттесняет меня плечом, выбирает простое дорожное платье, длинное, плотное и в синих тонах. Подойдет. Голову бы еще помыть, но я пока плохо понимаю, как тут с этим. Тут не средние века, а вполне себе сороковые года двадцатого века. Вот у Ольги электричество в комнате, лампочка – кого, интересно, если не Ильича – и небольшая изящная люстра.

В памяти всплывает, что водопровод тоже есть, а ванная одна на этаже. Но идти туда некогда, я обещала полицейскому уложиться в десять минут.

Надеваю платье, заплетаю волосы в косу, выбираю обувь взамен моих похожих на солдатские сапог. Туфли на небольшом каблучке – на один день подойдет. Потом что-нибудь придумаем. Они, конечно, красивые, но что, если опять придется лезть в драку? Нефункционально.

Наконец мы с Марфой спускаемся к стражу правопорядка. Параллельно выясняется, что ему нужно захватить с собой еще и Славика. Якобы как свидетеля.

– Граф Реметов, какой адвокат, это неофициально, – крутит усы полицейский. – Просто беседа. Но если, конечно, вы настаиваете на адвокате для его сиятельства наследника Вячеслава Реметова...

Кажется, полицейскому дано строгое указание наставать на своем, но не хамить. Я дожидаюсь паузы и говорю, что адвоката не надо, потому что я сама, лично присмотрю за Славиком на правах старшей сестры.

А потом деликатно пинаю брательника в голень, показывая жестами, что это явно Боровицкий. Не постеснялся нажаловаться, надо же!

Аристократы разбираются со своими делами сами. Вот и Славик отвергает помощь отца и отправляется в отделение полиции вместе со мной под удивленным взглядом старшего Реметова. Тот слишком привык, что Славик шпыняет слабых, а с сильными ведет себя как слизняк.

Прогноз оправдывается: в полицейском участке меня ожидают все фигуранты «встречи у фонтана». Двое еще и в гипсе: у одного рука загипсована, у другого нога до колена. Припоминаю, что тот действительно убегал, прихрамывая. Перелом мизинца?

Начальник участка, массивный как медведь и бородатый как боярин при Иване Грозном, ходит невыспавшийся и мрачный.

Выясняется, что старый граф Боровицкий едва ли не выдернул его из постели, заставив разбираться с нападением кровожадной Ольги на его сынульку. И вот сейчас четыре утра, скоро начнет светать, а начальник полиции еще не ложился. Сначала брал объяснения у пострадавших, а теперь отпросит меня и решит, заводить дело или нет.

Оставив вопрос «не много ли чести какому-то графу», я делаю круглые глаза:

– Что, правда? И что они сказали? «Мы вчетвером зажали в темной подворотне девчонку, а она нас отмудохала»? Может, завтра меня еще и в изнасиловании обвинят?

На самом деле, выглядит это странно. Не отпускает ощущение, что дело не только в Боровицком. Можно и подождать до завтра, его же никто не убил. Сидит, ухмыляется, даже не в гипсе.

– Тогда как вы объясните два перелома? – улыбается в бороду начальник полиции.

Упс. Переломы. Да что ж они хилые-то такие! Подумаешь, мордой об мрамор! Как бы выкрутиться?

Я никогда не бегала от ответственности. Только не нравится мне лицо Боровицкого. Вот это проскальзывающее торжество на его бледной физиономии. Ему как будто выгодно, чтобы этот эпизод перевели в уголовно-правовую плоскость. Почему?

Слишком много странного. Слишком много. Мне даже некогда сделать передышку и обдумать, не связан ли наглый граф Боровицкий с огненным даром со внезапно сгоревшей церковью. Так, случайно.

И тут меня осеняет:

– А знаете, это все Славик, мой брат! Он вступился за мою честь!

– Это правда? – крутит усы начальник полиции.

Удивительно, но шпана молчит. Видно, дошло до них, что если я решу рассказать правду, окажется, что нападать на беззащитную девушку без магического дара это не слишком благородно.

А если она тебя еще и побила…

Славик тоже молчит. Не отпирается и не орет: «нет, это Ольга нападала на нас ни с того ни с сего и гнала до фонтана пинками», хотя мог бы.

Ирония в том, что у самого Славика тоже нет дара. Просто об этом никто не знает.

После того, как дар не открылся у Ольги, граф Реметов заподозрил, что проблема может быть в его роде, а не в княгине Черкасской. Он вспомнил, что его брат когда-то согласился вступить в род Черкасских не только из-за денег, но и из-за слабого дара, а потом тайно проверил своего наследника и принял меры. Реметовы потратили треть состояния и влезли в долги, чтобы подделать метки Славика и заткнуть рот магу, который его проверял.

Мощный дар, как у Боровицкого, не подделать. Но какую-то мелочь – вполне. Тем более, что все знают – дар у Реметовых очень слабый. В гимназии его никто не уважает, в компании шпаны берут на должность «козла отпущения».

Кстати, комплексы самого Славика насчет дара и есть одна из причин, из-за которых он срывался на беззащитной старшей сестре.

– Не верите? Просто сходите в гимназию и опросите пару курсантов… гимназистов. Спросите, как же получилось, что наследника Боровицких, называющего себя сильнейшим огненным магом класса, и его троих друзей побила княжна Черкасская без дара?

Глава 5

У Боровицкого и товарищей резко пропадает желание на меня ябедничать. Не хочется ему отчего-то, чтобы полицейские ходили по гимназии и спрашивали, кто же его побил. Правда ли это была княжна Черкесская, ее сводный брат Славик или еще какой-нибудь злыдень?

А вот интересно, неужели эта мысль не пришла ему в голову раньше? Тут же все на поверхности? Или Боровицкому так давно не давали отпор, что он от неожиданности побежал жаловаться?

– Княжна говорит правду, – цедит сквозь зубы наследник. – Не серчайте, Елисей Иванович. У нас случилась небольшая стычка с Вячеславом Реметовым.

Начальник полиции усмехается в бороду и переводит взгляд на моего брательника. Ну? Давай, Славик! Покажи, на что ты способен!

Ты же хочешь стать победителем хоть в чьих-то глазах?

– Допустим, была, – Славик так нагло складывает руки на груди, что я разрываюсь между желанием обнять его и прибить.

– И, кстати, это была честная драка, а они, – я так и не вспомнила, как зовут дружков Боровицкого, поэтому показываю пальцем, – просто случайно ушиблись, правда? Несчастный случай.

Боровицкий неохотно кивает. Его побитые дружки вообще молчат, будто они – предмет обстановки. Такой, знаете ли, кабинет в старом стиле: широкий стол, деревянные лавки, в потолке лампочка Ильича… черт, никак не привыкну, надо все-таки выяснить, кто тут вместо Ильича… сейф, два шкафа и вдобавок два загипсованных пацана. Один с рукой на перевязи, другой с костылями и загипсованной ногой.

– Ольга Николаевна, вы сказали, что брат вступился за вашу честь, – тем временем начальник полиции поворачивается ко мне. – Вас оскорбили?

– Простите, Елисей Иванович, но я не из тех, кто жалуется, – твердо говорю я.

Начальник полиции принимает объяснение. Отлично – это удобнее, чем придумывать страшные оскорбления от Боровицкого. Его аристократическую физиономию от слов «не из тех, кто жалуется» и без того изрядно перекосило. Того и гляди на дуэль вызовет.

Да, кстати, память Ольги говорит, что тут есть дуэли. Подпольные, потому что император за них наказывает. Пусть и не насмерть, как кардинал Ришелье, но ссылка и штраф – тоже не слишком приятно. Женщины, бывает, тоже дерутся, но вызывать даму первым считается неприличным.

Интересно, насколько Боровицкий плюет на приличия? Воспоминания Ольги тут не очень-то помогают – она боялась жениха из-за дара огня и старалась держаться подальше. Знаю только, что они почти ровесники: ей двадцать, ему девятнадцать. В сороковых годах Ольга уже не считается перестарком. Но он все равно был не в восторге от навязанного брака и в грош не ставил ни невесту, ни все ее семью. Включая Славика, который был у него на подпевках.

– В таком случае надеюсь, что вы не будете иметь друг к другу претензий.

С этим словами Елисей Иванович берет со стола три исписанных мелким почерком листа и демонстративно рвет их на мелкие части. Зачем? Стресс, что ли, снимает? В любом случае этот треск как музыка для моих ушей.

Вот только податель жалобы, кажется, недоволен. Карие глаза Боровицкого наливаются винным, в зрачках, кажется, появляются отблески пламени. Я на всякий случай беру в руки стоящий на столе стакан с водой – ну, вдруг опять тушить придется. Хороший граф – мокрый граф.

Покончив с жалобой, начальник полиции ссыпает обрывки в мусорное ведро.

– Благодарю вас, молодые люди. Ольга Николаевна, попрошу вас задержаться, я хочу зафиксировать, что у вас нет претензий. А остальные могут быть свободны.

Боровицкий ухмыляется. Я тоже в долгу не остаюсь – улыбаюсь нежно и многообещающе. Сейчас, когда они знают, что от меня ждать, будет тяжелее. Вот только дружки Боровицкого – уже не бойцы. В гипсе они неповоротливы, и, как бы мне не претило бить уже раненых, придется, если полезут. Против меня остается один наследник. Ну, и туманная перспектива объясняться перед Елисеем Ивановичем за драку возле главного здания сыскной полиции.

– Дежурный отвезет вас домой, – роняет Елисей Иванович, обламывая тем самым наши с Боровицким взаимные надежды на драку.

Наследник поднимается с лавки. Его взгляд на секунду останавливается на Славике, и тот тут же подрывается:

– Я… не могу ехать! Нужно дождаться Ольку… Ольгу! Николаевну!

Собственно, на ком Боровицкий будет срываться за неудачный ночной рейд в полицию, понятно даже мне. Рука сама тянется за стаканом – устроить огненному графу холодный душ. Никто не имеет права бить Славика, кроме меня!

Но я, конечно, держу себя в руках. Никаких идиотских сцен в полиции, разумеется. Боровицкий покидает кабинет сухим и злым.

Елисей Иванович развивает бурную деятельность: находит графу и его загипсованным товарищам провожатых, отправляет Славика в «вытрезвитель» с предложением немного поспать, возвращается в кабинет и закрывает дверь изнутри.

Рассветный луч освещает его суровое, бородатое лицо.

– Видите ли, Ольга Николаевна, я позволил дать ход этому вздорному обвинению, и, тем более, выдернуть вас из дома посреди ночи, по одной-единственной причине, – начальник полиции опускается на стул и двигает его так, чтобы оказаться на одной линии со мной. – Я очень хочу услышать, как вы объясните тот факт, что несколько часов назад вас вытащили из горящей церкви… мертвой?

Глава 6

Елисей Иванович пытает меня до пяти утра: словами, к счастью. Не верит, зараза, что я ничего не помню. Задает одни и те же вопросы и все допытывается: как это получилось, что церковный служка вытащил мой труп, а я хожу и разговариваю. Спасибо, осиновый кол не ищет!

– У этого служки есть медицинское образование? – не выдерживаю наконец я. – Елисей Иванович, я серьезно! С чего он вообще решил, что я умерла?! А батюшку-то он хорошо проверил, может, тот тоже жив?!

– На теле отца Гавриила было обнаружено два ножевых ранения, – огорошивает меня Елисей Иванович. – Причина смерти сейчас устанавливается, но…

Предварительно: батюшка не задохнулся в дыму, его зарезали. Скорее всего, церковь подожгли уже после, намереваясь скрыть улики. Надо сказать, довольно успешно.

Но кому мог помешать добрый, безобидный святой отец? Он был духовником Ольги, одним из немногих, кому она могла доверять. Отец Гавриил приютил ее после побега и прятал, намереваясь отправить к дальним родственникам на Урал.

Мне удалось вспомнить, что перед пожаром в церквушку кто-то пришел. Но Ольга не знала, кто: отец Гавриил хотел, чтобы она оставила их с гостем наедине. Жаль, что молодой княжне не пришло в голову подслушать беседу: Оля села читать и опомнилась, только когда начался пожар.

– Так вы подозреваете меня, Елисей Иванович? В убийстве и поджоге?

Начальник полиции серьезно смотрит мне в лицо:

– Нет, Ольга Николаевна. Вы не могли нанести такой удар из-за разницы в росте. А та Ольга Черкасская, которую я знал, не взяла бы в руки нож, даже защищая свою жизнь. И точно не стала бы бить Боровицкого и топить его в фонтане.

Что-то мне не нравятся его выводы. Горячий ключ – город маленький, все друг друга знают, но мне это сейчас, увы, не на пользу.

– Вы намекаете, что я не та, за кого себя выдаю?

Ну точно, готовит осиновый кол. Или разоблачение в духе «мошенница под видом княжны».

Но вместо угроз Елисей Иванович улыбается в бороду:

– За время нашей беседы я проверил вас пятью разными способами. Вы – это вы. Но позвольте дать вам совет: сходите к магу и проверьтесь. Родовой дар – это слишком тонкая, неизученная материя. Бывали случаи, когда дар открывался много позже шестнадцати, зачастую – в критической ситуации. А потеря памяти может быть защитной реакцией вашего организма, впервые пропустившего сквозь себя поток магии.

– Может быть, – говорю я. – Спасибо, Елисей Иванович. Я… попробую.

Я киваю начальнику полиции с искренней благодарностью. Он только что придумал прекрасный способ решить если не все, то хотя бы половину моих проблем.

Мне нужен дар: настоящий или хотя бы фальшивый, как у Славика. Пробуждением дара я смогу объяснять все: и то, что я выжила в церкви, и изменения характера – слишком явные, чтобы их не заметить, и то, что теперь я не собираюсь довольствоваться ролью безвольной невесты Боровицкого.

Елисей Иванович лично отводит меня к сонному Славику, потом провожает нас на улицу, и на прощание говорит:

– И все же я прошу вас сразу же обратиться ко мне, если заметите что-то странное. Ваша жизнь может быть в опасности.

– Спасибо.

Славик зевает, но у меня от всех этих волнений сна ни в одном глазу. Слишком много с чем нужно разобраться.

Одна из главных проблем – это Реметов. Чтобы нейтрализовать его хотя бы на время, придется заручиться помощью Славика. А для этого нужно объяснить балбесу, что, во-первых, «как раньше» уже не будет, а, во-вторых, мы теперь союзники.

И вот, картина маслом: шестой час утра, мы с братом пешком идем к нашей усадьбе по сонным безлюдным улочкам Горячего Ключа, а я втолковываю Славику, как выгодно ему мне помогать. Ну разве ему не хочется завоевать уважение товарищей по гимназии? А в перспективе – вернуть величие рода? И моего, и его?

Не хочется, разумеется. Ему на все это плевать.

– Имей в виду, Славик, я тебя сначала побью, – говорю я, отчаявшись воззвать к его разуму. – А потом расскажу всем, что твой дар – фальшивка, и предъявлю доказательства. Твоего отца, разумеется, от этого хватит удар…

– Дура! Ты не посмеешь!

Ну все, он снова готов сотрудничать. Обещает поддерживать мою версию событий при Реметове и всячески помогать.

Хватает минут на пять.

Стоит нам пройти мимо здания земского суда с флагом Российской Империи и гербом возле закрытых дверей, как Славик смачно харкает.

Моя нога тут же отвешивает идиоту мощный пинок. Ничего не поделать рефлекс у меня такой. Боевые товарищи погибали за наш герб и флаг, а он тут плюется!

– А ну живо вытер! Смотри, куда харкаешь!

– Э, ты чего? Никто же не видит!

– И что с того? Я вижу.

Брательник обиженно потирает нежные места и бухтит, что раньше я такой не была.

Конечно. Я, может, пнула его первый раз в жизни. А до этого все пинки, щипки, затрещины и оскорбительные слова поступали строго в обратном направлении: от Славика к Ольге. Легко издеваться над безответной сестрой!

Но ничего! Сейчас я проведу с ним разъяснительную беседу. Про то, куда можно плевать, и как надо вести себя с сестрами.

Но стоит мне открыть рот, как…

– Патриотизм, сударыня, это прекрасное чувство, но его не вызвать побоями.

Поворачиваюсь и вижу какого-то мужика с тростью в руках. Одежда простая, дорожная, волосы то ли светлые, то ли серые. Возраст какой-то неопределенный: для тридцати лицо слишком изможденное, для пятидесяти морщин маловато.

Глаза голубые до прозрачности, насмешливые.

– У нас свободная страна, сударь, – спокойно отвечаю я. – Каждый делает, что хочет. Только мне непонятно, почему он может плеваться в герб, а я не могу его за это побить?

Мужик улыбается, а за спиной у него тем временем вырастают два амбала с чемоданами и сумками наперевес. Славик трусливо шарахается назад, пытаясь отгородиться от незнакомца мной.

– Потому, что побои по Административному кодексу Империи караются штрафом.

Славик выходит из-за моей не особо широкой спины и упирает руки в бока.

Подозрительный господин улыбается нам с братом так, словно смотрит на что-то приятное. И в целом выглядит так, словно первый день в отпуске. Его даже стукнуть не хочется.

– Выписывайте, прошу вас, – вежливо говорю я.

Если не брать в расчет то, незнакомец явно не всерьез, мне даже интересно, как это будет. И что на это скажет Реметов-старший.

– Что вы, сударыня! Я сам в свое время заплатил немало подобных штрафов. Подскажите лучше, как нам выйти к водолечебнице, и я больше не буду вас отвлекать.

– Как туда попасть, Славик?

Брат разочарованно молчит, и приходится деликатно ткнуть его под ребра.

– А! Так вам нужно на улицу Псекупскую, – косится на меня Славик. – Вы рано свернули!

И брат начинает махать руками в воздухе, изображая маршрут. Не знаю, как остальные, но я ничего не понимаю. Сударь вскидывает брови, но молчит, только тросточку крутит, а его не то носильщики, не то охранники изображают статую жены Лота после похода по магазинам.

– Мы со Славиком проводим вас до Псекупской, – говорю я, наконец сопоставив трость и изможденный вид незнакомца с конечным пунктом его маршрута. – Вы на лечение?

– Так точно, сударыня. Прошу только не бить вашего брата, пока мы не дойдем до этой прекрасной улицы. Как понимаю, он единственный из нас знает дорогу.

– Да не буду я его бить! – возмущенно говорю я. – Когда я двадцать лет молчала, все хорошо было. Но стоило один раз… впрочем, неважно.

– А вы что скажете, сударь?

В голосе господина отдыхающего все еще слишком много веселых ноток. А вот охранники, они же носильщики, выглядят мрачно. Пока их патрон расспрашивает Славика про дорогу, улицу Псекупскую и скалу Петушок, они вполголоса обсуждают между собой, что «его светлости нельзя так много ходить» и лучше им было посидеть на вокзале, а потом искать транспорт.

Светлость действительно идет медленно, опираясь на трость, и мы тоже невольно замедляем шаг. Особенно Славик, который держится поближе к незнакомцу, чтобы жаловаться ему на меня:

– Ольга совсем взбесилась после пожара в церкви! Одному моему другу она сломала руку, а второму – палец на ноге!

– Как любопытно! А что он при этом делал ногой?

– Убегал, – хмуро отвечаю я, пытаясь понять, почему чьи-то ноги интересуют эту хромую светлость больше сгоревшей церкви.

А потом мы сворачиваем на улицу Псекупскую… и видим Боровицкого с компанией. Народу с ним втрое больше, чем было, а лицо такое же довольное, как и тогда, у фонтана.

– А вот и фигуранты! – говорю я, глядя, как улыбочка стекает у Боровицкого с лица. – Ваша светлость, вы видите этих двоих, в гипсе? Собственно, это они!

Глава 7

Боровицкий со вчерашнего дня изрядно поумнел.

Он не рискует лезть в драку при посторонних и просто смотрит, как мы проходим мимо. Его дружки тоже не дергаются, просто наблюдают за нами. Я запоминаю их просто на всякий случай – надо же знать в лицо тех, кто завтра побьет моего непутевого братца в гимназии. Не думаю, что Боровицкий все это так оставит – ясно же, что после допроса у Елисея Ивановича женишок пошел не отсыпаться, а друзей собирать.

Гимназии Славику, к сожалению, не миновать. Сегодня воскресенье, и если мы куда-то пойдем, то разве что в церковь, а вот завтра ему придется пойти на учебу. Без меня, разумеется – гимназии тут заканчивают в восемнадцать-девятнадцать, и я уже вышла из нужного возраста.

Хотя Ольга в свое время тоже туда не ходила. Но не потому, что девушка – просто потому, что без дара.

Славик, кстати, прекрасно понимает, что его ждет – от взгляда моего женишка он сразу же вжимает голову в плечи и пытается стать меньше ростом. Мда. Надо что-то делать с этой его пингвиньей привычкой. В семнадцать у него еще есть шанс не вырасти мелким домашним тираном, лебезящим перед сильными и срывающимся на близких.

– Боюсь, вам придется проводить меня до самой водолечебницы, – заявляет хромая светлость, когда мы доходим до улицы Псекупской. – Не хочу заблудиться.

– Так вам нужно прямо… – Славик с недоумением машет рукой.

В сторону водолечебницы, которую, кажется, даже отсюда видно.

– Конечно, мы проводим, – громко говорю я и с силой наступаю брату на ногу.

– Ай! – взвизгивает Славик. – Ольга!

– Ну чего сразу Ольга…

У Боровицкого на этом месте, кажется, глаз дергается. Он же так и стоит молчаливым конвоем в надежде, что мы с братом останемся вдвоем.

А Славик всю дорогу до водолечебницы хромает – я и забыла, что у меня на ногах туфли с каблуками.

Зато брат из-за этого составляет прекрасную пару с нашим случайным попутчиком. Он идет возле светлости и всячески к нему подлизывается. Рассказывая полушепотом всякие страшилки про то, как я обижаю его целый день. То есть несколько лет, когда он обижал старую Ольгу, не в счет? Чувствую, нас ждет долгий и интересный разговор!

Светлость все это с интересом выслушивает. Перебивает, лишь когда Славик начинает ругать наш городишко за грязь, провинциальность и за что там обычно коренные жители ругают свои города, и хвалить Санкт-Петербург.

– Горячий Ключ – замечательный город, сударь. Поверьте, Петроград – это не мачеха Белоснежки. Он не станет хуже от того, что вы похвалите другие города.

Это точно, а еще Славик остается придурком при любых обстоятельствах. Если бы этому господину не нравился наш город, он бы, наверно, поехал лечиться в Кисловодск или в Пятигорск.

– Да… но… я…мечтаю вырваться из этой дыры и уехать за границу, просвещение там… туда-сюда…

Славик мямлит, прозрачно-голубые глаза светлости от этих откровений неуловимо темнеют, Боровицкий с друзьями плетутся в отдалении как стая стервятников.

И только амбалы невозмутимы. Видно, картина «патрон общается с населением» для них привычна.

– Но теперь-то я могу его стукнуть? – с надеждой уточняю я, убедившись, что Славик окончательно испортил впечатление о себе.

Я бы подождала, когда светлость доковыляет до лечебницы, но, чую, тогда придется драться с Боровицким, а потом уже будет поздно.

– Нет, Ольга Николаевна, не нужно, – светлость снова смеется. – Будьте любезны, зайдите с нами.

Надо же, мы уже у ворот лечебницы! Это приземистое двухэтажное здание, покрашенное в успокаивающий бледно-зеленый цвет. Вокруг невысокий сплошной забор, а приоткрытые ворота украшают два каменных льва.

Я замираю у этих ворот, понимая, что подозрительная хромая светлость из Петрограда не должна знать, как меня зовут. Мы же не представлялись друг другу! Когда спрашиваешь у кого-то дорогу, не обязательно выяснять имена.

И в памяти Ольги этот тип тоже не значится.

Сзади топает амбал с вещами, и я делаю шаг вперед, рассудив, что лечебница – это все же публичное место, а не логово маньяка. Славик угрюмо плетется за мной, забыв, что должен хромать.

Светлость кивает одинокому охраннику, проходит к регистрационному столу, за котором дремлет пухлая женщина, открывает один из чемоданов, достает документы. Мы со Славиком и привычными ко всему амбалами терпеливо за этим наблюдаем.

Женщина вальяжно заполняет журнал, бормоча:

– Степанов Михаил, Опупенко Герасим, Тургенев Васисулий… на двоих молодых людей нет путевок…

– А могу я попросить разрешения вывести их с другого входа? – доброжелательно улыбается светлость. – Боюсь, как бы мордобоя не вышло, там ведь и без того двое в гипсе. Герасим?

Я ожидаю проблем, но нет – спустя минуту нас уже ведут к калитке в заборе. Герасим, вопреки ожиданиям, оказывается вполне себе разговорчивым. Он даже соглашается назвать имя патрона: Степанов Михаил Александрович, светлейший князь по титулу, заместитель министра Дворцового ведомства по должности. Приехал на лечение из Петрограда.

– Вообще-то я и так это знал, – фыркает Славик, когда мы остаемся наедине. – Он уже приезжал лечиться в прошлом году. Мы с отцом часто видели его на прогулке. А ты все просидела за книжками!

Ну, ясно. Поэтому брат и держался так нагло. Ну, еще и потому, что Боровицкий остался караулить нас с другого входа. Сейчас пройдем парком, немного обойдем квартал и пешком вернемся в усадьбу.

Но Славик, зараза, мог бы хоть намекнуть, чтобы я не позорилась при Герасиме!

Впрочем, плевать.

– Вернемся домой, и ты успокоишь отца, – говорю я. – А потом я немного посплю и прогуляюсь до церкви.

– Решила отмолить сегодняшние грехи? – смелеет брательник.

Еще бы: он не любитель посещать церковь, хотя у них в семье это принято. Боится, видимо, вычитать в священных книгах что-нибудь о своем поведении.

– Нет, Славик. Хочу поговорить кое с кем. Но это не твое дело.

– Больно надо!..

Вспоминаю, что Славик и раньше не слишком-то интересовался Ольгиными делами – а она сама старалась держаться от него подальше. Теперь, к сожалению, так не получится: придется держать брата при себе. Другой семьи у меня тут нет, если не считать пока-еще-женишка Боровицкого.

Но то, что он не пойдет со мной в церковь, как раз очень на руку.

Я собираюсь пообщаться с тем служкой, который видел меня мертвой, наедине.

Глава 8

– А-а-а! Упыриха! – доносится из подпола. – Упыриха! Ведьма! Спасите! Помогите!

Именно так начинается мой визит в церковь. С того, что служка Прохор прячется от меня в подполе посреди пожарища и орет. А я стою рядом, царапаю ногтями обгоревшие деревянные стены – пожар потушили быстро и, ничего почти даже не обвалилось – и думаю, что с этим делать.

Лучше бы, в самом деле, так начинался визит к Реметову! Но нет! Беседа конструктивной не получилась. Отец Славика вспылил, обозвал меня дрянью неблагодарной и вытащил ремень из брюк, собираясь преподать нам с братом урок. Мне за трехдневный побег, а Славику за то, что связывается с дурными компаниями.

Я выхватила ремень из дядюшкиных пальцев и заявила, что мне уже двадцать. И графья Реметовы, что старший, что младший, обязаны считаться со мной, пока живут в моем доме и тратят деньги с маминых счетов. Не нравится – пусть чешут хоть в гостиницу, хоть в свою собственную развалившуюся усадьбу. Плевать, что там нет отопления, сейчас уже почти лето.

Граф, может, и собирался возразить, но воспитательный момент был упущен, когда с Реметова начали сползать плохо подогнанные по фигуре штаны. Багровый, трясущийся от злости граф удалился на свою половину, а я пошла к себе – выслушивать нотации от Марфуши.

На вечную тему «да как так можно», «да он же тебя с младых ногтей воспитывал», и, шедевральное, «да ты же девушка, а не мужик в юбке». У меня от этого еще в старом мире скулы сводило.

Только Марфа любила Ольгу и не обижала ее, поэтому я промолчала. Зачем расстраивать старую кормилицу? Я даже терпеливо дослушала все, что она сказала, прежде чем провалиться в сон.

Проснулась я ближе к вечеру.

Горячий ключ образца тысяча девятьсот сороковых годов, но без Советского Союза и с магией вокруг меня никуда не делся. Как и остро нуждающаюся в ремонте усадьба.

В тусклом зеркале отражалась миниатюрная тоненькая светловолосая девушка двадцати лет, довольно миловидная. К новому телу тоже придется привыкать.

Нет, ну уж к молодости и красоте я, допустим, привыкну! Но физическая форма, увы, оставляет желать лучшего. Боюсь, того же же Боровицкого я в случае чего и не догоню. Значит, нужны тренировки. Сегодня и начну, благо сон более-менее привел в порядок память. То, что помнила Ольга, кое-как уложилось с моими собственными воспоминаниями, так что жить можно.

Правда, начинаю я не с пробежки, а со спортивной ходьбы, потому что заблудилась. Целый час блуждаю по городу загадочными кругами, выходя то к вокзалу, то к парку, то к водолечебнице.

Наконец дохожу до пострадавшей при пожаре церкви, и тут начинается самое веселье.

Потому что служка Прохор при виде меня залетает в подпол возле входа и запирается изнутри!

И вопит оттуда:

- Уйди, ведьма проклятая! Упыриха! Да я ж тебя своими руками!..

- Чего ты меня «своими руками», Прошка? – говорю я обожженной деревянной двери. – Мне, может, Елисея Ивановича позвать?

Грозное имя начальника местной полиции на служку, увы, не действует.

Но я продолжаю увещивания:

- Выходи, Прохор, надо поговорить про вчерашнее.

- Нет, упыриха! Не выйду, пока ты не уберешься! – вопит служка.

Видела я этого Прошку – так он лишь немногим поменьше охранников давешней светлости. Глупое, но доброе лицо, неуловимо неправильные черты лица. У Прохора дар управления ветром, но в гимназии он не учился. Да и в школе окончил всего три класса. Отец Гавриил привлекал его к хозяйству.

Добрый батюшка был, жалел всех подряд. А мне этого Прохора прибить хочется.

Ладно, попробуем по-другому.

- Прохор, миленький, да какие упырицы могут быть в церкви? Тут же святая земля! Место намоленное!

- Дык запросто, - мрачно доносится из погреба. - Церковь-то проклята!

Ого! Это что-то новенькое! В памяти Ольги об этом ничего нет.

- С чего ты взял?

Зря, наверно, спросила. Сейчас еще придумает, что церковь была нормальная до пожара, и проклята она, собственно, исключительно из-за меня.

- Батюшки мрут как мухи, - понижает голос Прохор, и я прижимаюсь к обгоревшей двери, чтобы хоть что-то расслышать. – Отец Гавриил, упокой Господь его душу, был третий! Третий!..

Дверь в погреб распахивается – чудом успеваю заметить неладное и отскочить, но…

В следующую секунду мне в голову прилетает пудовый кулак.

Глава 9

Чудом успеваю повернуть голову, и удар проходится вскользь. Миг звенящей головной боли, попытка удержать равновесие и не свалиться в тот самый погреб – а Прошка в это время удирает.

– Стой! – кричу я. – А ну, «цензура», стоять…

Бегу за ним. Прохор мчится дворами, а я следом. Служка, конечно, быстрее, но главное, я успеваю заметить, как он залетает в ворота дома на соседней улице. Дом батюшки Гавриила, конечно же. Куда еще податься непутевому Прошке?

Останавливаюсь перед забором и пытаюсь отдышаться. Вот она, пробежка подъехала. Еще голова пройдет, вообще отлично будет. Хорошо, что попало не сильно, я в свое время и не так получала.

– Матушка Фекла! – кричу я, с трудом вспомнив, как зовут жену отца Гавриила. – Матушка, дело есть! Откройте! Откройте и выдайте этого идиота Прохора!

Фекла, естественно, выходит вся в черном, траурном. Помню, она и без того похожа на монашку, а сейчас еще больше. У Ольги не сложилось с ней каких-то теплых отношений. Отец Гавриил был духовником молодой княжны Черкасской и жалел ее, а более прагматичная Фекла относилась скорее так, как относится строгий родитель к очередному бездомному щенку, которого притащило непутевое дитя.

Но для меня это, конечно, к лучшему. Чем меньше они общались, тем меньше вероятности, что Фекла сейчас заподозрит неладное и решит присоединиться к Прохору. Я даже не рискую заходить к ней домой, хотя она приглашает.

– Матушка, вчера, на пожаре, я, кажется, сильно ударилась. Половину воспоминаний как корова языком слизала, – вот нравится мне это сравнение, ничего не могу с собой поделать. – Елисей Иванович говорит, что меня вытащил Прохор, вот я и хотела расспросить его, что и как. А он…

Заинтригованная Фекла получает историю про «упырицу», «ведьму» и «проклятую церковь» с бонусом про то, как я получила по морде.

Спасибо, что не осиновым колом! Или как тут обращаются с упырями?

Будь на месте Феклы моя кормилица, она бы уже нарезала вокруг меня десятый круг, причитая, что я, во-первых, бедненькая, а, во-вторых, не должна лезть к мужчинам. Но попадья смотрит спокойно, только спрашивает, не нужен ли мне врач. Или, может, помазать чем-то ушиб?

Опять-таки, будь на ее месте Марфуша, я уже была бы измазана с головы до ног, и вокруг меня танцевало бы десять врачей!

– Я помню, что Прошка у вас деревенский дурачок, но я хочу знать, что там случилось! Матушка, это важно! Елисей Иванович…

Замолкаю. Сначала хотела сказать, что меня могут снова попытаться убить, и я хочу знать все подробности. Но понимаю, что не хочу обсуждать это с Феклой. А убийство отца Гавриила? Знает ли матушка, что он не просто задохнулся в дыму? Должна знать, но мало ли что. Вдруг моя откровенность помешает расследованию Елисея Ивановича?

Пожалуй, я не буду говорить про убийство, пока Фекла сама не поднимет эту тему.

А пока мы скажем по-другому:

– Елисей Иванович предположил, что вчера у меня открылся спящий магический дар. Поэтому я и спаслась. Вот я и пытаюсь понять, так это или нет.

Фекла снова пытается зазвать меня за ворота, но я не хочу. У нее есть очаровательная привычка привлекать всех подопечных ее мужа к хозяйству. Она и воскресную школу держит, и огород, так что работа найдется. Ольга хоть и княжна, но отказать не могла. А мне всевозможных субботников на добровольно-принудительных началах и в прошлом мире хватило.

Вдвоем с матушкой идем к обгоревшей церкви – прибила бы этих поджигателей! – и спускаемся в тот самый погреб. Дверь не в полу, в деревянной стене и под углом. По сути в пристройке, так что прихожане о ней даже и не знали.

Пять ступенек вниз и будет маленькая комнатка. Чуланчик по сути, но все его называют «погреб». Вспоминаю, что Ольга тут и пряталась, но не постоянно – только когда в церковь приходили люди, которые могут ее опознать. Обстановка совсем простая, нет даже кровати, только матрас и стул, на нем лежат три иконы на реставрацию. На полу банки с соленьями. Окна нет, но с фонариком можно читать.

…читала, смотрю, а там дым, там, наверху, что-то горит, пожар, поднимаюсь, нечем дышать, тело на полу, все в огне, нет, нет, не выдержать, падаю…

Очень странно.

Дверь погреба обуглилась, но не сгорела. У самой церкви сильнее всего повреждена та часть, где центральный вход.

Кажется, пожар начался именно там, и там же лежало тело батюшки. И только потом перекинулся на пристройки. Если бы Ольга не отвлеклась на тело, она не наглоталась бы дыма и успела бы выбраться.

Допустим, некто собирался поговорить с отцом Гавриилом. Тот попросил Ольгу спрятаться и не подслушивать, завел визитера в церковь. После непродолжительной беседы гость попрощался, и батюшка пошел его провожать. Видимо, ему нужно было открыть дверь, потому что время было позднее, и церковь уже закрылась на ночь.

Пока отец Гавриил возился с замком, незнакомец нанес ему два удара ножом, вышел, прикрыл массивные двери снаружи, облил их чем-то горючим, поджег и быстро ушел. Или, как вариант, использовал для поджога магию.

Знал ли преступник про Ольгу? Или планировал убить только отца Гавриила?

А Фекла тем временем сухо рассказывает, что изначально не одобряла эту идею «давай спрячем у себя княжну, ну это всего на пару дней». И была в ужасе, когда Прошка рассказал, что в церкви пожар, и он лично вытащил два тела. И еще много мелких подробностей, только подтверждающих мою версию. Что Прохор не лез в огонь, он забрал тела после того, как пожар потушили маги из пожарной команды. Сам пошел на пожарище, а потом сам вызвался нести.

И что я, Ольга Черкасская, была мертва абсолютно и бесповоротно!

– Нет, ну как же мне это надоело!..

Второй день в новом теле, и только ленивый не привязался с претензиями, что я была мертва!

К счастью, Фекла склонна поддержать версию Елисея Ивановича с пробуждением дара, а не версию Прохора, что я – упыриха.

После короткой «экскурсии» по месту преступления мы с Феклой прощаемся. Вопрос насчет «проклятой церкви» и гибели предыдущих священников и приберегаю напоследок.

– Матушка, я что-то забыла, как и когда погибли предшественники отца Гавриила? От Прошкиного удара последние мозги…

Я замолкаю, понимая, что Фекла смотрит на меня с неожиданным сочувствием. Наверно, впервые за последний час. А потом и вовсе протягивает руку к лицу – потрогать мой свежий ушиб.

И говорит, что да, дурак-то силу вообще не соизмеряет. Это ж как надо было стукнуть, чтобы я забыла год смерти родителей!

Потому что отец Михаил сорвался со скалы Петушок спустя неделю после смерти моей мамы, а Никон до смерти надышался сероводородом от источника спустя месяц спустя несчастного случая с отцом!

Визуалы

Дорогие друзья, у меня есть примерный план церкви из книги "Атлас планов и фасадов церквей, иконостасов к ним и часовень" 1911 года издания. Лучше всего подходит "Проект деревянной церкви № 21" для вмещения 250 человек.

А вот тут я примерно отметила, где вход в погреб, а где - в саму церковь.

Глава 10

В воспоминаниях старой Ольги есть и мать, и отец. Но в памяти ничего, что указывало бы на криминал. Во всяком случае, если рассматривать каждую смерть по отдельности.

Отец Ольги, Николай Реметов-Черкасский, погиб в результате несчастного случая десять лет назад – разбился на горной дороге, не справившись с управлением подаренного княгиней Черкасской автомобиля. Сама княгиня на тот момент была беременна. Спустя полгода она родила двух дочек, близняшек.

Оправившись от горя, княгиня вышла замуж за старшего брата погибшего мужа. К тому времени Реметов развелся с женой и уже несколько лет один воспитывал Славика.

Он поженились, спустя год княгиня забеременела, но умерла при родах. Ребенок – у меня должен был быть братик – тоже не выжил. У Реметова на попечении остался Славик, три дочки княгини Черкасской и старенькая кормилица, Марфуша. Собственно, она нянчила Ольгу и сестер, но собственно кормилицей была только у княгини. Гигантское состояние Черкасских наследовали дочери, Реметов назначался душеприказчиком, а Марфе выделялось пожизненное содержание. Случилось это четыре года назад.

В принципе, пока ничего криминального.

Но если добавить смерти священников, картина становится в разы подозрительнее!

Князь Реметов-Черкасский разбивается в автокатастрофе – спустя месяц единственный батюшка в Горячем ключе травится парами сероводорода на источнике. Посмотреть надо, что еще за источник-то такой, больше похоже на коллектор. В минеральной воде такой страшной концентрации вроде не должно быть. Княгиня Черкасская погибает при родах – священник падает со скалы.

И вишенка на торте – молодая княжна Ольга Черкасская погибает в горящей церкви, и в это же время неизвестные убивают отца Гавриила. То, что в теле Ольги сейчас я, ничего не меняет.

Кому могла быть выгодна смерть Черкасских? Может, дело в том, что кто-то решил уничтожить целый род? Но причем тут батюшки Горячего Ключа?

Решено: попробую выяснить, общались ли они с Ольгиными родителями, считались ли их духовниками.

И со смертью родителей я тоже обязательно разберусь.

***

Домой возвращаюсь уже затемно. Похожу к усадьбе, тихо открываю дверь, чтобы никого не разбудить. Прохожу в дом.

И слышу прекрасное:

– Мы должны преподать сестренке хороший урок…

Ого! Что это там за «преподаватель» выискался? По голосу подозрительно напоминает Славика. И он, кажется, разговаривает по телефону.

Тут есть городские телефоны, правда, не так уж и много, и в основном у знати. Установить проводной телефон стоит дорого, а до изобретения сотовой связи как до Китая пешком. Зато распространены телеграфы. У императора, говорят, есть тайная служба связи, куда отбирают магов с соответствующим даром, только на всю территорию Империи их, конечно, не хватит. Техникой обходятся.

– Главное, не подпускать ее близко, как в прошлый раз, – гнусит Славик в трубку. – Да не знаю я, где она научилась драться!..

Бесшумно ступаю по пыльному ковру. Я помню, где искать телефон: тут, в эркере, сейчас будет небольшой закуток, приспособленный для разговоров ответвление коридора. Сам телефонный аппарат установлен на стене, рядом столик и два кресла. В одном спиной ко мне развалился Славик.

Вообще, это половина Реметовых. На половине Черкасских был свой, но пару лет назад его отключили: Ольге, по их мнению, звонить было некому. Не мелким же сестренкам? Они уже три года как в интернате. Приезжают сюда на каникулы, и то не каждый раз, а только когда директор интерната совсем замучает Бориса Реметова звонками, письмами и телеграммами.

Невольно вспоминается, как я думала: «из хорошего в Реметове только то, что он не обижает моих мелких сестричек: кормит, обувает, одевает, гувернанток приставил». Так вот, это было ночью, когда я еще не совсем освоилась с памятью Ольги. Теперь-то я знаю, что эти воспоминания безнадежно устарели.

Сначала он действительно заботился о них: были и гувернантки, и все остальное. Но потом выяснилось, что вредные, шкодные близняшки это не тихая, безответная Ольга, и они не горят желанием молча сносить бесконечные побои и придирки. Когда у старшей Черкасской не открылся дар, девчонок отправили в интернат в Екатеринодаре. Реметов оплачивает их содержание из наследства.

– Так надо с дистанции, чтобы она не успела… все-все, не перебиваю!

Славик затыкается, и какое-то время я слышу его недовольное сопение. Кажется, у Боровицкого, или с кем он там разговаривает, свое мнение насчет стратегии и тактики боя с оборзевшей старшей сестрой. Жаль, что мне не слышно, что доносится из телефонной трубки – расстояние слишком большое. Спасибо, хоть у брата голос высокий и пронзительный.

– Не, выманить-то то ее не проблема. Поймать бы, сегодня целый день где-то шлялась! Проблемы? Какие проблемы, Никита, она же без дара!

О, тогда это точно Боровицкий. Граф Никита Иванович Боровицкий, вот кто он. Но его, конечно, редко называют по имени – оно ему не подходит. Слишком доброе имя для главаря оборзевшей шпаны.

– Да пусть жалуется куда хочет, никто за нее не вступится. Кому нужны проблемы из-за второго сорта?

Из трубки доносится смех, такой громкий, что даже мне слышно. Славик поддерживает его подобострастным хихиканьем. Я не двигаюсь с места, стараясь не пропустить момент, когда брательник закончит общаться с Боровицким, но и не уйти раньше. Может, удастся услышать еще что-нибудь интересное.

– А почему не завтра?.. Ладно, ты прав, пусть расслабится, потеряет бдительность.

Все, больше, кажется, ничего ценного. Славик и Боровицкий перестали обсуждать проблемы воспитания старших сестер и переключились на каких-то гимназисток.

Тихо ступая по ковру, ухожу к себе.

«Второй сорт», спасибо, Славик. Порадовал, братик, порадовал. С трудом удерживаюсь от того, чтобы не подойти к креслу и не врезать брату с ноги.

Так, сейчас нужно немного поспать, а потом подумать над… соразмерным ответом. Таким, чтобы ни Славику, ни Боровицкому мало не показалось.

И да, мне не нужно, чтобы за меня кто-то вступался. Это пускай они думают, как будут снова ябедничать на меня Елисею Ивановичу.

Глава 11

Я могла бы сказать, что следующий день посвящен Боровицкому и Ко, но это не так. Две трети – это хлопоты с документами, деньгами, поход на рынок и в банк, а ближе к вечеру выбираюсь в курортную часть города.

Когда-то на месте водолечебницы и источников было огромное, воняющее сероводородом болото – рассадник малярии. В моем старом мире малярию в Краснодарском крае давно победили, а тут борьба еще идет: осушают болота, уничтожая комаров, ставят противомалярийные станции. Вот и здесь все расчистили, вывели воду, проложили трубы, обустроили скважины. Построили госпиталь, водолечебницу, разбили парк и сделали курортную зону.

Мне очень хочется сходить к скале Петушок, посмотреть, как оттуда мог свалиться святой отец, но сегодня все перекрыто – на Минеральной поляне продолжаются строительные работы. Городские власти реконструируют Иверскую часовню и минеральный источник. Где-то там, за горой, проложены желоба, подающие воду в питьевую галерею. Она сейчас тоже на ремонте, должна открыться через пару недель – поэтому, собственно, воду и вывели прямо на аллею, в бюветы.

В курортной части города к вечеру становится людно. По дорожкам гуляют отдыхающие в полосатых пижамах, отдаленно похожие на зэков из советских фильмов, мамочки с колясками непривычного дизайна, молодые парочки. Город маленький, и мне, конечно же, попадаются едва ли не все недавние знакомые, начиная от Елисея Ивановича с супругой и заканчивая их светлостью, давешним господином Степановым с охраной. Тем, который заместитель министра Дворцового ведомства на лечении.

Пижама на светлости как костюм-тройка – поверх строгой, застегнутой на все пуговицы рубашки. Но все равно болтается, как на вешалке. А вот охранникам явно выдали одежду не того размера: мощные мышцы распирают полосатую ткань. Смотрится это немного комично.

И светлость – конечно же! – сразу обращает внимание на мой свежий фингал после встречи с Прошкой. Пусть я и замазала его косметикой, как могла, но Степанов все равно подходит, качает головой:

– Ольга Николаевна, вас все же побили. Когда только успели?

Ну что сказать? Места надо знать! В Горячем ключе какая-то невероятная концентрация тех, кто хочет меня избить.

На самом деле, так и бывает с теми, кто долго время казался затюканным, тихим и неприметным, а потом вдруг изменил линию поведению. Те, кто раньше обижал Ольгу, бросились проверять ее границы.

– Подобное поведение недостойно наследника графского рода, – серьезно замечает Степанов. – Я бы поговорил с Боровицкими, если вы не будете против. О том, как должен вести себя дворянин.

Светлость смотрит на мой фингал, а спиной у него перешептываются охранники. Что-то про то, что их патрону вечно неймется, а у них от такого увеличивается фронт работ.

– Что? Нет, это не Боровицкий с друзьями, – рассеянно отвечаю я. – Это Прошка, церковный служка. Он не специально, просто дурачок.

– Слабоумие?

Хочется добавить «и отвага», только у Прохора как раз слабоумие в чистом виде. В итоге я в красках рассказываю историю о том, как Прохор прятался от меня в подвале и орал «упыриха», а насчет Боровицкого прошу светлость не вмешиваться.

Вопрос даже не в возможной цене, а в том, что мне нужно отвадить жениха насовсем. А для этого он должен бояться меня, а не возможных угроз со стороны третьих лиц.

Но в целом эта встреча скорее приятная: Степанов мне симпатичен. Мне нравятся люди с четкой гражданской позицией, а не сопливые трусы, как Славик.

Кстати, о Славике – он снова сотрудничает.

***

Эпохальная встреча с Боровицким и Славиком снова случается у фонтана в парке. И тоже ночью.

Я выхожу из дома за час до рассвета, и уже через полчаса замечаю за собой неумелую слежку. Две тени крадутся до самого парка, ругаясь и спотыкаясь.

А стоит мне дойти до нужного фонтана и развернуться, превращаются в ухмыляющегося Славика и Боровицкого в вампирском плаще.

– Что, Ольга, добегалась? – хмыкает брат. – Неудачно ты вышла из дома, ой, неудачно!

А Боровицкий просто зловеще молчит. Многозначительно похрустывая суставами пальцев.

– И вы не боитесь? – притворно удивляюсь я.

Я не актриса. Надеюсь, им от моей «актерской игры» так же плохо, как и мне. Спасибо, сейчас еще не совсем рассвело, так что довольно темно.

– Ну и что ты нам сделаешь? – растягивает слова Боровицкий.

В его руках снова загорается пламя: алое, пугающее. Огонь пылает и в темно-карих глазах, подсвечивая их бордовым.

Но на фонтан Боровицкий поглядывает с легким сомнением. Боится, видно, что я опять решу его там потушить.

Но нет, план другой. Я тоже складываю руки перед собой и усмехаюсь:

– Смотри сюда, женишок.

На моей ладони вспыхивает зеленый огонек. Пляшет, облизывает кожу.

Боровицкий хмыкает, а в глазах Славика вдруг загорается звериная жадность. Он тянет руку к зримому свидетельству моего дара – но отдергивает, боится прикоснуться.

– Назад, идиот!

Быстро наклонившись, опускаю ладонь – и от моей руки поднимается огненная полоса. Пламя бежит прямо по мелкому щебню. Боровицкий и Славик оказываются в огненном контуре.

В глазах Боровицкого пляшет огонь. Его собственный – и отблески моего.

Вот только поджечь щебенку ему пока не под силу. Огромный потенциал, мощный дар, но опыта у него пока хватает только девчонок пугать.

– Хочешь драться магией, Никита? Учи дуэльный кодекс и вызывай меня по всем правилам. Один на один.

Боровицкий облизывает губы. Руки у него уже не горят, а наглости в глазах поубавилось. Но не настолько, чтобы уползти поджав хвост.

– А то что? – дерзко спрашивает он.

– Горящую церковь видел?

Я поднимаю все еще пылающую ладонь на уровень лица и, улыбаясь, шагаю вперед. Глаза Боровицкого расширяются, он пятится, забыв про собственный дар.

Моя ладонь горит зеленым.

– Ты… да ты ненормальная!.. Там же люди погибли!

Какая подозрительная сознательность! Он что, беспокоится о человеческих жертвах?

– Тебе все равно никто не поверит, Никита. Все же считают, что у меня нет дара. А однажды ты проснешься на пепелище. Или не проснешься. Все подумают на сбой дара. Ты же, в сущности, недоучка.

Славик хватает ошарашенного Боровицкого за рукав, тянет из огненного круга, бормоча что-то вроде «пойдем отсюда, она рехнулась, сожжет и не заметит». А женишок все шипит сквозь зубы, что должен был сразу догадаться, что это я. Они же видели меня у церкви в тот день.

– Мы уходим, – бросает наконец Боровицкий. – И не думай, что я забуду про вызов! Хочешь по всем правилам – будет по всем правилам!

– Жду не дождусь.

Боровицкий разворачивается на каблуках, красиво уходит в рассвет в своем вампирском плаще. Славик семенит за ним.

Я сжимаю пальцы, и огонек гаснет. Полыхает только огненный круг на щебенке, и то уже чуть заметно. Скоро сам потухнет, когда керосин выгорит.

Сажусь на бортик фонтана, всматриваюсь в воду… и вздрагиваю, услышав знакомый голос:

– Чудесное представление, Ольга Николаевна. Мы с Герасимом были в восторге. А теперь покажите ладонь.

Глава 12

Бестрепетно протягиваю руку его светлости, поворачиваю ладонью вверх. На коже уже вспухают пузыри ожогов.

– Сверху этиловый эфир борной кислоты, снизу огнеупорный состав, – спокойно объясняю я. – Жаль, что борноэтиловый эфир быстро сгорает. И то, что он не обжигает, это байка. Он еще как жжет, видите, у меня уже ожоги? А там, внизу, на дорожке, керосин. По-моему, получилось эффектнее, чем просто бить.

– О да. А позвольте спросить, с чем связан такой выбор места и времени?

Зачем скрывать? Я подумала, что Боровицкий не такой идиот, чтобы заявиться в мою усадьбу, а бить его у него дома тоже как-то нежелательно. Решила, что удобнее всего заманить его сюда. Тем более, что он едва ли откажется поквитаться именно у того фонтана, куда я макнула его при первой встрече.

А что насчет времени, так, во-первых, в темноте огонь эффектнее, чем при свете дня. А, во-вторых, мне не хотелось, чтобы это небольшое «представление» видели люди. А по ночам тут довольно спокойно, ну разве что Степанов, как выяснилось, из-за бессонницы встречал рассвет в парке. Сначала он заметил Боровицкого со Славиком, потом увидел и меня. Вспомнил про наш разговор, осторожно подошел и любовался бесплатным «фаер-шоу», пока Боровицкий не ушел.

– Ольга Николаевна, позвольте, я отведу вас в водолечебницу, к дежурной медсестре. Вам нужно обработать ожог.

Пожимаю плечами: ничего не имею против. Только сначала закидаю остатки горящего керосина щебнем, чтобы все потухло – и пойдем.

Идти до водолечебницы недолго, минут пятнадцать, но светлость не может быстро ходить, и дорога занимает вдвое дольше. По дороге я развлекаю Степанова байками про то, как уговаривала Славика сотрудничать.

Это было несложно. После того, как в ночь с воскресенья на понедельник он проснулся связанный и с горящими бумажками между пальцев ног, а добрая я начала вдохновляющую беседу с пары пинков по нежным местам – на лице было бы заметно – он быстро согласился, что старшая сестра страшнее, чем дружок Никита, выдал все их педагогические планы, сдал список других «фигурантов» и согласился выманить Боровицкого к фонтану.

Для этого ему пришлось весь день сидеть у телефона и отвечать, что «Ольга еще не вышла из дома, дрыхнет», а потом – что «пошли скорее, она собралась встречать рассвет в парке». Плюс успокаивать паранойю Боровицкого, когда оказалось, что кроме Славика никто из друзей не может шляться с ним по ночам.

О том, что сыночек главы банка не выйдет погулять после моего визита в банк к его папочке, а сына городского главы настоятельно попросил сидеть дома Елисей Иванович, Боровицкий так и не узнал.

Ах да. Днем у меня были дела, и пришлось попросить Марфу каждый час заходить в комнату Славика со словами «бумага отлично горит». Чтобы он не забыл.

– А почему огонь? – улыбается Степанов.

– Во-первых, это эффектно. Во-вторых, легко изобразить, если немного знать химию.

И, в-третьих – но я об этом не говорю – я вспомнила, как приняла Боровицкого за фокусника, и решила, что это может сработать и в обратную сторону. Если дар огня можно легко перепутать с фокусами, то и фокусы получится перепутать с даром.

И еще кое-что. Мне очень хотелось проверить, как отреагирует жених на новость о том, что это я сожгла церковь. Примет вранье за чистую монету или начнет орать, что я присваиваю себе его сомнительные заслуги?

Нет, Боровицкий не стал говорить, что это он сжег церковь. Он пришел в ужас и заявил, что я ненормальная, и там же погибли люди. Значит ли это, что он непричастен к поджогу? Скорее всего.

– Идемте сюда, Ольга Николаевна. Герасим, сходи пока к Васе, спроси про здоровье.

В лечебнице крупная полная медсестра охает, ахает, осматривает ожог, обрабатывает и накладывает свободную сухую асептическую повязку. Потом дополнительно мажет уже подживающий после Прошкиного удара фингал и по доброте душевной поит меня минералкой. Сетуя, что завтрак начнется только через два часа, и меня не получится накормить.

Мне хочется снова попробовать посмотреть на скалу Петушок – я выяснила, там можно пройти в обход – и светлость решает проводить меня до конца парка. Он тоже с удовольствием взглянул бы на скалу, но самочувствие, увы, не позволяет лазать по горным тропинкам.

Вернувшийся Герасим недовольно бухтит, что оно-де прекрасно позволяет шастать по парку туда-сюда. А второй охранник Степанова, Васисуалий, как сидел в туалете, так и сидит. Кричит оттуда, где он видел эту подозрительную сероводородную минералку.

И вот мы снова идем по почти пустынной аллее мимо фонтанчиков и бюветов с питьевой водой. Степанов шагает чуть медленнее, чем когда мы шли сюда, тяжело опирается на трость – устал.

Но разговаривает со мной все в прежнем спокойном и доброжелательном тоне. Только чем дальше от водолечебницы, тем серьезнее становятся вопросы.

– Если вы хотите, чтобы Боровицкий отказался от брака с вами, боюсь, запугать его зеленым пламенем и побить будет недостаточно. Их род страшно нуждается в ваших деньгах.

– Откуда вы это знаете?

– Я же работаю в Министерстве императорского двора. По должности положено разбираться в подобных вещах. Только отвернешься, и внук человека, казненного за государственную измену, уже просит личную и конфиденциальную аудиенцию у Его Императорского Величества. Но, умоляю вас, давайте не будем говорить о работе. Совершенно нет желания ее сейчас обсуждать.

Думаю, Степанов еще и дополнительно изучал местное дворянство. Ну, перед тем, как поехать сюда отдохнуть.

Но, конечно, я не могу позволить себе просто отстать от него.

– Простите, но мне придется задать вам еще один вопрос по работе. Как думаете, кому-нибудь из знатных родов может быть выгодно избавиться от моей матери, княгини Черкасской? Или от всего рода?

Глава 13

– Аристократия постоянно режет друг друга, Ольга Николаевна. Особенно здесь, на юге, – улыбается Степанов. – Но, знаете, я вот так, сходу не могу никого припомнить. У вас были старые конфликты с Суриковыми и Аладьевыми, но не настолько серьезные, чтобы затевать что-то подобное. Разве что Синявские. Но у них, простите, кишка тонка. К тому же глава их рода сейчас капитан на торговом судне, ему не до сведения счетов.

Оглядываюсь. Горячий Ключ постепенно просыпается, и народу в парке становится больше. Люди примерно те же, что вечером: отдыхающие в пижамах, мамы с колясками непривычного дизайна, спортсмены и велосипедисты в коротких шортах.

И Степанов с охраной, тростью и вот этим доброжелательным «аристократия постоянно режет друг друга». Он удивительно хорошо сюда вписывается.

– Синявский?

В моей памяти что-то вспыхивает. Какое-то детское воспоминание – не то о сорванной помолвке, не то о чем-то еще.

«Они нас ненавидят», – княгиня расчесывает волосы у зеркала. – «Не бойся, Ольга, у них кишка тонка лезть».

Забавно, кстати – княгиня никогда не называла старшую дочку никакими уменьшительными именами.

Уж насколько мой родной отец из старого мира, кадровый военный, был строгим, он звал меня и «Оля», и «Оленька». А мать местной Ольги использовала только полное имя – резкое, звучащее лязгом металла.

– Да, это граф Глеб Синявский, – рассказывает тем временем хромая светлость. – Не уверен, что он заслуживает вашего внимания, Ольга Николаевна. Он далеко, и знаете, орать на подчиненных – это его потолок.

Степанов как будто с этим Синявским лично знаком. Хотя не исключено. Мало ли, где и когда они могли пересекаться. Россия большая, но дворянских родов с даром не так уж и много. Каждый на учете.

– А мой отец? Князь Реметов-Черкасский?

– Это уже второй вопрос, но пожалуйста. Ваш отец как раз был из тех, кого я не пустил бы к Его Императорскому Величеству ни в кое случае.

Мы останавливаемся у очередного фонтана. Он меньше, чем тот, куда я скидывала мажоров, зато с интересной статуей: Геракл целится в небо из лука как античное ПВО.

Герасим жестом спрашивает разрешения присесть на скамеечке, и светлость кивает. Сам он остается у фонтана: кладет трость на бортик и смотрит на воду. А я терпеливо жду продолжения. Потому что в воспоминаниях Ольги ничего подобного нет.

– Не знаю, насколько вас посвящали, но Григорий Реметов, ваш дед по отцовской линии, был народовольцем, – осторожно говорит светлость. – Одним из тех, кого схватили у тела Александра Второго. Смертную казнь ему не дали, он утверждал, что его заманили на место преступления обманом, но все равно полжизни провел в ссылках. Императорскую фамилию он ненавидел. А эти вещи, знаете, слишком часто передаются по наследству, чтобы этим пренебрегать.

Вот замечательно-то, у меня еще и народовольцы по линии Реметовых! Отца я помню плохо, но он вроде был адекватным. Так, ворчал иногда про «царское правительство», но с кем не бывает. И дядя тоже вроде не особо замечен в поддержке цареубийц и прочих террористов. Зато теперь ясно, с чего у нас Славик в гербы плюется – от деда, наверно, впитал.

Мда. И я еще мечтала вернуться на военную службу! Пол не тот, дара нет, образования нормального нет, плюс цареубийца в родне!

– Ольга Николаевна, на самом деле это условности, – мягко говорит Степанов. – Поверьте, личная верность важнее, чем репутация предков. Просто доказывать ее становится сложнее, только и всего.

– И что, вы пустили бы меня на императорскую аудиенцию?

– Может быть.

Степанов берет трость с бортика и улыбается. Глаза у него становятся совсем светлыми, прозрачными.

– Знаете, я даже удивился, когда увидел, как вы отчитываете Вячеслава за герб. Не ожидал. А теперь, Ольга Николаевна, спасибо за беседу, вам, наверно, пора идти.

Мы прощаемся у фонтана. Светлость повторяет, что готов вмешаться в историю с Боровицким, если это потребуется, но я отказываюсь. Посмотрим сначала, может, им и сегодняшнего хватило.

– Герасим, идем.

Телохранитель тяжело поднимается со скамейки. Я же подбираю подол платья и сажусь на бортик, в ногах Геркулеса. Щурясь, наблюдаю, как их светлость ковыляет в сторону водолечебницы, опираясь на трость, а Герасим по сложной траектории обходит двух мамочек с колясками, присмотревших его скамейку.

Очередной велосипедист в шлеме мчится по аллее, не снижая скорость. Вот это наглость! В этом парке, кажется, не хватает парочки лежачих полицейских!

Степанов останавливается пропустить его, но велосипедист дергает руль – и снова едет наперерез. Глаз отмечает шлем и платок, закрывающий лицо, и я вскакиваю с криком. Нецензурным, конечно же.

Слишком поздно!

Светлость отшатывается, уклоняясь от столкновения, роняет трость.

Велосипедист бросает ему под ноги что-то маленькое, блестящее металлом – и проезжает мимо, ни на секунду не снизив скорость.

Герасим вопит нецензурно, но он еще слишком далеко, шагах в двадцати. А я уже в трех.

– Бегите, Ольга, – голос светлости, почти шепот.

Степанов смотрит на маленький предмет у ног. Местная самопальная бомба похожа на железный тонометр с проводами. И, кажется, с таймером.

Велосипедист, видимо, ценит свою жизнь. Не ценил бы – бросил гранату.

На таймере шесть секунд.

Молнией мелькает мысль: эпицентр взрыва не будет большим, иначе эта сволочь сама не успела бы убраться подальше. И вокруг люди. Мамочки с детьми.

Пять секунд.

– Бегите!

Степанов знает, что не успеет – слишком близко, да еще и больная нога. Просто смотрит. Глаза прозрачные, как горная вода. Ослепляющая ясность последней секунды.

А я бегу.

Три шага, я подлетаю к бомбе, хватаю ее и швыряю в фонтан. Столб воды поднимается в дальней части. Вспышка огня и света, взрыв звучит как далекий гром. Секунда до страшного удара взрывной волны.

Падаю на Степанова, увлекая его за собой. Господи, помоги спасти хотя бы его.

Помо…

Глава 14

– Восемнадцать.

Хриплый смешок Степанова вырывает меня из забытья. Вздрагиваю, пытаясь понять, что случилось. Все тело болит, а кончики пальцев зудят, словно я рвала крапиву. Нет сил даже открыть глаза.

– Ольга Николаевна… Оленька…

Ощущаю прикосновение чужих пальцев к волосам – легкое, бережное. И понимаю, что лежу головой на плече у светлости. Кажется, это почти объятие. Полоски на его пижаме у меня перед носом, и пахнет кровью.

В тихом голосе Степанова – горечь.

– Все… в порядке… – кое-как выговариваю я.

Так, вроде боль схлынула, слабость постепенно отступает, я понимаю, что могу подняться. Только надо сначала слезть со светлости, а то он сам не встанет. И надеюсь, ему не сильно досталось. А то эти кровавые пятна на пижаме не дают мне покоя.

– Спасибо вам, – тепло и облегчение в его голосе.

Степанов на секунду обнимает меня, прижимая к себе, и отпускает.

Так, все, надо подняться и осмотреться. Сколько прошло со взрыва, пару минут? Кто-то – кажется, Герасим – подхватывает меня, поднимает и ставит на ноги. Удивительно, но я могу стоять и не падать, мешает только текущая из носа кровь. Кажется, она как раз на пижаме у светлости: об этом говорит расположение пятен.

Герасим тем временем склоняется над лежащим Степановым, проверяет, как он. Понимаю, что все в порядке, когда проштрафившийся телохранитель помогает светлости подняться и сует в руки трость.

Вот и ладно, мне так даже спокойнее. Надо только заткнуть нос чем-нибудь. И, наверно, умыться.

Так, а фонтана-то нет! Ни лука, ни Геракла, только разбитая чаша и груда мрамора. Вода бежит по щебенке.

Без долгих раздумий отрываю край подола от платья. Плевать, мне это платье все равно не нравилось. А там, где я надорвала, была зашитая Марфой дыра.

Вокруг тем временем становится людно. Появляются какие-то любопытствующие, приезжает толпа полицейских. За фонтаном в луже крови лежит чье-то тело, и я понимаю, что это труп велосипедиста. Подхожу ближе, чтобы взглянуть: застрелен. Я, конечно, не специалист по баллистике, но очевидно, что стреляли в спину. Вспоминаю, что слышала какой-то похожий звук почти одновременно со взрывом.

Тело лежит почти на прямой линии с лавочкой, где сидел невезучий охранник Герасим. Или везучий, тут как посмотреть: преступник мертв, а Степанов жив. Слышу, как он ковыляет ко мне – эти шаги сложно с чем-то перепутать. И еще трость.

– Ольга Николаевна, я видел, как вы поставили защиту из воды, – быстро говорит Степанов. – Вокруг фонтана. Если бы не это, не знаю, что было бы с нами.

Странно, я действительно вспоминаю что-то подобное. Я ведь успела подумать, что взрывная волна и осколки здесь разнесут. И за секунду до того, как прогремел взрыв, и мы упали на землю, фонтан словно накрыло прозрачной зелено-голубой полусферой.

Но это, наверно, был кто-то другой. Ольга же лишена дара.

– Каким образом, ваша светлость? У меня нет дара, и я не владею магией.

– Теперь, очевидно, владеете.

Глаза светлости прозрачные, как хрусталь, на губах улыбка. Это чуть скрадывает впечатление «маньяк из психушки» от его пыльной окровавленной пижамы, взлохмаченных волос, бледного до синевы лица. Приехал, бедняга, лечиться!

Мелькает мысль, что нужно спросить, что светлость имел в виду, когда сказал «восемнадцать», но он уже отходит – поговорить с кем-то из полицейских. Дать показания. Написать заявление о теракте.

Я залезаю в остатки фонтана в поисках воды. Как же там проверяется дар? С Ольгой чего только не делали, когда пытались обнаружить у нее дар, так что я помню минимум восемь способов разной степени унизительности.

Но бомбу, конечно, рядом с княжной никто не взрывал.

Итак, вода.

Я протягиваю руку и мрачно думаю, что так не бывает. Струя воды не может вот так взять и повернуться по моей воле. Нет, это физически невозможно. И звать бесполезно, это все чушь собачья.

Ну, вода. Идем-ка сюда.

Движение легкое, как выдох, как крылья за спиной. Не объяснить, если не знать. Ближе всего, как ни странно, фантомные ощущения от утраченных конечностей – такие, о которых рассказывают товарищи. Руки нет, а мышечная память осталась.

Только теперь я помню то, чего никогда не делала раньше.

Я взываю к дару, и вода тянется ко мне, собираясь струей. Складываюсь в танцующую на мраморе фигурку. Девушка в платье, с заплетенными в косу волосами и с автоматом Калашникова на плече. Хотя нет, автомат лучше убрать, тут его еще не изобрели. По крайней мере, тот самый АК-47.

Все, теперь это просто вода. Набираю ее в горсть, смываю корочку засохшей крови под носом и на подбородке. Ну все, теперь хорошо.

Едва успеваю умыться, как ко мне тоже подходят местные полицейские с предложением дать объяснения и показать документы, удостоверяющие личность – как будто я беру их на прогулку! А у Герасима и вовсе изымают табельное оружие – это теперь вещественное доказательство.

Следующие полчаса мы все капитально заняты. Потом до меня и до светлости добираются врачи, и я окончательно теряю нить событий. Степанов ясно, но вокруг меня тоже толпа желающих позаботиться о моем здоровье – вперемешку с полицией.

Герасим мелькает то здесь, то там с самым мрачным выражением лица. Ему что, светит не только выволочка от патрона, но и свеженькое уголовное дело за убийство? Да нет, вроде не должно – может и обойдется. Он же занимался этим по работе.

Во всяком случае, когда я в следующий раз оказываюсь рядом со Степановым, он ободряюще улыбается:

– Ну все, Ольга Николаевна, осталась самая скучная часть. Называется «лишить моих охранников премии».

В ответ на вопрос про увольнение Степанов вполголоса говорит, что с его образом жизни это чересчур расточительно. Не напасешься каждый раз нанимать. Да он за три года к этим привык.

– Ясно. Ваша светлость, а можно спросить? Мне показалось, вы сказали «восемнадцать»?

– А, вы слышали? В общем, сегодня у меня поставлен новый рекорд покушений. Восемнадцать за девять лет.

Да, и еще он над этим смеялся. Прекрасно помню. Это, кажется, было нервное, из-за стресса.

– Михаил Александрович, миленький, ну что же в нашем городе-то! На следующий год я лично куплю вам путевку в Пятигорск!

Прекрасно: к нам еще и направляется Елисей Иванович. Огромный, бородатый и недовольный, как медведь после спячки.

Степанов перекладывает трость в левую руку, а правую протягивает начальнику полицейского участка. Смотрит с улыбкой:

– Ну разве я смогу променять Горячий Ключ на Пятигорск?

Старательно делаю вид, что меня тут нет. Только способности становиться невидимой у меня, конечно же, не открылось. Так что не помогает.

Вскоре Елисей Иванович подходит ко мне и тяжело вздыхает:

– Ольга Николаевна, один вопрос, пока вы не ушли. Мы поняли, что у вас открылся дар воды. Но почему тогда молодой граф Боровицкого пришел ко мне с заявлением, что вы сожгли церковь и пытались убить его с помощью дара огня?

Глава 15

Боровицкий, скотина! Дошел-таки до полиции! Ну ничего, из свидетелей у него только Степанов и Славик. Светлость точно не станет сдавать, а Славик… тоже не станет. Не посмеет.

– Наверно, потому, что эта скотина Боровицкий не знает, что еще и придумать, – говорю я, когда полицейский отводит меня в сторону для конфиденциального разговора. – Наверно, логично, что я не смогла бы сжечь церковь с помощью дара воды.

– Это было бы затруднительно, – с улыбкой кивает Елисей Иванович. – Но вы согласитесь, что вам придется пройти проверки у мага. На оба дара.

Помню я, как там проверяют огонь: ничего приятного. Но все равно соглашаюсь без колебаний:

– Разумеется, Елисей Иванович! Хоть сейчас. Быстрее начнем – быстрее закончим.

Зачем упираться, если встречи с магом все равно не избежать? К тому же у меня к нему будет ряд встречных вопросов. Какой дар был у отца, какой у деда, как вступить в род, почему Славик не маг, ну и так далее. Встретиться с ним в полиции гораздо лучше, чем искать неизвестно где.

Елисей Иванович глядит на мое полное энтузиазма лицо с легким подозрением:

– Ольга Николаевна, давайте ближе к вечеру. Сейчас у нас и без того много работы с покушением и убийством.

Он кивает в сторону застреленного велосипедиста. Тело уже накрыто простыней, и она пропиталась кровью.

– В порядке необходимой самообороны? – осторожно уточняю я, потому что Герасима все же немного жалко.

Велосипедиста – нет. Каким бы человеком не был Степанов, нельзя вот так бросать бомбы в толпу. В гуляющих в парке мирных людей. Единственное, расстроенный Герасим мог бы целиться в шину, чтобы бомбист дал показания и сдал сообщников. Потому как некромантии, насколько я знаю, в этом мире не имеется.

– Постараемся оформить как самооборону, но, боюсь, родители… – вполголоса говорит Елисей Иванович. – Все эти бомбисты, они же обычно из молодежи. Наследники знатных родов. С промытыми мозгами и даром. И всегда одинаково: громкие убийства в людных местах, жертва всегда на государевой службе. Чтобы боялись и ненавидели.

Ищу глазами светлость. Степанов на скамейке, он о чем-то разговаривает с врачом, довольно спокойно. Уже привычный. Восемнадцать покушений за девять лет? Дважды в год. Тут впору заподозрить неладное, когда на тебя уже не покушаются. Начнешь уже сам посылать террористам открытки и справляться об их здоровье.

– Сегодня-завтра о покушении на Михаила Александровича напишут все газеты, – вздыхает полицейский. – Но он принципиально никуда не уедет. Будет сидеть тут до конца отпуска и настаивать на расследовании. А наши бомбисты из революционного кружка сначала залягут на дно, но потом все равно осмелеют. Кого-то мы даже схватим, город же маленький, все друг друга знают. Только это не закончится в Горячем Ключе. И кто знает, кому повезет: им в первый раз, а ему – в девятнадцатый. Ольга Николаевна, я просто хочу вас предостеречь – рядом с этим человеком небезопасно.

«Небезопасно», вот замечательно! Все эти мудрые советчики появляются только когда помощь не нужна. Вот что Елисей Иванович советовал Ольге, когда ее третировали Славик с Боровицким, обижал опекун, когда ее хотели лишить единственной мечты – восстановить род? Быть послушной?

Покончив с формальностями, возвращаюсь в усадьбу. Меня с порога встречает Славик:

– Ольга, тебя еще не вызвали в полицию? Никита меня не послушал…

Из сбивчивых пояснений брата выясняется, что у Боровицкого внезапно тоже выискалась гражданская позиция. И он считает, что огненный дар – это большая ответственность, и его нельзя использовать для того, чтобы запугивать людей и жечь церкви.

– Конечно-конечно, Славик. Только с его собственным даром это не работает, правда? А то я помню, как тушила его в фонтане. Кстати, ты удивишься, но теперь я еще и управляю водой.

Веду его на кухню, здороваюсь с пекущей блины Марфой. Та тут же приходит в ужас от моего потрепанного вида: на драном платье следы подсохшей крови, коса растрепана, да еще и поставленный Прошкой фингал.

– Оленька! Да что ж это делается?!

– Подожди, Марфуша, мне нужно кое-что показать Славику.

Проскальзываю к раковине, открываю кран. Вода тянется к моим рукам. На ладони появляется фигурка: это моя кормилица. В любимом длинном платье, с платком и с тарелкой блинов.

– Оля, как же я рада!..

Настоящая Марфа тут же роняет сковородку и бросается меня обнимать.

В глазах Славика снова вспыхивает жадность: дар, вожделенный дар. Даже два. Догадаться о его мыслях несложно: если негодная старшая сестрица каким-то образом заполучила способности к магии, то, может, и ему удастся?

Когда волна восторгов чуть утихает, я иду к себе, быстро принимаю ванну и переодеваюсь. И возвращаюсь на кухню, к Марфуше и ее блинам – рассказывать про происшествие со Степановым. Не вижу смысла держать это в тайне.

– …а этого урода, швыряющего самопальные бомбы в мирных людей, застрелили. Ну так туда ему и дорога, ско…

– Застрелили?!

Поворачиваю голову и вижу, что в глазах Славика плещется ужас. Брат даже блин уронил от избытка чувств.

А с чего это, интересно? Брательник был знаком с мертвым террористом или он просто сам по себе такой впечатлительный?

«Наши бомбисты из революционного кружка залягут на дно», – сказал Елисей Иванович. – «Кого-то мы даже схватим. Город маленький, все друг друга знают».

«Наши бомбисты». Местная молодежь. Отпрыски знатных родов. Революционный кружок вместо кружка вязания.

– Ты знал его? Славик?

Глава 16

После блинов и угроз Славик признается, что да, у него есть некоторые подозрения насчет велосипедиста. Потому что с пару месяцев назад в гимназии прошел слух про некий элитный клуб для избранных, куда принимают только с самым мощным даром. И только по приглашениям, для пущей элитности.

Славика туда, конечно, никто не звал. Зато позвали Костю, приятеля Боровицкого из параллельного потока. Допустив при этом, как понимаю, стратегическую ошибку, потому что Костик тут же это всем растрепал.

Без имен и фамилий, без традиций «тайного клуба», без подробностей насчет того, чем они там заняты – но сам факт!

Неудивительно, что его пустили в расход первым. Думаю, если бы не визит светлости, болтливый бомбист все равно долго бы не прожил. С ним бы точно случился какой-нибудь несчастный случай, вроде падения с местной скалы.

Итак, два месяца Костя ходил гоголем, бахвалясь перед всеми участием в тайном клубе, а вчера появился на занятиях каким-то задумчивым. Просил отметить его в журнале. Сказал, что может опоздать, потому что завтра его собираются проверить в реальном деле. На какой-то приехавшей в город шишке.

И что главное – не нервничать и вымыть велосипед. Три раза про велосипед повторил.

– Сегодня Костя не пришел на занятия. А потом появляешься ты и рассказываешь про этот кошмар.

Ну, ясно. Есть вероятность, что брательник ошибся, но пока все сходится. Юного гимназиста Костю завербовали в кружок, а потом предложили «проверить себя в деле». Навешали, наверно, лапши про какой-нибудь ритуал посвящения – и привет. Ему могли даже наврать насчет бомбы – сказали, например, что это просто муляж. Или безобидная светошумовая «пугалка».

А насчет того, что самого Славика не взяли в бомбисты, я совершенно не удивлена. Я бы тоже его не взяла.

Вот только…

– Друг Боровицкого, говоришь? И что, он тоже в этом «элитном кружке»?

Брат мотает головой и рассказывает, что Боровицкий расфыркался и заявил, что и не собирается никуда вступать. Его, мол, звали, но он отказался. Как понял брательник, его заело, что Костю с каким-то хилым поисковым даром позвали первым, и только потом снизошли до приглашения сильнейшего в гимназии огненного мага.

– А что за дар? – спрашиваю я, в качестве поощрения накладывая Славику малиновое варенье.

Марфа смотрит недовольно: она считает, что мужчины не должны любить сладкое, или, того хуже, быть вегетарианцами. Так что Славику она предложила блин с мясом, а варенье только для меня.

– Людей ищет, – чавкает Славик. – Но плохо. Дар слабый, говорю же. Нормально только по крови работает.

– А что для этого нужно? Пустить жертве кровь?

– Набрать, – кивает брат.

И рассказывает, как на прошлую практику Костя искал его, Славика, и крови для этого выкачали целый шприц. Пока бегали по полигону, приятель воткнул этот шприц себе в ногу, так что Славика все равно не нашли. Ну, и еще немного потому, что сам он свалился в болото, и Боровицкий его чуть не поджарил, пока вытаскивал.

– Очень любопытно, – говорю я.

Ну и где у нас можно взять целый шприц с кровью светлости, чтобы тот ничего не заподозрил? В лечебнице, конечно. Это даже не обязательно делать при нем – залез в лабораторию и набрал из пробирок. Степанов же явно сдавал анализы, прежде чем лечиться.

– Костя хвастал, что теперь ему нужно даже меньше шприца, – вспоминает Славик. – Говорил, что родня из Румынии может им гордиться.

Да кто ж у него там в Румынии, граф Дракула?

– Славик, если тебя опять позовут в этот кружок, сразу иди ко мне. Или хотя бы к Елисею Ивановичу, – серьезно говорю я. – Я не хочу соскребать тебя с асфальта и упаковывать в гробик после того, как ты попытаешься в покушение и нарвешься на охранников его светлости. Или еще чьих-нибудь.

Брательник бухтит что-то неопределенное. Вроде как «больно надо». Я вспоминаю, как мило он беседовал со светлостью, жалуясь на старшую мегеру-сестру, и решаю, что он точно не смог бы изобразить подобное, если бы знал про далеко идущие планы революционного кружка. С другой стороны, Косте, или как зовут этого велосипедиста-бомбиста, могли сказать, кто жертва, только в последний момент.

Не знаю, как воспитывать Славика. Пока мы соревнуемся в этом с Боровицким по принципу «кто сильнее стукнет». Надо придумать что-нибудь более эффективное.

– Ты тоже будь осторожнее, Оленька, – жалобно говорит Марфа. – Дела-то страшные творятся!

Все это время она слушает нас в состоянии перманентного ужаса – с небольшим перерывом на возмущение по поводу того, что Славик неправильно ест блины.

– Не могу так, Марфуша, – вздыхаю я. – Я двадцать лет была осторожной, и за это время мы едва все не продолбали. Спасибо за блины, я пойду. Мне нужно в полицию, а потом еще проверить мои, кхм, дары.

Глава 17

– Ой! – вскакивает кормилица. – Галошки-то возьми вместо туфелек! Тебе же опять будут жечь ножку! А давай мы со Славиком сходим с тобой?

Вот только Славика мне там и не хватает! Нет уж, спасибо. Он лопнет от зависти, когда мне будут проверять дар.

– Не беспокойся, Марфуша, все будет в порядке. Я схожу… со Славиком, да, – тут я резко вспоминаю, что он все-таки пригодится.

Например, дать показания в полиции насчет своих подозрительных друзей. Даже если мы ошибаемся, и Костя до сих пор жив, а у фонтана погиб кто-то другой, информация о том, что гимназистов вербуют в революционный кружок, Елисею Ивановичу точно не помешает.

– Но я не хочу!..

– Хочешь-хочешь, – зловеще говорю я. – Слушай старшую сестру по-хорошему, Славик.

– Оленька! – всплескивает руками Марфа, но стоит Славику преисполниться надежд, как она уточняет: – Галошки!

– Вот галоши не надо, мы будем пробовать на руку.

Потому что мне нужно скрыть следы от ожогов после «фаер-шоу» и выставить Боровицкого дураком, конечно же. В последнее время женишок и сам с этим справляется, но тут лучше помочь. Для гарантии.

Повязку, кстати, я сняла еще в парке, чтобы домашние ничего не заметили. Впрочем, мои ожоги, синяки и драные платья интересуют только Марфушу. Реметову-старшему наплевать – да он и не показывается после фиаско с ремнем – а Славик только рад будет.

Ждать в полиции приходится долго. Маг задерживается, а Елисей Иванович мрачно созерцает Славика, выслушивает его сбивчивые пояснения и говорит, что допросить надо, но делать это придется в присутствии родителей – балбес несовершеннолетний. Будь я главой рода, тогда да, могла бы присутствовать вместо Реметова. А так – нет.

– Только не это, – бормочет зеленеющий Славик. – Да я не про тебя, Олька! Отец меня вздернет, если узнает. И точно запретит что-то рассказывать.

Елисей Иванович опускает тяжелую руку ему на плечо:

– Тогда мы просто побеседуем, Вячеслав. Без протокола. Ольга Николаевна, спасибо за содействие.

Нас с перепуганным Славиком разводят по кабинетам. Его – в кабинет начальника полиции, а меня оставляют ждать мага в какой-то затрапезной каморке, где из мебели только стол, скамья и раковина.

Спустя полчаса начальник полиции приводит Петра Петровича, того самого мага, что проверял мне дар четыре года назад. Только не уверена, что тот меня помнит – деду хорошо за восемьдесят. Он весь трясется, но мужественно таскает с собой чемодан с инструментами и маленькую жаровню, похожую на ручной гриль.

– Давайте начнем с воды, – просит Елисей Иванович. – Потом огонь.

И уточняет, что после этого мне еще и объяснения давать. В прошлый раз Елисей Иванович просто порвал кляузу Боровицкого, но сегодня все серьезней – ему нужно убедиться, что я не причастна к смерти отца Гавриила.

– Так дела не делаются, – кряхтит маг, устанавливая на столе жаровню. – Если у Ольги вдруг обнаружится дар, его все равно придется подтверждать в Гербовой палате.

Припоминаю, что ближайшая, кажется, в Пятигорске. Именно туда ездят подтверждать дар, вступать в права рода и так далее. Дворяне приезжают туда из Горячего Ключа, Минеральных Вод, Ессентуков и окрестностей.

– Ольга Николаевна, разумеется, все подтвердит в палате, – твердо говорит Елисей Иванович. – Но сейчас у нас достаточно серьезное обвинение в убийстве и использовании дара для поджога.

И оно, кстати, могло быть более серьезным, если бы незадолго до этого Боровицкий не попытался обвинить меня в том, что я его избила.

– Да как хотите. Не понимаю только, зачем здесь возиться, меня от дел отвлекать, если все равно ехать в палату – бухтит Петр Петрович, и мне все хочется сократить его до обычного «Петровича». – Дайте мне стакан воды, а вы, Ольга, протяните руку.

…протяните руку, Ольга, протяните руку, потом еще раз, что, вы не можете, что, обжигает, а сейчас, а что насчет воды, а ветер, а что же ветер, это же самое легкое, да почему же, да нет, такой знатный род, ну разве не может быть совсем ничего, правда…

Вода в стакане норовит выплеснуться и облить Петра Петровича, и я качаю головой: не надо. Пусть лучше тонкие струйки вьются, как косы. Оплетают мой палец и тянутся к запястью.

– Неплохо, – крякает маг. – Живой, активный дар. С контролем, конечно, беда. Все на интуиции. Давайте, пишите протокол, а я пока подготовлю огонь.

– Поздравляю вас, Ольга Николаевна! – не скрывает улыбку Елисей Иванович. – Выберете время, съездите в Гербовую палату и вступите в права рода. А потом можно будет и заявить о главенстве, вы же единственный маг с даром из рода Черкасских.

– Спасибо. Так и сделаю.

Логично, что мне придется возглавить род, но для этого нужно изучить, как это вообще делается. И какие у этого будут последствия.

– Знаете, я бы, может, и не настаивал на огне, – мрачнеет Елисей Иванович. – Но господа Боровицкие, и старший, и младший, с утра мучают меня «тонкими намеками». Надеюсь, это их успокоит.

Очень интересно, чего это старый граф подключился? Хочется спросить у Елисея Ивановича подробности, но не при маге же это делать!

Тем временем Петр Петрович насыпает в жаровню уголь, разравнивает его небольшой кочергой, схематично рисует герб моего рода. Там, на самом деле, замучаешься рисовать. У герба четыре секции: сверху слева всадник с копьем, сверху справа щит и стрелы, слева снизу лев, держащий в лапах натянутый лук, справа снизу две геральдические змеи. Все это должно символизировать храбрость, воинские подвиги предков Черкасских и еще что-то там.

Маг обливает уголь горючей жидкостью, бросает наверх бумажки и уголь. Поджигает это с помощью собственного дара – с пальцев срываются искорки – и жаровня начинает нагревается.

– Протяните руку, Ольга Николаевна.

Ого! Уже «Николаевна»! Протягиваю руку – и, ойкнув, отдергиваю. Горячий дым жжет пальцы, и я трясу кистью в воздухе, даже не пытаясь скрыть боль.

Елисей Иванович улыбается в бороду. Но вовсе не потому, что он маньяк, и ему нравится на все это смотреть. Просто настоящего огненного мага дым из жаровни не обожжет. А значит, обвинения Боровицкого – вздор.

Но это, конечно, не все. Проверки на дар всегда идут в два этапа: если маг подозревает, что дар – огненный, водный, воздушный, еще какой-то более экзотичный – есть, но скрытый или слабый, проводится вторая проверка. Более жесткая, иногда травматичная. Магию определяют по косвенным признакам.

У мага с огненным даром, например, не бывает ожогов даже в самых сильных пожарах. Поэтому при второй проверке дара немного прижигают кожу и смотрят: покраснела или нет. Легко перестараться и оставить слишком сильный ожог, поэтому для проверки редко выбирают руки или лицо. Старой Ольге, например, огненный дар проверяли на щиколотке, вот Марфа и предложила галоши.

Но мне такой вариант не годится.

– Руку, пожалуйста, – твердо говорю я.

Петр Петрович пожимает плечами – ему все равно – лезет в жаровню клещами, чтобы достать уголек.

Так, надо собраться. Сейчас главное – подставить нужную часть руки и замаскировать утренний ожог новым. Потому что еще неизвестно, докуда дойдет Боровицкий со своей активностью.

– Ольга Николаевна, протяните руку. Будет…

На «немного больно» дверь открывается, и на пороге появляется дежурный. Но не один, а почему-то в компании с его светлостью. Замечаю, что Степанов уже не в полосатой пижаме, а в официальном пиджаке-френче, и, кажется, без охраны. Герасим и Вася в опале? Или светлость просто решил не брать их в полицию?

– Минутку, Михаил Александрович, – говорит Елисей Иванович. – Мы заканчиваем.

Маг клещами вытаскивает из жаровни уголь, тянет ко мне…

– Это обязательно? – сухо уточняет Степанов. – Вот это.

Светлость показывает концом трости на жаровню. Елисей Иванович хмурится, Петр Петрович роняет уголек и бормочет, что нужно проверить, раз уж начали. Из-за плеча у светлости высовывается нервный Славик и подозрительно довольный Боровицкий.

Вот чего это он довольный?

Раздумывать некогда.

– Да, – говорю я, глядя в прозрачные глаза светлости. – Обязательно.

И сгребаю угли с жаровни в кулак.

Глава 18

Степанов закрывает дверь перед носом у Славика и Боровицкого и складывает руки на груди, наблюдая, как я высыпаю угли обратно в жаровню. Стискиваю зубы, чтобы не зашипеть от боли, но слезы все равно наворачиваются на глаза.

– У вас нет дара огня, – констатирует Петр Петрович, проверив мою ладонь. – Только воды. Где подписать?

Опускаю глаза, рассматривая отличные, свежие ожоги. Первая или вторая степень, не больше, но то, что осталось от «фаер-шоу», надежно перекрыто.

Светлость смотрит на мою руку с обычным для него доброжелательным любопытством:

– Ольга Николаевна, вы меня удивляете, – мягко говорит он. – Елисей Иванович, прошу прощения, что помешал. Я подожду в коридоре.

Дежурный смущенно разводит руками: выяснятся, что Степанова пригласили на допрос по поводу взрыва, но немного не рассчитали время. Не думали, что Петр Петрович затянет с проверкой моего дара.

Дежурный не осмелился отказать светлости, когда тот попросил отвести его к Елисею Ивановичу. И потащил его сюда вместо того, чтобы просто сказать: начальник занят, подождите, вас пригласят.

В какой момент за ним увязались Славик и Боровицкий, не понял никто.

– Не отделение, а проходной двор! – кипятится Елисей Иванович. – Васильев, выгони этих щен… молодых людей, а Михаил Александрович пускай подождет.

Дежурный исчезает, а начальник полиции вдруг поворачивается ко мне:

– А ведь он прав насчет вас, Ольга Николаевна, – где-то в бороде мелькает улыбка. – Вы и меня удивляете. Но хотел бы я знать, почему дар воды не сработал в церкви? Не хватило силы, чтобы дотянуть до источника?

Пожимаю плечами: вполне возможно, у старой Ольги что-то и сработало. Или нет. Гадать об этом бессмысленно.

Пока я жду, где подписать, а Елисей Иванович отчитывает сотрудника, Петр Петрович протягивает руку к жаровне, и, охладив уголь с помощью дара – маги огня могут буквально высасывать из него жар – ссыпает его в бумажный кулек. Потом быстро собирает остальное, ставит подпись у Елисея Ивановича в протоколе и бодренько направляется к выходу.

Так, минуточку! Этот маг мне еще нужен! Я же хотела спросить про Славика и родителей, а не только получать ожоги и моральные убытки.

– Петр Петрович, стойте! А я могу кое-что уточнить?..

– Нет! – рявкает маг. – Я спешу!

Спешит он, зараза! Ладно, посмотрим, Горячий Ключ маленький. Мрачно наблюдаю, как маг закрывает за собой дверь, и снова оборачиваюсь к Елисею Ивановичу. Подписываю и отдаю в руки, получая взамен очередное почти отеческое напутствие. На тему, что мне надо быть осторожнее.

Особенно сейчас, когда в городе в городе орудуют террористы с бомбами и Боровицкий с доносами.

Мы с Елисеем Ивановичем выходим из кабинета вдвоем – и тут же натыкаемся на Степанова. Тот стоит, прислонившись спиной к стене, и листает газету.

– Еще минуту, Михаил Александрович, и я позову вас. Прошу прощения за накладку, но мне пришлось бросить почти всех свободных сотрудников на расследование теракта.

– Что вы, ничего страшного. Ольга Николаевна, позвольте посмотреть вашу руку.

Да пожалуйста, чего нет-то? Протягиваю руку.

Прикосновения светлости очень легкие, на губах улыбка. Он избегает касаться обожженной кожи, держит только запястье. Всматривается. Знать бы еще, во что.

Смотреть на его руки в разы интереснее: пигментные пятна на пальцах, поперечные белые полосы на ногтях. Болезнь? В памяти что-то мелькает, но я никак не могу это нащупать. Никак не пойму даже, какой это мир – старый или вот этот. Но что-то ведь было про эти пятна, про ногти, больные ноги… не помню.

Полюбовавшись моими ожогами, светлость констатирует:

– Пожалуй, так и вправду надежнее. «Где спрятать лист? В лесу».

Я знаю, что это Честертон, и дальше там будет про гору трупов. Но светлость не спешит цитировать дальше – отпускает мою руку и берет трость.

– Ольга Николаевна, я сейчас имел сомнительное удовольствие столкнуться с младшим Боровицким. Никита Ефимович пришел узнать, рассмотрено ли его заявление насчет вас. У меня сложилось впечатление, что вам лучше поднять все договоренности о помолвке и еще раз внимательно все изучить. Там могут быть какие-то специфические условия насчет расторжения помолвки. Возможно, штрафы.

Звучит логично: жених явно суетится не просто так. И очень любопытно, как же Степанов столкнулся с Боровицким и Славиком.

Но я не успеваю задать вопрос: из кабинета высовывается Елисей Иванович.

– Идемте, Михаил Александрович. А вас, Ольга Николаевна, я больше не задерживаю. Спасибо за сотрудничество!

Глава 19

Определенно, светлости не судьба попасть сегодня на допрос: я слышу, как у Елисея Ивановича звонит телефон в кабинете. Начальник полиции, извинившись, прикрывает дверь и, очевидно, идет к аппарату. Потом снова появляется и просит Степанова еще немного подождать в коридоре.

Светлость прислоняется спиной к стене – с таким видом, словно его совершенно не огорчает бесцельное ожидание в коридоре, и он, может, специально приехал из Петербурга, чтобы дать показания насчет восемнадцатого покушения на свою жизнь.

Кстати, насчет покушений…

– Ваша светлость?

– Да, Ольга Николаевна?

– А которое покушение на вас было с мышьяком? Мне просто любопытно. Симптомы немного похожи на отравление солями тяжелых металлов, я как раз…

Прикусываю язык, чтобы не сказать «смотрела документалку про смерть Наполеона». Вообще, это было довольно давно. Сейчас, говорят, теорию про отравление мышьяком ставят под сомнение, но документалка все равно осталась в памяти. Я не врач, чтобы ставить диагнозы, но выглядит очень похоже.

Секундная растерянность на лице Степанова сменяется невеселой улыбкой. А потом он жестом просит подойти поближе и поворачивает свободную руку ладонью вверх:

– Вы про это? – светлость демонстрирует пигментные пятна и белые линии на ногтях. – Врачи считают, что и это, и некоторые другие проблемы, не будем о них, это реакция организма на проблемы с даром. После пятнадцатого покушения. Но, знаете, действительно очень похоже на хроническое отравление мышьяком. Я сам в первую очередь именно это и заподозрил. Но ни один анализ мышьяк не показывает. Предупреждая вопросы: разные больницы и разные врачи. Над моей паранойей уже охрана смеется.

Интересно, про охрану это правда или светлость изволит шутить? А то мне уже слегка захотелось стукнуть Герасима с Васей. Так, превентивно. Но там, конечно, такие амбалы, что дотягиваться до морды только в прыжке.

– Ольга Николаевна, все в порядке, – мягко улыбается Степанов. – Это небольшая цена за то, чтобы продолжать жить и работать. Мне еще повезло: министр просвещения после того случая пересел в инвалидное кресло.

Там явно была какая-то громкая история, но светлость не хочет вдаваться в подробности. Считает, видимо, что по верхам я и так должна знать. В памяти действительно всплывает какая-то информация про крупный теракт, устроенный народовольцами пару лет назад, но старая Ольга про это почти не знает.

По-хорошему, мне стоит засесть в библиотеку и просмотреть подшивку газет хотя бы за последние лет пять. Тем более, что я все равно пойду туда, чтобы подобрать литературу про магический дар, права и обязанности главы рода. А еще надо как-то разобраться с применением дара. Молодых магов обучают в гимназиях, но кто же возьмет меня туда в двадцать лет. Придется искать учителей.

– Кажется, ваш жених, – тихо говорит светлость, показывая направление тростью.

Точно: я слышу голос Боровицкого, высокий и недовольный. Откуда-то из-за стены. Интересно, что это там за комната? И что, он собирается до последнего ждать в полицейском участке, пока меня не посадят?

Пару секунд раздумий, и я кивком прощаюсь со Степановым и иду в сторону выхода. Туда, где вход через проходную, и за решеткой сидит дежурный. Но не ухожу, а поворачиваю в небольшой закуток. Там мелькает спина Боровицкого – бывший жених заходит в какую-то комнату и закрывает за собой дверь.

– Женская уборная дальше, – предупреждает дежурный.

– Спасибо, – киваю я, но вместо того, чтобы уйти, наклоняюсь и делаю вид, что вытряхиваю случайно попавший в туфли камешек.

Пока я стояла у кабинета начальника полиции и разговаривала со светлостью, никого ничего не волновало. Но сейчас очевидно, что никто не позволит бродить по полицейскому участку, как мне вздумается. Но надо потянуть время и подслушать хотя бы пару фраз.

Планировка, конечно, у здания любопытная, а акустика так вообще выше всяких похвал. Когда мы со светлостью стояли у кабинета начальника полиции, то ничего оттуда не слышали, хотя я точно знаю, что Елисей Иванович разговаривал по телефону. А вот из туалета для посетителей все слышно просто отлично. И я не исключаю, что это может быть сделано специально.

– Никогда не видел, чтобы у мага было два дара! – возмущается бывший жених. – Говорят, подобное случается раз в столетие.

– У Ольги только вода, – в голосе Славика читается откровенная зависть. – Да и Петр Петрович подтвердил…

– И что с того? Он уже десять лет как в маразме. Я своими глазами видел, как она голыми руками хватала раскаленные угли!

Слышу, как Боровицкий принимается рассуждать, что меня явно отмазывает «этот сволочной столичный чиновник». Или я ему нравлюсь, или он чувствует себя обязанным мне за спасение шкуры, но факт остается фактом: стоит Степанову появиться в отделении, все сразу же забывают, как я вызываю зеленый огонь и хватаюсь за угольки, и начинают в голос твердить, что я не владею огненным даром.

Ну все, я слышала достаточно. Еще чуть-чуть, и дежурный придет возмущаться, что я застряла у мужского туалета. Пора и честь знать.

Славика решаю не дожидаться. Думаю, он и сам доберется до дома. А если я столкнусь сейчас с женишком, еще неизвестно, к чему это приведет.

Забавно, Боровицкий уверен, что у меня открылось целых два дара: водный и огненный. А вот служка Прохор считает, что я – упыриха.

Главное, чтобы эти двое теперь не встретились и не додумались обменяться впечатлениями!

Глава 20

Дома на кухне я успокаиваю Марфу насчет дара и говорю, что Славик вернется чуть позже – он-де занят с Боровицким. О том, что заняты они, собственно, тем, что сплетничают в туалете, перемывая кости мне и Степанову, решаю не уточнять.

– Хороший парень этот Никита, – вздыхает Марфуша, изучая мои свежие волдыри. – Вот почему ты не хочешь за него замуж?

– А с чего я должна хотеть замуж за агрессивного идиота, который чуть что бежит жаловаться?

Марфа наливает мне свежего чаю и снова вздыхает. Боровицкий, по ее мнению, хорошая партия, а мне нужно смирить внезапно прорезавшийся маменькин характер и согласиться.

– И попасть в его род? Ну уж нет! Кстати, Марфуша, а где документы насчет помолвки? Почему-то я не нашла их у себя в комнате.

Это правда: я все там изучила в первую же ночь. Из документов были только личные Ольгины и некоторые банковские, все. Ничего про помолвку не было, я бы такое точно не пропустила.

– Дык у Реметова, где же еще, – удивляется Марфа. – Ты же не порвешь, так потеряешь, Оленька.

Ну что за дурь? Смысл рвать документ, если я знаю, что второй экземпляр лежит у Боровицких, а третий – у нотариуса, удостоверившего наши договоренности? Прекрасно помню этот эпический поход! Мне, то есть Ольге, четырнадцать, Боровицкому тринадцать, и на его покрытом юношескими прыщами лице написано, где он видел женитьбу на навязанной невесте ради каких-то там денежных интересов рода. И это еще было до того, как выяснилось, что у Ольги нет дара! Со временем взаимная неприязнь только усугублялась. Маг огня и девчонка без дара – Боровицкий, кажется, считал это мезальянсом.

Правда, что-то я не заметила, что он сильно возлюбил меня после того, как я оказалась магом.

– Оленька, а зачем тебе эти бумаги? Что ты хочешь с ними делать?

– Ну, во-первых, мои документы должны лежать у меня. Во-вторых, я хочу посмотреть условия помолвки. Их светлость Михаил Александрович Степанов изволили посоветовать…

Марфуша честно пытается вспомнить какие-нибудь условия насчет штрафов или еще чего, но увы. Припоминает только ворчание княгини про то, что эти Боровицкие совсем зарвались, но делать нечего – она должна обеспечить дочери лучшую судьбу.

А дальше кормилица вдруг выдает внезапное предупреждение насчет светлости. Мне, видите ли, стоит держаться от него подальше, потому что он – внимание! – Синяя Борода. То есть вдовец, три с половиной мертвых жены.

А с половиной, собственно, потому, что не совсем ясно, стоит ли относить к жертвам Степанова женщину, которую казнили за государственную измену спустя полгода после развода со светлостью.

– Марфуша, я ни за что не поверю, что это ты придумала считать количество его жен не целым числом. Откуда сведения?

Выясняется, что пока мы были в полиции, Марфа тоже времени не теряла. Она помчалась расспрашивать насчет светлости более осведомленных подружек: Надежду с почты и Евдокию из библиотеки.

Первая жена Степанова, рассказывает кормилица, оказалась иностранной шпионкой, а остальные погибали во время покушений на светлость.

– То есть желающие все равно находились?

Марфуша отвечает, что да. Степанов – князь не по крови, а по пожалованию, но чин и должность все равно привлекают к нему всяческих бесприданниц и старых дев. Из тех, кто готовы выскочить замуж хоть за кого.

После смерти четвертой жены Степанов, говорят, заявил императору, что больше не собирается ни на ком жениться, потому как задолбался хоронить близких. И попал за это в опалу, потому что не для того государь раздает дворянство, чтобы эти люди потом умирали, не оставив наследников.

Потом император оттаял, а Степанов начал болеть и окончательно вышел из списка ликвидных женихов. По крайней мере, в глазах Марфуши. Она-то насмотрелась, как мается княгиня с тремя детьми и без мужа!

Хотя со светлостью, конечно, непонятно, кто умрет раньше – он или жена. В любом случае, не самый удачный кандидат.

А вот Боровицкий – другое дело!

– Марфуша, я не воспринимаю светлость как объект для воздыханий. Боровицкого – тем более, но он хотя бы мой официальный жених. Кстати, а ты не слышала…

Я пытаюсь разузнать еще и насчет болезни, но выясняется, что Марфу волновали исключительно свадьбы и другие амурные дела.

Но уходить к себе не хочется: мы очень мило беседуем. Сейчас самое удачное время расспросить кормилицу и о других вещах:

– Марфа, а расскажи, почему княгиня, то есть мама, выбрала Реметовых? Ну, то есть, вокруг же полно дворян. А тут сначала один, потом другой. У нее же были какие-то критерии?

Я имею в виду, должна же быть какая-то причина, по которой она выбрала моего отца – без дара и без денег. Только потому, что он согласился вступить в ее род? Или были еще причины?

И получаю ответ: Реметовы – это побочная ветвь Шереметевых, одного из богатейших и знатнейших родов в Российской Империи. Основатель рода – один из шереметьевских бастардов. Было время, когда незаконнорожденным детям давали «обрезанную» фамилию, и с Реметовыми как раз так и вышло. Княгиня посчитала неплохим вариантом добавить к своему роду кровь Шереметевых.

– А может, посмотрим семейные фотоальбомы?

– Сейчас, Оленька, – вскакивает Марфуша.

Я убираю со стола, и кормилица приносит толстый альбом в кожаном переплете. Листаю фотографии. Почти на всех снимках княгиня, с детьми, с друзьями или одна. Отца мало, и обычно он хмурится. На поздних фотографиях вместо него появляется Борис Реметов.

Я беру в руки очередную фотографию: отец, княгиня, я, Славик и две мои сестрички. Нехорошо, конечно, что они в интернате. Я обязательно заберу их, как немного освоюсь.

Марфа щебечет, что вот, стоило пробудиться дару, так у меня и появился интерес к роду. Хотя бы за это стоит благодарить покушавшихся на светлость заговорщиков!

О да. Я вовсе не против найти их и хорошенько поблагодарить. А потом догнать и поблагодарить еще раз.

– Скажи-ка, Марфуша, а что это за мужчина в рясе? Вот тут, рядом с княгиней?

Глава 21

– Так это духовник княгини, отец Михаил, – всплескивает руками Марфуша. – Я думала, ты его помнишь, Оленька. Ты же уже большая была!

Упс. Неудобно получилось.

– Марфа, ты же знаешь, в последнее время у меня проблемы с памятью. Расскажи лучше ты.

Кормилица хмурится, но рассказывает, что отец Михаил был не просто духовником, но еще и одним из немногих близких друзей княгини. Он специально перевелся из Екатеринодара, чтобы поддержать княгиню после гибели супруга – и погиб, сорвавшись со скалы Петушок спустя неделю после ее смерти.

– Отец Михаил очень переживал за твою маму, княгиню, – продолжает Марфа. – Она с ним постоянно советовалась.

После рассказов кормилицы мне удается найти и свои воспоминания. Обрывочные: добрая улыбка толстого батюшки и подарки на праздники. Княгиня редко приглашала его домой, предпочитая встречаться в церкви. Да и вообще, не в ее правилах было принимать гостей при детях: стоило кому-то появиться в усадьбе, она тут же вызывала Марфушу. Кормилица брала в охапку детей и отправлялась на прогулку.

– Враги, Оленька? – удивляется Марфа. – Да откуда? Отца Михаила все любили.

«Его все любили».

Хороший, добрый человек, никому не отказывал в помощи, совсем как отец Гавриил. Помогал нищим и беспризорным, собирал бездомных собак и кошек по всему Горячему Ключу, кормил и лечил. Пропадал в офицерском госпитале, когда не был занят в церкви. Никому не делал зла.

Вот только зачем-то его сбросили со скалы. В совпадения я не верю. В последнее время их слишком много. Что, если он знал какой-то секрет княгини, и из-за этого его убили? Или он заподозрил неладное насчет ее смерти, решил посоветоваться с кем-то, кого считал своим другом, а этот человек оказался убийцей и решил избавиться от свидетеля?

Та самая скала Петушок тоже находится на одной из фотокарточек – и это отлично, потому что я так до нее и не добралась. Мешают ремонтные работы – городские власти облагораживают источник. Елисей Иванович мрачно подозревает приезд Императора на открытие и требует от подчиненных бросить все силы на ликвидацию революционного кружка.

«Если они решат повторить к приезду Его Величества, никому из нас не сносить головы», – слышала я, пока ждала проверку дара в отделении полиции.

Интересно, поможет ли им рассказ Славика о том, что бомбистов вербуют в гимназии? Надо не забыть расспросить брата, когда вернется. У меня тут хватает хлопот, так что лезть в дело о террористах я не буду, но, если вдруг подвернется какая-нибудь информация, она тут же отправится на стол к Елисею Ивановичу.

– … после смерти отца Михаила его семья вернулась в Екатеринодар, – продолжает рассказывать Марфуша, и я заставляю себя отвлечься от мыслей о бомбистах.

Беру в руки фотографию со скалы Петушок. Она находится рядом с парком, на правом берегу реки Псекупс. Издалека скала немного похожа на петушиный гребень, на вершине – Царская беседка, построенная, говорят, к приезду одного из великих князей. В начале столетия она была разрушена, но теперь восстановлена. Если присмотреться, можно разглядеть в беседке фигуру в пальто и шляпке: это княгиня.

Второе название скалы Петушок – скала Спасения. Насчет него есть примечательная легенда. Говорят, адыги из ближайшего села приводили на эту скалу преступников, приговоренных к смертной казни. Если преступник не разбивался, прыгая со скалы, он мог попробовать подняться наверх по отвесным камням, укрыться в пещере и сбежать под покровом ночи. Адыги в таком случае уже его не преследовали, и считалось, что казнь заменили изгнанием.

Размером скала примерно с девятиэтажный дом, упасть – костей не соберешь. Думаю, шансы выжить были у магов с воздушным даром, или, реже, с даром камня или воды. Но ведь надо еще успеть его применить.

Сдается мне, отца Михаила могли заманить сюда на прогулку. Не похоже, что его просто толкнули в спину. Скорее всего, заставили залезть на камни – как делают смельчаки и любители красивых кадров – а потом спрыгнуть с «петушиного гребня» под угрозой оружия.

– Марфа, а ты не помнишь, какой дар был у отца Михаила?

– Дык никакого, батюшка не был магом, – отвечает кормилица. – Оленька, если тебе интересно про отца Михаила, спроси у Евдокии Никитичны. Она с ним хорошо общалась, а с отцом Гавриилом – не очень. У матушки Феклы-то норов крутой.

– Это твоя подружка из библиотеки? Марфуша, а может, сходишь со мной? Мне очень пригодятся твои библиотечные связи! Я хочу посидеть, почитать газеты и поискать литературу про вступление в права рода и про дар воды, ну заодно и спрошу про отца Михаила.

Кормилица расплывается в улыбке. Конечно, она никогда не против навестить подругу – а заодно и предупредить ее, что следующую неделю я буду ходить в эту библиотеку как на работу. Слишком много всего нужно изучить.

Визуалы. Скала Петушок

А вот скала Петушок:

1. Вид на скалу, фото с проекта Wikimedia

2. Вид со скалы, фото Самтенко М.Г.

Глава 22

Раз пошли на дело, выпить захотелось…

«На деле», конечно же, я – в комнате Реметова. Два дня караулила, когда он уберется подальше, и наконец успех: к пяти часам вечера дядюшка уехал к друзьям. Я выждала час, чтобы убедиться, что он не вернется внезапно, и полезла. Через окно, конечно же, потому что кабинет на замке, а вот окна летом почти не закрываются. Нужно только сдвинуть сетку от насекомых.

Так что я выхожу из усадьбы, нахожу нужное окно и лезу вверх, цепляясь сначала за бревна, потом за подоконник. Первый этаж, можно бы и так подтянуться, но физическая форма пока еще оставлять желать лучшего. Хотя я и стараюсь, бегаю вокруг усадьбы, нервируя Славика, ну и прочее – по мелочи, с учетом ожогов.

Тут, кстати, везет – ожоги оказались не такими серьезными, за неделю после проверки дара почти все зажило. Кроме пары особо противных мест, где я, судя по пузырям, поймала вторую степень. Но и там состояние уже лучше, скоро совсем затянется.

Надо сказать, за неделю в библиотеке я более-менее подтянула историю – хотя бы до того уровня, чтобы ориентироваться в местных реалиях лучше Ольги. Плюс изучила многое насчет родовой магии – только для того, чтобы убедиться, что учиться магии по учебникам все равно что учить по учебникам айкидо. Нужен наставник. Я тут присмотрела парочку репетиторов в гимназии, но пока даже не начинала с ними договариваться – хотела сначала закончить с библиотекой.

В ближайшей перспективе еще маячит поездка в Пятигорск. Я уже отправила туда телеграмму с запросом на подтверждение дара и получила ответ, что могу ехать. Там меня внесут во все геральдические документы как единственную представительницу рода Черкасских с магическим даром. Еще немного бюрократических процедур – и я стану главой рода. Увы, проделать все в один день не получится, придется ехать еще раз.

Но перед этим я хочу добыть документы насчет помолвки. С нотариусом не вышло – он уехал в Крым и вернется только через пару недель. Так что приходится красть мои собственные документы у Реметова.

Зацепившись за подоконник, подтягиваюсь и встаю в полный рост. Отодвигаю занавеску от мух, шагаю в кабинет и спрыгиваю на пол. Осматриваюсь. Надо сказать, у Реметова все гораздо ухоженнее, чем было у Ольги.

Так, что тут у нас? Стол, шкаф, стеллаж с книгами, секретер? Надо посмотреть, благо ключ очень удачно торчит в замке.

Открываю секретер. Так и есть: стопка документов. Документы Реметова, свидетельство о рождении Славика, счета, квитанции – все вперемешку. Перебираю их, стараясь не нарушать порядок, и наконец нахожу соглашение о помолвке. Длинное, несколько листов. Осторожно вытаскиваю, сворачиваю в трубочку, чтобы не помять, закрываю секретер и лезу обратно. Отодвигаю шторку, вылезаю на подоконник, опускаю ногу, прикидывая, как бы половчее спрыгнуть и…

– А ну стоять! Воры! Воры!

Зараза! В соседнем окне мелькает физиономия Славика. Все же заметил! Чья там, интересно, комната, точно не его!

Спрыгиваю на землю. Славик зачем-то тоже вылезает из окна и бросается за мной. А еще он вопит про воров, и я не сразу понимаю, что он, кажется, меня еще не признал. Точно, я же переоделась в штаны с рубашкой, чтобы удобнее было лазать по чужим окнам. Еще и платок на голове. Ну не знаю, как по мне, маскировка довольно скверная!

Бегу по саду, перепрыгиваю через кусты и грядки. И, конечно, во время этой дурацкой погони у меня в голове вертится тема из «Шоу Бенни Хилла», перемежаясь редкими вставками из «Деревни дураков». Особенно когда я с лету перескакиваю компостную яму… а брат оступается и падает туда с воплем.

Яма неглубокая, но я невольно останавливаюсь, чтобы посмотреть, как он там. Живой или нет? Зря волновалась: Славик уже лезет обратно. И, конечно, вблизи меня может не узнать только слепой.

– Ольга, так это ты?! – возмущается брат.

Протягиваю ему свободную руку и помогаю встать на ноги.

– Я, кто же еще. А что, не похожа? Просто ты мало общаешься с любимой старшей сестрой.

Брат бурчит, что да, не похожа. С того самого дня, как сбежала из дома. Лицо то же самое, если не в синяках, а осанка, походка, манера держаться – другие. А тут еще и одежда другая, вот он подумал, что воры.

– Что ты там искала? Я немедленно расскажу отцу!..

– Я только забрала свои документы, Славик. Хочу, чтобы они лежали у меня. Это не криминально.

Брательник смотрит с подозрением: не верит. Думает, что я вру, и что мне явно надо было что-то еще. Вот что? Подсыпать Реметову крысиного яда, что ли? Да на кой он мне сдался. После фиаско с ремнем он вообще меня избегает.

– Отец разберется, – бросает брательник и гордо отворачивается.

Видимо, чтобы гордо удалиться и не менее гордо наябедничать на меня Реметову. Что, конечно же, сразу осложнит наши и без того не простые отношения.

Ладно, сам напросился. Я не хотела прибегать к манипуляциям и к дешевому шантажу, но, видно, придется.

– Ладно, я расскажу. Ты никогда не задумывался, почему у тебя нет родового дара, Славик? – говорю я гордой спине. – У меня вот есть дар. А у тебя, Славик, ничего. Почему?

Сработало. Брательник мигом развернулся и, кажется, совершенно забыл, что хотел куда-то идти. И он конечно же, растерян и деморализован. Уверена, он задумывался насчет дара раз сорок, не меньше. Возможно, в день. Я, конечно же, не эксперт по магии, и неделя в библиотеке как-то не сильно помогла. Люди изучают это годами.

– У меня на это один ответ. Предательство главы нашего рода ударило по всем. Дар у деда-народовольца ослабел после ссылок – так, может, не в ссылках дело? Может, это случилось из-за того, что он забыл, что дворяне получили дар, чтобы защищать Империю? А не чтобы гадить своей стране, убивать императора и верных ему людей?

Славик слушает раскрыв рот. Не представляю, насколько я права, но факт в том, что брат купился на эту версию с потрохами.

Ха. В моем мире вообще нет никаких даров.

Только моя верность не зависит от того, дали мне что-то для этого или нет. Дар? Деньги? Положение? Наплевать. Только ничтожество может оправдать предательство тем, что тебя где-то ущемили.

– Подумай о себе, Славик. Единственный дар, положенный предателю – это мыло и веревка.

– Но я еще ничего не сделал!..

Ага, логика включилась. До брата дошло, что его вообще-то даже в революционный кружок не взяли – сочли бесперспективным.

– Значит, у тебе еще есть шанс все исправить, – вкрадчиво говорю я. – Вернуть себе дар. Доказать, что ты достоин его.

Брат озадачен, это видно невооруженным глазом. Будет забавно, если после этой «воспитательной беседы» он помчится выслеживать революционеров у себя в гимназии. Главное, чтобы он был осторожен и ни на кого не нарвался. Мне совершенно не улыбается получить еще и труп Славика. Бестолковый брат раздражает, но не настолько, чтобы желать ему смерти!

И, конечно, есть небольшой шанс, что я права, и дар у рода Реметовых действительно стал пропадать из-за деда-народовольца. Может, это не просто совпадение. Как знать.

А еще есть вариант, что Славик владеет магией, но сам не знает об этом. Просто Петр Петрович на старости лет выжил из ума и не смог ничего найти. Может, брата и не проверяли как следует. Заподозрили отсутствие дара после фиаско с Ольгой, и, не обнаружив его при первой проверке, тут же бросились подделывать?

– А все-таки, Ольга, зачем ты полезла к отцу?

Ну что за зараза! Я-то надеялась, что Славик об этом забудет! И очень зря, придется, видимо, придумывать убедительное оправдание. Потому что правда ему не понравилась.

– Я искала улики, – мрачно говорю я. – Хотела убедиться, что твой отец не причастен к покушению на его светлость, Михаила Степанова. Просто ты так странно сказал, что он не разрешит тебе давать показания, и я посчитала, что должна убедиться.

Славик заметно успокаивается и ворчит, что я дура, и он вообще не это имел в виду. Отец вообще вне политики, и все эти покушения ему до одного места. Просто Реметов считает, что никчемному сынку с его фальшивым даром нельзя высовываться. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь решил к нему присмотреться.

– Это тебе уже что угодно можно, – завистливо вздыхает Славик.

Ну, ясно. Есть дар – значит, можно. Нет – нельзя, будь бесправным и не высовывайся, как старая Ольга. Неудивительно, что с такой позицией он примкнул к Боровицкому.

– Значит так, Славик. Я не нашла никаких улик, так что рекомендую тебе молчать и не рассказывать про это Реметову. А документы, что я забрала, и без того мои и должны лежать у меня. Вот, видишь? Я не взяла ничего лишнего, тут только насчет помолвки.

Перебираю листы перед носом у Славика и понимаю, что у нижнего, кажется, бумага не того оттенка. Все-таки прихватила чужое, надо будет вернуть. Брат, к счастью, не обращает на это внимания. Ему достаточно, что на верхнем листе написано про помолвку – и без того физиономия скривилась. Забавно даже, что он полностью разделяет наше с Боровицким негативное отношение к возможной свадьбе.

Рассматриваю «добычу» у себя в комнате. Так и есть: тут нотариальное соглашение о помолвке и письмо на имя Реметова. Но не Бориса, а Николая, Ольгиного отца. Так, а от кого? Граф Шереметьев?

Очень любопытно.

Глава 23

Первым делом бросаюсь читать письмо.

Граф Сергей Дмитриевич Шереметев пишет моему отцу, Николаю Реметову, по поводу его свадьбы с княгиней Черкасской. Если убрать словесные кружева, всякие «голубчик» и «милейший», получается примерно так: ты, Николай Григорьевич, что-то совсем оборзел, уведя богатую невесту из-под носа у рода Шереметевых. Рассчитываешь на ее деньги, собака? Отлично, тогда на деньги Шереметевых не рассчитывай, и весь отписанный Реметовым моими предками пансион мы сворачиваем. Потому что нечего вести себя так недружелюбно и кружить голову даме, которая уже сговорена с Шереметевским наследником, обещая ей вступить в ее род и заключить брачный контракт – безо всяких условий, только на неземной любви. Вот пусть княгиня Черкасская тебя и обеспечивает, и брата твоего тоже, а мы денег давать больше не будем. И напоследок: целуем, шлем на свадьбу скатерть и самовар. Последний, собака, самовар.

Соглашение о помолвке гораздо интереснее. Хотя бы потому, что оно на трех листах под одной скрепкой!

Лист первый, собственно, соглашение: по достижении двадцати одного года княжна Ольга Черкасская обязуется вступить в брачный союз с графом Никитой Боровицким, с нее богатое приданое – шестизначная цифра! – а он вступает в ее род и становится Боровицким-Черкасским. Ольге четырнадцать, Боровицкому тринадцать. Соглашение датировано тысяча девятьсот тридцать вторым годом, подписано главой рода Боровицких и княгиней Черкасской. Составлено просто и лаконично, в духе «у вас – товар, у нас – купец».

Лист второй, соглашение о расторжении помолвки. Датировано тысяча девятьсот тридцать четвертым годом, с нашей стороны подписано графом Реметовым. Ольге шестнадцать. Вспоминаю, что в этот самый год погибла княгиня, и еще выяснилось, что у Ольги нет дара. Очевидно, Боровицкие решили, что шестизначная цифра приданого – это хорошо, но женить сына на девушке без дара, да еще и с условием, что он уходит в ее род, они не готовы.

Лист третий, новое соглашение о помолвке. Датировано прошлым, тысяча девятьсот тридцать седьмым годом. Подписывает княжна Ольга Черкасская с согласия опекуна, Бориса Реметова, со стороны Боровицких подписывает Никита с согласия отца как главы рода. Текста стало больше в два раза: Боровицкие добавили условие, что, если соглашение расторгается по инициативе невесты, она выплачивает гигантские отступные. Такие же отступные выплачиваются и в том случае, если помолвка срывается из-за противозаконных или порочащих действий со стороны невесты. Если что-то подобное натворил жених, то он, разумеется, никаких компенсаций не платит, и помолвка расторгается безо всяких условий. То же самое происходит, если он передумал.

Условия не назвать иначе чем грабительскими, но Ольга согласилась. Конечно же, согласилась. Реметов несколько лет пытался сосватать ее еще кому-то, и все безуспешно. Я смутно припоминаю, что повторное соглашение заключили из-за того, что Боровицкие наделали карточных долгов.

Вот только я что-то не вижу в новой редакции соглашения условий о том, что Никита Боровицкий уходит в род Черкасских. Хотя это обсуждалось.

Обсуждалось же, правда?

Ольга, Боровицкие согласились возобновить нашу старую помолвку, Ольга, это твой шанс выйти замуж, да, с парой дополнительных условий, ну и что, Ольга, соглашайся, подписывай вот тут, Ольга, Ольга…

Я вскакиваю с постели, но тут же сажусь обратно. Боровицкий и Реметов просто запудрили Оле мозги, подсунув на подпись новое соглашение. На словах это преподносилось как возобновление старых договоренностей с парой дополнительных условий, но юридически-то это был совершенно другой документ!

Правда всплыла совсем недавно. Плохо помню, как это было, события в памяти затуманены чувствами: боль, обида, разочарование, крушение всех надежд. Кажется, Боровицкий сболтнул что-то во время очередной стычки – они с друзьями и Славиком любили травить тихую, безответную невесту – и Ольга решила уточнить. Сначала она побежала к Реметову – опекун заявил, что никто и не обещал ей, что Боровицкий войдет в ее род. Она, мол, сама себе это придумала, а он просто не стал разубеждать. Нотариус подтвердил условия, сказал, что расторгать помолвку через суд – бесперспективно, и отругал ее за невнимательность.

И тогда Ольга сбежала из дома. Сначала пряталась в церкви, потом случился пожар, и в ее теле оказалась я.

И мне очень, очень хочется побеседовать с Реметовым и нотариусом.

Вот только сейчас лучше всего не рубить шашкой, а затаиться, подтвердить дар, возглавить род и только после этого думать, что делать с помолвкой. В идеале – чтобы Боровицкий сам захотел ее расторгнуть. Бесплатно, потому что деньги мне еще понадобятся.

Так что я просто ужинаю, читаю перед сном про водный дар, потом еще немного читаю про мышьяк и ложусь спать.

А утро начинается с визита полицейского:

– Ольга Николаевна, Елисей Иванович просит срочно явиться к нему в отделение! – объявляет усатый посыльный, когда Марфа приводит его на кухню.

Я откладываю оладушек:

– Хорошо. А в чем, собственно, проблема? И что, нельзя позвонить?

На самом деле я уже поняла, что Елисей Иванович не любитель вызывать к себе на допросы по телефону. Видимо, опасается, что после звонка все подозреваемые разбегутся. Так что он предпочитает отправить посыльного, который не только передаст сообщение, но и доставит адресата в полицию.

В ответ на мои вопросы посыльный неожиданно улыбается в усы:

– Ольга Николаевна, все как обычно. На вас опять поступила жалоба.

Глава 24

Начальник полиции встречает меня за столом. В отличие от посыльного, Елисей Иванович серьезен. Вот очень старательно серьезен! Даже усы почти не шевелятся от улыбки.

– Пожалуйста, только не говорите, что это опять Боровицкий! Сил моих больше нет!

– Ольга Николаевна, на вас не жаловались целую неделю, и я уже начал подозревать неладное. Еще чуть-чуть, и поехал бы проверять, все ли с вами в порядке. – полицейский кивает мне на соседний стул. –Ну а если серьезно, то у меня в последнее время складывается впечатление, что я тут работаю не на Российскую Империю и на население Горячего Ключа, а персонально на род Боровицких.

– И не говорите, – вздыхаю я. – Кстати, а я рассказывала, с чего они вообще ко мне прицепились? Честно, мне не хотелось ябедничать, но…

Но придется немного побыть Славиком, да. Самую малость.

Елисей Иванович заинтригован, и я рассказываю про подставу с помолвкой со стороны Реметова и Боровицкого, про конские отступные и то, что «дорогому женишку» я не мила, и он, очевидно, считает, что если меня посадить, то можно остаться свободным и при деньгах. Единственное, я пока не заметила, чтобы это как-то поддерживал старый граф Боровицкий – вся инициатива пока от Никитушки. Но отец ничего и не пресекает, значит, его устраивают оба расклада.

– Теперь понятно, почему нотариус так спешно собрался в отпуск, – замечает Елисей Иванович. – Но вы тоже могли быть внимательнее, Ольга Николаевна.

Развожу руками: откуда Ольге разбираться в таких делах? Она не юрист, и ей легко заговорили зубы. Насколько я помню, она даже не заподозрила неладное, поверив словам Реметова о том, что они всего лишь «возобновляют» старое соглашение. А нотариус, кстати, сидел и кивал!

– Мы страшно поссорились с дядей, я даже уходила из дома. А Боровицкий теперь не знает, что и придумать, чтобы отделаться от меня.

Кажется, это он после купания в фонтане понял, что я не буду такой безропотной и покорной, как раньше. Раньше он по следователям не бегал! Хотя Ольга раньше и не давала повода себя посадить – видимо, такой вариант не приходил ему в голову. Как и вариант подставить меня – к счастью.

– Забыла спросить, а что он придумал на этот раз?

– О! Ольга Николаевна, тут целая поэма!

Елисей Иванович протягивает руку к стопке бумаг, достает оттуда листочек и с выражением зачитывает, что княжна Ольга Черкасская – не та, за кого себя выдает!

Всем известно, что Ольга Николаевна – кроткое, доброе, милое создание, по прихоти судьбы не одаренное магическими способностями. Вот только в последнее время она ведет себя нетипично: дерзит, огрызается, поднимает руку на своего жениха, угрожает ему направо и налево. Обзавелась где-то магическими дарами…

– …так и пишет: дарами, – отмечает Елисей Иванович. – Во множественном числе.

Обзавелась где-то магическими дарами и пытается войти в доверие к приезжим столичным чиновникам, чтобы создать себе прикрытие. В то время как друзья и родственники отмечают, что от прежней Ольги у нее осталось только лицо. И то лишь когда без фингалов. Походка, манера держаться и все остальное у нее как у совсем другого человека.

– Скотина! – в порыве чувств я вскакиваю с места, но тут же сажусь обратно. – Ну попадись он мне, сволочь!

Славик! У меня просто нет слов! Он не сказал Реметову, что я лазала к нему в комнату, но явно поделился наблюдениями с дружком Боровицким! Тот вдохновился и побежал строчить жалобу!

– В связи с этим Никита Иванович Боровицкий изволит предположить, что вы и не Ольга Черкасская вовсе, а совсем другая девушка, – улыбается в бороду Елисей Иванович. – Так как же, Ольга Николаевна, другая, если я вас с детства знаю? Вы же еще с моей старшей дочкой по разным углам наказанные стояли. Помните, кстати, за что?

Нет, все-таки начальник полиции у нас молодец. С профессиональной точки зрения, конечно. Только мне сейчас главное не запутаться в Ольгиных воспоминаниях. Я помню его дочку – мы много общались, пока не умер мой отец, Николай Реметов-Черкасский. Потом и горе, и новые хлопоты с новорожденными близняшками, а несколько лет назад бывшая подруга и вовсе уехала учиться в гимназию в Царском селе.

– С Варей, что ли? А вы про какой раз, про тот, когда я ругала ее стихи и получила матрешкой по голове? Или про тот, когда мы лазали в крепость Псыфабэ, ну, то есть тогда мы еще не знали, что это не крепость, а просто старый водный резервуар…

– Достаточно! – смеется Елисей Иванович. – Ольга Николаевна, я ни секунды не сомневался, что это действительно вы, а не какая-то девица, которая заняла ваше место, когда вы сбежали. «Чтобы уклониться от помолвки». Я еще гадал, для чего он это написал. Очевидно, чтобы потребовать деньги с ваших счетов.

– Спасибо, что он не решил, что я себя убила! В смысле, старую себя. Ольгу. А еще я приятно удивлена, что он не поддерживает версию церковного служки Прохора, что я – упыриха.

– Нисколько не удивлюсь, если именно так и будет в следующий раз. Как видите, с каждым разом его обвинения становятся все абсурднее.

О да. Тут Елисей Иванович прав, но не Боровицкого в этом вина. Он-то честно бежит в полицию с тем, что видит!

– Ольга Николаевна, я прошу вас отнестись к этому бреду серьезно, – вздыхает полицейский. – Я рекомендую вам как можно быстрее съездить и подтвердить дар в Гербовой палате. Желательно, сегодня же. До Екатеринодара меньше пятидесяти километров…

– Спасибо, постараюсь выехать сегодня. Я бы и раньше съездила, но документы моего рода в Пятигорске, – с сожалением говорю я. – Там была старая усадьба княгини, после замужества и переезда не стала возиться с пересылкой дел в Екатеринодар.

Собственно, я сама разобралась в этих нюансах совсем недавно. В памяти осталось, что все дела рода у нас проходят в Пятигорске, и я до последнего даже не задумывалась, почему, если Екатеринодар ближе. Но мне мотаться в Пятигорск неудобно, так что нужно бы все-таки передать. Разумеется, после того, как я вступлю в права.

Елисей Иванович кивает и говорит, что будет отлично, если я выеду сегодня, переночую в поезде и привезу сюда документы, подтверждающие у меня дар. Это заткнет рот Боровицким, потому что никакие проходимки и самозванки не смогут подтвердить дар в Гербовой палате, и это всем известно. Кроме, очевидно, моего недостаточно осведомленного о таких нюансах жениха.

А до этого времени Елисей Иванович положит жалобу в дальний угол и будет ждать.

Глава 25

Елисей Иванович прав: нельзя терять времени. Сначала домой, за документами, потом на вокзал. И еще нежелательно показываться Славику, потому что, боюсь, стоит ему узнать, что я уехала в Пятигорск, эта информация тут же попадет к Боровицкому. И кто знает, как он решит ею распорядиться. Мало ли, вдруг в Пятигорске меня будет ждать засада из гопников? Подальше от фонтанов, чтобы не получилось, как в прошлый раз?

Прощаюсь с начальником полиции и бегу на вокзал: уточнять про билеты. Ну что сказать, прямых до Пятигорска нет, есть с пересадкой через Екатеринодар. Но время удачное – через пять часов. Как раз успею доделать дела.

Так что я беру билет в кассе и возвращаюсь домой. Так, теперь главное не встретиться ни со Славиком, ни с Реметовым. А то мне очень хочется наговорить им всякого, могу не сдержаться.

Быстро собираю вещи и захожу к Марфе. К счастью, кормилица дома, вяжет. Мои указания она выслушивает с легкой паникой в глазах:

– Как же, Оленька, это что делается-то?!

– Все в порядке, я вернусь уже послезавтра, – твердо говорю я. – Просто я не хочу лишних ссор, а они обязательно будут, если ты не сделаешь, как я скажу. Так, Марфуша, еще раз: Реметову ты говоришь, как есть, что я поехала в Пятигорск подтверждать дар. Будет спрашивать, брала ли я какие-нибудь документы из его кабинета, говори, что не знаешь. А Славику ты должна сказать, что днем я ходила в полицию, вернулась злая и очень долго и настойчиво спрашивала, когда же он вернется из гимназии, высказывая при этом зловещие неконкретизированные угрозы.

– Какие-какие?

– Можно просто зловещие, Марфуша. В общем, я ходила, злилась, искала ремень, приговаривая, что следующую неделю Славик будет учиться в гимназии стоя. А потом куда-то ушла. И ему, Славику, лучше поужинать в своей комнате и не высовываться, а завтра сразу бежать в гимназию, чтобы не пересечься со мной.

Кормилица осторожно кивает. Вижу, что ей не по душе водить за нос этого болтливого оболтуса, но у меня есть прекрасные аргументы: я говорю, что, во-первых, Славик и вправду нарвался, а, во-вторых, я опасаюсь, что он увяжется за мной в Пятигорск. Мало ли, захочет и свой дар проверить, а то мы же все знаем, как он болезненно относится к его отсутствию. А у меня там куча дел и совсем не до него.

Собрав вещи и наскоро перекусив, я отправляюсь в лечебницу. Надеюсь, за эту неделю их светлость господин Степанов не успел забыть о моем существовании. И что он сейчас не слишком занят своим лечением, потому что времени у меня не так уж и много.

До водолечебницы дохожу быстро, благо уже знаю, куда идти. Улица Псекупская, зона для прогулок, фонтаны, низкий заборчик вокруг старого здания со свежим ремонтом, скульптуры львов у ворот. Прохожу мимо охранника. Тот провожает меня настороженным взглядом, но не останавливает – видимо, с небольшой дорожной сумкой я похожа на отдыхающую. Спрашиваю про светлость у женщины за регистрационным столом, прощу передать записку с просьбой о встрече. Я, если честно, не особо рассчитываю на успех, но выясняется, что меня тут все же запомнили, потому что милая пухлая дама соглашается позвать дежурную медсестру – ту самую, что обрабатывала мне ожог и фингал! – и отнести записку Степанову.

Мы отходим к окну, я набрасываю записку на клочке бумаги и потихоньку уточняю:

– Как он вообще? Что-то я перестала видеть его в нашем парке.

На самом деле неудивительно, что после встречи с бомбистом Степанов стал обходить этот парк десятой дорогой. Только осторожный ответ медсестры, что она не имеет права ничего разглашать, как-то не вполне обнадеживает.

Медсестра забирает записку и ненадолго исчезает, чтобы вернуться со словами, что у светлости сейчас капельница, но он не против меня принять.

Меня заставляют оставить сумку у входа – пару нужных вещей я, конечно, беру с собой – и набросить халат поверх платья. Потом проводят куда-то в недра водолечебницы. Тут, кстати, удивительно уютно, заметно, что это не больница, а скорее санаторий.

Светлость лежит на кушетке, на нем уже привычная мне полосатая пижама, рукав на левой руке закатан, от иглы на сгибе локтя тянется прозрачная трубка с раствором. Капельница выглядит на редкость устрашающе. Я-то навидалась их в свое время в госпиталях, но тут видно, что технологии еще не двадцать первого века.

Глаза у светлости спокойные и прозрачные, на губах теплая улыбка:

– Ольга Николаевна, очень рад! Простите, сейчас не очень удобно вставать, но я с удовольствием вас послушаю. Что именно вас смущает в соглашении о помолвке?

На самом деле, меня там все смущает. Вот от начала и до конца. Но Степанову я написала, что хочу посоветоваться с ним насчет определенного места.

Зачитываю текст этого прекрасного документа – спокойные и ясные глаза Степанова неуловимо темнеют – и говорю:

– Вот тут. Где помолка расторгается со штрафом из-за «иных порочащих действий» с моей стороны. Что это за действия-то такие?

Елисей Иванович, кстати, честно признался, что в этом моменте «плавает», его специализация – это уголовное право и смежные отрасли.

– Ольга Николаевна, это действия, которые не наказываются законом, но считаются порочащими для дворянского рода, – светлость называет несколько примеров, вроде нарушения дуэльных правил, и добавляет, – там достаточного много всего, это прописано в «Дворянском уложении», посмотрите. Но сразу скажу, все эти вещи доказываются через суд. Маловероятно, что Боровицкие полезут судиться.

Слова светлости меня слегка успокаивают, и я решаю рассказать ему про «вздорное обвинение Боровицкого». Про то, над которым уже половина полиции ржет.

Но Степанов внезапно серьезен:

– Не удивлен. Я знаю, как это бывает: шакалы часто принимают доброту за слабость. Вы наконец-то начали отстаивать себя, и Боровицкий с Вячеславом никак не могут этого осознать. Вот и придумывают всякую чушь, – светлость выдерживает паузу в два удара сердца и заканчивает уже в другом тоне. – Но насилие – это не выход. Постарайтесь бить их за это хотя бы через раз.

– Михаил Александрович, я хочу заметить, что на побои они больше не жаловались!

Светлость смеется. И напоминает: если мне потребуется помощь, если я пойму, что перестала контролировать ситуацию… Я привычно отказываюсь: пока все в порядке. Не хочу бегать к Степанову, как Боровицкий в полицию. Оставлю это на крайний случай.

До поезда еще есть время, и я расспрашиваю Степанова про княгиню и Шереметевых, но он ничего не знает. Очевидно, про ту помолвку даже не объявляли, Николай Реметов влез на стадии устных договоренностей.

И вот пора уходить. У меня поезд, а у Степанова скоро капельница закончится. Я и без того у него почти час сижу – время летит незаметно. Нужно прощаться. Остается только спросить светлость про здоровье – он честно признается, что немного ухудшилось, очевидно, на фоне стресса – и еще…

– А можно мне несколько ваших волос?

– Мышьяк будете искать? – веселится светлость. – Ольга Николаевна, мне очень приятна ваша забота, но вы только зря потратите время!

– Все равно, – упрямо говорю я. – Смотрите, какую интересную я нашла статью про хроническое отравление мышьяком. Это научная статья профессора Болотова из журнала «Гигиена и санитария», Екатеринодар. Итак. В резервуар для сбора дождевой воды стекала вода с крыши, окрашенной парижской зеленью. В начале тысяча девятьсот тридцать седьмого года среди людей, пользовавшихся водой из резервуара, появилось заболевание, выразившееся в отеках, головных болях, слабости, потере аппетита, конъюнктивитах, пигментации кожи, гиперкератозе, болях в конечностях (в голенях), затрудненности (и даже невозможности) передвижений. Все пострадало тридцать два человека. Почти все они обращались в амбулаторию, где им сперва ставили диагнозы ревматизма, гриппа, малярии…

– Все-все, Ольга Николаевна, хватит! – смеется светлость. – Я уже понял, что проще согласиться! Хотите волосы? Сейчас выдерну!

Свободной рукой Степанов выдергивает несколько волосков поближе к затылку, и, поморщившись, протягивает их мне. Отлично, прямо с корнем. Беру их с ладони светлости и аккуратно заворачиваю в бумажку.

– Что-нибудь еще? – светским тоном осведомляется Степанов. – Кровь? Ногти?

В прозрачных глазах светлости искрится веселье. На самом деле, я бы не отказалась от пары обрезков ногтей, но они у него коротко подстрижены, если резать дальше, может быть больно. Да и волос хватит, я прочитала.

– Спасибо, не нужно. И я, пожалуй, побегу на поезд.

– Счастливого пути, Ольга Николаевна. Оставьте, пожалуйста, статью, я дочитаю. Очень интересно, как там поживают тридцать два жителя Екатеринодара, пившие воду из резервуара с парижской зеленью.

Журнал библиотечный, так что я могу оставить только с возвратом. В итоге Степанов при мне дочитывает, что с жителями все в порядке – им поставили правильный диагноз, прекратили доступ к ядовитой воде и наступило улучшение.

– Не беспокойтесь, ваша светлость, – говорю я на прощание. – Я сделаю все анонимно, а результаты анализов запишу на Славика. Поправляйтесь.

Визуалы. Статья про мышьяк

Кому интересна статья, которую Ольга читает Степанову, пожалуйста:

"Редкий случай хронического отравления мышьяком" 1938 года, автор М.П. Болотов, профессор Краснодарского института эпидиомиологии, микробиологии и санитарии имени Савченко,

Источник: портал Киберленинка

Глава 26

Стоит проститься со Степановым и выйти из процедурной, как я натыкаюсь на одного из его охранников. Это тот самый Вася, который неудачно попил минералки и просидел в туалете все нападение на своего патрона.

Вася машет мне с другой стороны коридора, приглашая подойти. И подозрительно спрашивает, не утомила ли я его светлость беседой.

– Ну, он смеялся, – отвечаю я, не уточняя, что это было по поводу анализов на мышьяк. – Василий Алибабаевич, вот если бы мне сказали, что светлость плохо себя чувствует и не может вести долгие беседы, я бы постаралась уложиться в пятнадцать минут!

Охранник с легким смущением говорит, что, если светлость не посчитал нужным меня отослать, значит, его ничего не утомляло. Но дело в том, что их с Герасимом он выставил из процедурной сразу, как ему поставили капельницу. Заявив при этом, что хочет побыть один.

Но если он принял меня, говорит Вася, так принял. Просто я тоже должна понимать, что когда человек несколько дней не встает с постели, пугая этим персонал лечебницы и озадачивая срочно вызванного специалиста по искажениям дара, то ему и в следующие дни стоит поберечься. Понимаете?

– Прекрасно все понимаю, Василий Алибабаевич. А сейчас я вынуждена с вами проститься – мне надо идти.

Охранник провожает меня острым, пристальным взглядом. И я улыбаюсь в ответ.

Конечно, Вася, я все понимаю.

Прозрачные глаза светлости, теплая улыбка, «простите, мне сейчас не очень удобно вставать», пятна на его пальцах, полоски на ногтях, «дайте я дочитаю статью про мышьяк». Когда Степанов протягивает мне волосы, выдранные с корнем, можно заметить, что кожа у него на руках сохнет и шелушится.

Светлость смеется. «Что еще у вас интересного, Ольга Николаевна? Рассказывайте, мне очень любопытно». Соскучился, не хочет отпускать. Часа едва хватает, чтобы все обсудить. Люди, которые хотят побыть в одиночестве, так себя не ведут.

«Над моей паранойей уже охрана смеется» – чуть раньше. Улыбка, трость в руках, строгий френч вместо полосатой пижамы. Не очень-то похоже, что самочувствие светлости ухудшилось сразу после покушения.

Да-да, Василий Алибабаевич, хоть вы и, конечно, далеко не Алибабаевич. Я все понимаю.

И считаю вас с Герасимом подозрительными.

Лезть на рожон глупо, нужно дождаться результатов анализа. А еще я хочу понять, почему этот несчастный мышьяк никто не находит. Светлость сказал, что сдавал анализы много раз, в разных лабораториях, так в чем же дело? Может, в том, что охрана тоже таскалась с ним по больницам и знала, что и куда он сдает? Или нет? Охрану легко поменять, это наемные работники, доверять им травить светлость ненадежно. Обычно это делают близкие люди.

А если не травить? Может, кто-то из них просто сдает информацию куда не следует? А травит уже другой? Или Вася с Герасимом тут вообще не при делах?

А может, дело действительно в даре? Я ведь даже не знаю, какой у Степанова дар. Как-то к слову не пришлось спросить. Мне в целом сложно мыслить подобными категориями, отравление солями тяжелых металлов для меня привычнее. А для местных, очевидно, наоборот.

Я не могу перестать думать о светлости даже в поезде. Едва не опаздываю на пересадке в Екатеринодаре, потому что хоть времени между поездами и много, решаю договориться насчет исследования волос в двух местах сразу. Данные, конечно же, оставляю Славика. Если у Михаила Степанова ничего не нашли, так, может, найдут у Вячеслава Реметова?

Результаты прошу сообщить телеграммой «до востребования». А то у нас дома почту получает Марфуша – увидит, чего доброго, мышьяк в анализах Славика и сразу с инфарктом сляжет.

В поезде еду первым классом. Поезда отличаются от привычных, но не сказать, чтобы сильно. Вагоны немного другие, и нет той строгой цветовой гаммы «РЖД», серой с красным, но все равно красиво и уютно. Раздражают только курильщики, их еще не додумались выгонять на перроны, а я сама как-то притормозила и не взяла купе для некурящих.

Народу в первом классе немного, все в основном во втором или в третьем, так что ночь проходит спокойно. Стук колес, горный пейзаж, прерывистый сон – я, как и дома, хорошо сплю, когда поезд в движении, и мигом просыпаюсь, стоит ему остановиться.

В седьмом часу утра я оказываюсь в Пятигорске.

Глава 27

Поезд прибывает в шесть с небольшим, а Геральдическая палата открывается с девяти утра. Сидеть на вокзале скучно, и я отправляюсь на прогулку по утреннему Пятигорску.

Это красивый курортный город: горы, церкви, парки, бульвары, богатые усадьбы. Некоторые даже подписаны на карте: дом Ходжаева, дача Тиц, дом Уптона. Изящная архитектура в стиле разных столетий, и все это утопает в зелени. Грязелечебница в путеводителе похожа на султанский дворец, а еще тут все лермонтовское. Я нахожу на карте: место дуэли Лермонтова на горе Машук, памятник Лермонтову (и не один!), Лермонтовский сквер, Лермонтовскую галерею, грот Лермонтова! Надо, что ли, изучить подробно его творчество, а то я знаю только по верхам: «Герой нашего времени», «Мцыри» и парочку стихотворений. «Погиб поэт, невольник чести, пал, оклеветанный молвой» и так далее.

Но, конечно, не сейчас: у меня и без того кроме истории, магии и прочих нужных в новой жизни вещей спецкурс по дворянским родовым делам – надо же разобраться, кто убил моих родителей – и, спасибо светлости, спецкурс по отравлению солями тяжелых металлов. Поэзия уже не влезает.

Выхожу из вокзала, недолго любуюсь видом на гору Бештау вдалеке и отправляюсь в центр города. Для начала надо найти Геральдическую палату, осмотреться, понять, с какой стороны заходить, и уже потом спокойно гулять. Палата расположена в здании Городской думы. Тоже красивое: из желтого кирпича, двухэтажное, с огромными окнами и пристроенной сбоку башней. Кроме палаты и собственно думы, в здании еще мировые судьи, городской архив и библиотека.

Взглянув на дверь, отправляюсь собирать Лермонтовское бинго и возвращаюсь уже после десяти. Захожу в Геральдическую палату – старая мебель, стены покрашены в небесно-голубой, на потолках лепнина – предъявляю документы, заполняю все нужные бланки и мне назначают время – через два часа. Снова ждать!

Сидеть в коридоре не хочется, гулять я уже устала, так что решаю пока зайти в библиотеку. Снова бесконечная литература про родовые дары.

Только выясняется, что можно было не стараться. Потому что проверяющий дар маг – седой мужчина лет шестидесяти на вид – читает мне целую лекцию.

Про то, что даров бесконечное множество, но их все равно можно разделить по группам. Я, например, со своим водным даром отношусь к стихийному типу. Про то, что дар может наследоваться от родителей, а может ­– и нет. Про то, что дары не только у аристократов, но кровь разбавляется, и союз с человеком со слабым даром или без дара вообще несет в себе риски. Про то, что сейчас меня попросят пролить кровь на родовой герб, чтобы проверить, я это или нет. А потом еще применить дар. И подписать тут, тут и тут.

Маг чуть высокомерен и покровительственно зовет меня «девушка», о плевать. Главное, что рассказывает, а не как вечно занятый Петр Петрович.

Я слушаю, лью кровь, подписываю документы и аккуратно задаю вопросы.

А почему дар поздно открылся? А может ли он проявиться через несколько поколений? А давно тут работает этот маг? А знал ли он княгиню Черкасскую? А почему у Славика нет дара? А как определяется, кто глава рода?

Маг не против поговорить.

Дар открывается позже шестнадцати примерно в одном случае из ста, отвечает маг. И больше всего таких случаев у мелких, захудалых, угасающих родов. Маг навидался таких за пятнадцать лет безупречной службы, еще как навидался. Его рекорд – открытие дара в сорок.

Почему нет дара у брата? Да кто его знает. Может, мать его на стороне нагуляла, не от дворянина, вот дара и нет. Или род совсем загибается. Или дар есть, но слабый и откроется позже.

Княгиня Черкасская? Да бог ее помилуй, маг не запоминает ни лиц, ни имен. Просителей много, он один.

Глава рода? Маг с сильным даром, готовый взять на себя ответственность и управлять. И только с согласия предыдущего главы либо по наследству. Так что я могу не беспокоиться на этот счет, больше-то некого назначать. Когда? Да вот сейчас заполню заявочку, и они передадут дело в Екатеринодар, в главную палату. Оттуда придет телеграмма, ну или я сама должна узнавать. Недели через две. По регламенту срок семь дней, но лучше выждать дважды по семь.

Маг заполняет документы, ставит печать и выдает мне. Расписываюсь, где надо и останавливаюсь на пороге, рассматривая печать.

– А можно еще вопрос? От чего бывают искажения дара? Я беспокоюсь, что, если дар открылся поздно, он может быть искаженным.

– Что вы, девушка, так не бывает! Как вы додумались до такой чуши? Дар искажается только в одном случае. Если…

Если в какой-то момент ты вычерпываешь дар до дна, рассказывает маг. Нельзя отдать больше, чем у тебя есть – так говорят. Но на самом деле можно, если горишь и сжигаешь себя изнутри. Большинство магов тогда просто теряют дар, но к некоторым он возвращается – ущербным, искаженным. Ломающим на физическом уровне. Это может пройти, а может – и нет, болезни из-за искажения дара еще изучены не полностью. Но медицина не стоит на месте.

– В мирной жизни такое случается редко, – рассказывает маг. – Обычно у людей опасных профессий, но вы же девушка. Зачем вам идти, например, в пожарные?

– А как это проявляется? Искажение. Допустим, я управляю водой. Она будет высыхать или замерзать? Или как?

Маг покровительственно улыбается и рассказывает, что искажение дара – это просто название, с самим даром ничего не происходит.

– Вы будете колдовать, как и раньше, просто ваш организм станет реагировать на это всякими болячками. У водных магов искажение дара похоже на обезвоживание. Но у каждого индивидуально, конечно.

Отлично. А теперь – вопрос дня. Ну, второй после «почему нет дара у Славика».

– А искажение бывает с такими симптомами?..

Описываю симптомы отравления мышьяком, и маг говорит, что бывает, и часто. Но не в моем случае. Тут должен быть дар не по стихийному, а по металлическому типу: управление металлами, электричеством, магнитные варианты дара. Но, опять же, все индивидуально.

– Спасибо, – говорю я. – А вы еще тут? А можно, я к вам чуть попозже еще зайду? На консультацию?

Маг кивает: он на работе целый день. Лето, народу мало, в основном отдыхающие.

Убираю добытые документы в сумку и направляюсь в библиотеку.

От этого разговора у меня уже голова заболела, но делать нечего. Хочу добить вопрос со светлостью, пока этот вопрос не добил его.

Что там сказал Степанов, похоже на искажение дара? После крупного покушения, случившегося несколько лет назад? Я ругаю себя за то, что не додумалась спросить, а какой же у светлости дар. Вот могла бы, когда он сам поднимал вопрос искажений, но не подумала! Не привыкла еще к этой магии.

Снова заход в библиотеку, но теперь я роюсь в периодике. Собираю теперь информацию по крупицам: крупный теракт на заседании Совета министров, много пострадавших, есть жертвы. Народовольцы взорвали бомбы и применили отравляющий газ – в газетах, конечно же, не пишут состав, но я же знаю, что там может быть все, что угодно. Страшное наследие первой мировой.

Из пары десятков статей мне удается выловить две строчки про светлейшего князя Михаила Степанова. Один раз он попадается в списке пострадавших, второй раз – в заметке про тяжело раненого министра. «Первую помощь министру оказал его заместитель Степанов М». Все.

В двух или трех изданиях пишут, что из-за большого числа пострадавших врачей не хватало, и привлекали всех магов, кто под руку попадался. Степанов, очевидно, и был в числе таких магов. Без профильного образования, без боевого опыта, в сложной стрессовой ситуации – неудивительно, что он не рассчитал силы и выгорел.

Библиотекарша помогает найти литературу по искажению дара, и я изучаю дары по металлическому типу: симптомы искажения действительно похожи на отравление мышьяком. Собственно, неудивительно. Мышьяк – это металлоид, то есть полуметалл.

Ухожу из библиотеки с мыслью, что это многое объясняет. Когда светлость начал болеть, он явно рассматривал обе версии. Только анализы не выявили отравление, а искажения дара даже искать не надо – все знают, и когда было нападение народовольцев, и что Степанов там не только пострадал, но и поймал выгорание с искажением дара. Логично лечить именно это.

И только я, не зная про теракт, вцепилась в мышьяк.

Ну и плевать! Я доведу дело до конца. Надо только дождаться анализов «Славика».

После библиотеки я возвращаюсь к штатному магу Геральдической палаты. Ловлю его чуть ли не за час до конца рабочего дня. Маг устал и уже не настроен на долгие разговоры, и мой визит днем вспоминает с трудом. Но все же не отказывается отвечать:

– А не подскажите, от искажения дара по металлическому типу могут быть пигментные пятна на пальцах? И такие вот поперечные белые следы на ногтях?

– Искажение проявляется через кожу у воздушного типа, – заявляет маг. – У металлического – гораздо реже. Возможно, индивидуальная реакция. Девушка, дары еще не изучены до конца. А теперь извините, но мне пора.

Рассыпаюсь в благодарностях и бегу на поезд. Скоро уже отходит, надо не опоздать. Если бы я догадалась расспросить светлость, сэкономила бы кучу времени и спокойно гуляла бы еще пару часов. Ну ничего, это явно не последняя поездка в Пятигорск. Разберусь с делами – съезжу просто так, погулять.

И снова поезд, и снова пересадка в Екатеринодаре, и сон под стук колес. Я засыпаю с мыслью, как же спокойно прошла поездка. Как бы не сглазить…

Посыла «не сглазить» хватает аккурат до утра.

Потому что стоит мне отойти от станции в Горячем Ключе, как за мной вдруг увязываются три бородатых оборванца.

– Ольга Черкасская? А ну, «цензура», стоять!

Глава 28

Оборванец хватает меня за сумку, тянет на себя. Разжимаю руки, нападающего мотает назад. Разворачиваюсь, пихаю его в грудь, придавая направление. Мужик падает на спину.

Два других оборванца бросаются на меня с нецензурными воплями. Отшатываюсь, подставляя одному подножку, он тоже падает и в полете еще получает ногой. Третий подошел слишком близко, хватает за косу. Сокращаю дистанцию, резкий удар лбом по чужому носу, хруст, вопль, выдираю свои волосы из чужих пальцев. Мужик вопит, зажимая нос рукой – из-под пальцев сочится кровь. Все, к бою не годен.

Зато первый оборванец еще как годен: вскочил, бросил мою сумку. Второй еще не успел подняться, а этот уже лезет на рожон. Уворачиваюсь от кулака, пинаю оборванца в коленную чашечку, потом добавляю по морде, хватаю за шкирку и направляю падающее тело на второго мужика. Все, куча мала. Один скулит сбоку, двое вяло матюгаются, лежа друг на друге. Пытаются подняться, но падают.

Хватаю сумку с земли, шагаю назад, разрывая дистанцию, и наконец спрашиваю:

– Чего привязались?

И добавляю пару слов на русском матерном. А то, боюсь, не понятно будет.

Тот мужик, что с носом – или без, это как посмотреть – что-то гундосит. Вроде как хочет проверить мою личность хочет. Неужели тоже побежит жаловаться?

– Ольга я, Ольга. Черкасская, «цензура». Уже двадцать лет. Так что хотели-то, уважаемые?

Не спуская глаз с оборванцев, нащупываю в сумке стеклянную бутылку с водой. Сгодится, чтобы приложить, кого надо. Можно еще использовать дар, но воды у меня с полстакана. Тяжело с таким количеством что-то придумать.

Но мужики не нападают. Самый целый, который был снизу, вякает что-то про вызов от Боровицкого. Который он должен мне передать.

– Минуточку! Так вы что, секунданты?!

Кажется, это фиаско! Я-то подумала, это бомжи. Бороды длинные, волосы немытые, одежда старая, местами драная, да и начало разговора как-то не располагало к конструктивной беседе.

Но нет, это таки секунданты. Хотели поймать меня у вокзала, чтобы передать вызов на дуэль от Никиты Боровицкого! Не знали точно, каким поездом я возвращаюсь, стояли, караулили. Бедняги. Вопрос один, он что, не мог нанять кого-то приличнее?

– А что домой не пришли?! Я бы…

Замолкаю. Все очевидно: секунданты явно должны были передать вызов на дуэль не просто так, а с парой пинков. Потому что беседа наша с самого начала была далека от дипломатичной. А там Никитушка, может, и свалил бы следы от побоев на результат дуэли. Это дело тут хоть и запрещено, но все народ все равно постоянно дерется. Получает штрафы, в особо тяжелых случаях ссылки, но потом опять за свое.

Впрочем, мне нечего жаловаться. Я же сама сказала Боровицкому, чтобы он дрался со мной как маг с магом! Вот он вызвал меня как равную, скотина.

– Давайте ваш вызов, судари, – резко говорю я. – Только без резких движений! Начальник полиции все равно не поверит, что это я вас побила.

Вскоре ко мне перекочевывает мятая и слегка окровавленная бумажка. Разворачиваю ее, и, бегло ознакомившись, киваю:

– Благодарю, судари. До скорого!

Снова хватаю сумку и быстрым шагом ухожу прочь. «Секунданты» направляются в противоположном направлении. Видимо, побежали докладывать своему патрону.

Убедившись, что они исчезли, снова разворачиваю вызов и читаю уже спокойно. Бумага чуть желтоватая, почерк красивый – Боровицкий пишет в разы аккуратнее меня.

«Милостивая госпожа!

Ваше поведение я нахожу оскорбительным для своей особы. Предлагаю решить наши разногласия, как подобает дворянам. Оружие: дар. Пистолеты не предлагаю, ибо вы дама.

Время: послезавтра в полдень.

Выбор места оставляю на ваше усмотрение.

Ответ можете передать через Вячеслава Реметова.

Никита Боровицкий.

Постскриптум: если вы струсите, я готов принять извинения».

Надо же, как все серьезно! Извинения он готов принять! Скотина!

Когда я изучала про дары и дворян, то немного прочитала и про дуэли. Так вот, вызывает равный. Я не имею в виду, что граф вызывает графа, а князь – князя, просто обычный маг с даром, например, из непризнанных бастардов, не может вызвать дворянина, и наоборот. Ну а дворянин не может взять и вызвать главу чужого рода. Уровень, видите ли, не тот.

Так что у моего женишка очень небольшое окно возможностей. Я уже подтвердила дар, но еще не возглавила род. Но стоит подождать всего пару недель, как Боровицкий уже не сможет сам со мной драться и будет вынужден просить папочку. Или кто там глава их рода, не помню. Так что женишок вынужден суетится. Спасибо, что не назначил дуэль на завтра, я хоть успею немного подготовиться!

Удивительно даже. Он или не знал точно, когда я приезжаю, или посчитал, что, если он навяжет мне дуэль на второй день после подтверждения дара, это вызовет нехорошие разговоры.

А на третий, интересно, не вызовет? Плевать! Это проблема Боровицкого, не моя.

Моя проблема – освоиться с даром за сутки и замочить этого упыренка в фонтане. Не насмерть, но чтобы неповадно было. Срочно искать репетитора, бежать тренироваться, да и хотя бы выбрать фонтан. Тот, куда Никиту уже макали, увы, не годится – это слишком легко. Боровицкий может просчитать и устроить там какую-нибудь подлянку. Надо выбрать другой.

От злости я забываю про недосып и усталость. Быстрым шагом долетаю до усадьбы, и, коротко рассказав Марфуше про поездку в Пятигорск (дар подтвердила, про Славика выяснила, оставила заявку на то, чтобы стать главой рода), сажусь писать ответ. Пока без фонтана, потом решу.

Как там положено? «Милостивый государь?»

Так вот, милостивый государь Боровицкий, я принимаю вызов. И если ты хотел принять извинения, то я, в свою очередь, готова засунуть тебе их кое-куда.

Глава 29

Дома все очень рады, что я подтвердила дар. Марфа бросается меня обнимать, выспрашивает все подробности насчет поездки в Пятигорск, а потом заявляет, что испечет по такому чудесному случаю свой самый лучший торт. Пришибленный Славик смотрит на меня с завистью и тайной надеждой. Он очень хочет тоже получить дар, и то, что он открылся у меня, он все-таки оценивает положительно. И даже Реметов, старательно избегавший меня после эпизода с ремнем, заходит поздравить.

– Ну все, – говорит он, – теперь у тебя начнется новая жизнь. Молодец, Ольга.

Все очень мило, мне даже с ним ссориться не хочется. Благодарю Реметова почти искренне, и он уходит.

А потом еще и Славик удивляет.

Брат попадается мне возле гимназии. Я ходила туда, чтобы договориться насчет экспресс-уроков управления даром воды, нашла учителя, и мы договорились на вечер. Цена за урок не сказать чтобы низкая, но я могу себе это позволить. Рассчитываюсь сразу, и мы договаривается, что преподаватель закончит занятия, немного отдохнет и придет в усадьбу на тренировку.

Специально я Славика не ищу, потому что он все равно живет у меня дома и никуда с подводной лодки не денется. Но когда его тощая вихрастая фигура мелькает среди стайки гимназистов у входа, я тут же вспоминаю, что захватила с собой ответ на вызов Боровицкого. Вообще, я думала отдать его лично, но женишок мне не встретился, зато попался Славик.

– Эй! Идем-ка сюда!

Я машу Славику, он неохотно подходит и получает бумажку. Разворачивает ее и неожиданно говорит:

– Слушай, Олька, давай отойдем.

– Да пожалуйста.

Мы идем от гимназии прямо в ближайшую подворотню. Славик мрачно сопит, и у меня даже мелькает мысль, что меня ждет засада. Но нет, подворотня абсолютно пустая. Только я и Славик, ковыряющий землю носком ботинка.

– Тут это, я сказал Никите, что он дурак. Вот начерта он полез? Дуэль – это серьезно. Я говорю, Ольга тебя просто побьет, а он такой: мордобой в дуэлях против правил. А в магии, мол, он тебя сделает.

– Ну конечно, – вздыхаю я. – Там же «самый сильный огненный дар в гимназии»! Но спасибо. Я думала, ты будешь поддерживать его, как обычно.

У Славика дергается глаз.

– Слушай, Олька, ну ты же моя сестра! А тут дуэль, а если он тебя убьет или покалечит? Я сразу сказал: хватит! Но нет, ему все неймется!..

Вздыхаю. То, что Боровицкому неймется, это точно. Только я не совсем понимаю, как это коррелирует с тем, что его семейка собирается получить меня в жены или хотя бы отступные.

– Его отец не знает, – говорит Славик. – Ха! Никита неделю не сможет сидеть! Я даже думал рассказать, но мы же вроде друзья. Олька! Давай, навяляй ему! Я сразу сказал: он дурак, и ты ему наваляешь.

Собственно, это понятно и из того, что Боровицкий не стал передавать вызов через Славика, а воспользовался для этого услугами каких-то местных бомжей. Решил, видимо, что брат этот вызов может не донести.

– Постараюсь навалять, – киваю я. – Вот нечего мне делать, драться на этой детской дуэли. У меня знаешь, сколько сейчас мороки? Отца Гавриила убили, моих родителей убили, Степанова травят мышьяком, по городу бродят бомбисты, а я трачу время, чтобы снова макнуть в фонтан этого идиота Боровицкого!

– Не надо в фонтан, на это-то у него и расчет! – внезапно говорит Славик. – Убери его и напиши что-нибудь другое! Озеро, речку! Олька!

– А что, собственно, не так с фонтаном?

Славик мрачнеет еще больше, и, два раза оглянувшись в поисках внезапного Боровицкого, рассказывает, что у них с Никитой есть приятель, маг воды, как и я. И мой жених его второй день расспрашивает, выпытывая подробности.

По словам приятеля, большая вода – море, река или озеро – усиливает способности. А искусственный водный объект – это суррогат. Да, мне хватило воды из фонтана, чтобы поставить защиту при взрыве, но в обороне всегда проще, чем в нападении. Да и ситуация тогда была другая. Не факт, что я смогу повторить подобное в спокойной обстановке.

Поэтому Боровицкий специально оставил за мной выбор места дуэли – рассчитывая, что я по незнанию выберу фонтан.

А еще Никитушка считает, что я маг с двумя дарами. Такие маги – большая редкость, и считается, что они скверные дуэлянты. Дело в том, что когда два дара совмещаются в одном человеке, каждый дар по отдельности слабее, чем такой же, но у обычного мага. Дворян с двумя дарами годами учат использовать их так, чтобы один усиливал другой – и я, конечно же, не научусь этому за два дня.

Все бы ничего, но дуэль двух стихийников больше похожа на перетягивание каната. Только наоборот: нужно не тянуть, а толкать.

На этих словах я, конечно же, представляю тянитолкайчика из Айболита, то есть лошадь с еще одной головой оттуда, где должен расти хвост. Но на самом деле это стена огня против стены воды, и там уж кто пересилит. Если дерутся не насмерть, стену принято останавливать у кончика носа противника. Этакий магический щелчок по носу. А можно не останавливать и получить поджаренный труп. Или утопленника – в зависимости от того, кому повезло.

– Никита думает, что это будет легкая победа, – скрипит зубами брат. – Он сказал, твой дар воды наверняка такой же ничтожный, как и мой. Ну, он не знает, что я… что отец… не знает, в общем.

Понятно. Боровицкий не в курсе, что Славик вообще не маг. Еще неизвестно, как он вел бы себя, если знал.

– Скотина твой друг Никита, скотина, – констатирую я. – Так, Славик, а если я сейчас перепишу записку и напишу реку Псекупс вместо фонтана, тебе не влетит? Боровицкий же догадается, что ты предупредил меня.

– Плевать! – обиженно говорит брательник. – Ты главное наваляй ему! Пусть знает!

Глава 30

– Дар – это способность пропускать силу через себя. Чем больше ты можешь пропустить – чем ты сильнее как маг. Но дело не только в силе. Ты используешь магию интуитивно, но иногда этого недостаточно. Да, тебя слушает вода, но без понимания, как работает магия, ты никогда не узнаешь, насколько широко простираются твои возможности. Ты просто будешь думать – это невозможно, это невозможно, это невозможно, а это вообще не вода. Все нюансы дара изучают годами. Полностью обученный маг воды может не только поставить водяной щит или обрушить на противника водяной таран, он может вскипятить воду для чая, вызвать дождь, остановить кровотечение у раненого.

Но дар – это еще и самоощущение.

Ты можешь изучить всю теорию, прочитать все учебники, ознакомиться с трудами ведущих ученых, но вода не подчинится тебе по-настоящему, пока ты не примешь воду полностью, не найдешь в ней себя, сама не станешь водой. Гибкой, текущей, изменчивой и стремительной, как горный ручей.

Ну а теперь довольно теории, приступим к практике. У тебя есть срочный вопрос? Что тебе нужно, водяная стена? Как на дуэли?

Обратись к своей магии, зачерпни из внутреннего колодца, прими воду, почувствуй себя водой. А потом сделай стену и заставь ее продержаться хотя бы тридцать секунд. Этого будет достаточно. Потом ты сможешь удерживать ее и дольше, направлять на противника и так далее. Но ты никогда не пройдешь дальше, если застрянешь на первом этапе.

Когда шестнадцатилетний подросток только-только обретает дар, он действует интуитивно. Только на интуиции, без понимания и принятия, далеко не уедешь. На интуиции можно сделать стену, но ты не сможешь удержать ее без контроля. А контроль возможен только с полным принятием и пониманием своего дара.

Прими воду, Ольга.

Ощути себя водой.

Поставь водную стену и заставь ее продержаться тридцать секунд.

А потом – дерись.

***

Я решила не отмахиваться от предупреждений Славика и выбрала место на берегу реки Псекупс, в курортной зоне, возле моста Надежды. Там еще рядом выходит на поверхность небольшой сероводородный источник, похожий на ванну. Корявую и воняющую тухлыми яйцами, но да ладно.

Именно тут я и бьюсь с этой несчастной водной стеной. Вот с самого утра, все по заветам Федора Брониславовича. Чтобы драться потом в привычном, знакомом месте.

Вот только не получается ни хрена.

Нет, вызвать стену я могу. Секунд десять она точно стоит. Но не тридцать! А уж речи о том, чтобы заставить ее двигаться по суше хотя бы до площадки, где будет проходить дуэль, так вообще речь нет. И маловероятно, что мне удастся спихнуть Боровицкого в речку – да это и против правил. По правилам мы должны драться не по колено в воде, а на специально расчерченной площадке.

Федор Брониславович нудел про «ощути себя водой» и «прими воду» до позднего вечера и еще немного сегодня с утра, а потом ушел в гимназию. А я осталась тренироваться на бережке. Тут, кстати, это считается нормальным, главное – не нарушать общественный порядок. Ну и повезло, что я водный маг. Думаю, Боровицкого первым делом начали бы гонять от легковоспламеняющихся зданий.

Единственное неудобство – знакомые попадаются. Кроме Славика, который знает, где меня искать, мимо прошел спешащий на работу Елисей Иванович, и еще, кажется, мелькнуло недовольное лицо Петра Петровича. Но уходить куда-то не вариант, я уже пообещала Федору Брониславовичу оставаться тут, чтобы он забежал ко мне в свой обеденный перерыв.

Потом меня находит Вася, охранник Степанова. Подходит, рассказывает, что гулял после завтрака и заметил знакомую фигуру.

– Как самочувствие его светлости? – спрашиваю я, не особо рассчитывая на ответ.

– Гораздо лучше, – внезапно отвечает Вася, и на его лице появляется улыбка. – Вы еще тут, не уходите? Я ему передам, вдруг захочет прийти.

Светлость действительно появляется – примерно через час. Я за это время успеваю еще раз десять сделать эту проклятую водяную стену, представить себя горным ручьем и еще невесть чем и окончательно измучиться. Сил на эти тренировки уходит ужасно много.

Когда Степанов подходит, у меня как раз падает очередная бесполезная водяная стена.

– Дуэль? – спрашивает светлость. – А когда? Надеюсь, не завтра, у меня важная поездка.

– Завтра в полдень. Как вы поняли?

– Я же знаю, как выглядят дуэли стихийников.

Степанов улыбается. Он как обычно с тростью и в полосатой пижаме, но выглядит лучше, чем в прошлый раз, под капельницей. Я решаю сделать небольшой перерыв в тренировках – да и позориться, если честно, не хочется – и спрашиваю, а какой же дар у Степанова. Если, конечно, про это можно спрашивать.

– Электричество, – спокойно отвечает светлость. – Дар слабый и довольно прихотливый, так что я предпочитаю стреляться.

– Знаете, я бы тоже лучше стрелялась, – с досадой говорю я. – Но тут началось: вы дама, с дамами не стреляются!..

– Совершенно верно, это позор. Хуже только дать даме в морду. И кто же вас вызвал? Я ни за что не поверю, что вы бегаете по дуэлям спустя два дня после подтверждения дара по своей инициативе.

– Кто, кто, главный ябеда в Горячем Ключе! Но ладно, вызвал и вызвал. Ваша светлость, раз уж вы тут, а можно спросить…

И я задаю вопрос про теракт. Очень любопытно, что там можно делать с даром управления электричеством, да еще и так, чтобы выгореть.

Улыбка светлости становится чуть печальной. Вижу, что говорить на эту тему для него неприятно. Но потом он, очевидно, решает, что отшивать меня будет невежливо, и отвечает:

– Вам знакомо такое понятие как «дефибрилляция»? Ее стали широко применять в медицине после исследований Жана-Луи Прево и Фредерика Баттели в тысяча восемьсот девяносто девятом году. Знаете, Прево очень повезло с ассистентом: Баттели считался сильнейшим электромагом поколения. У нас в стране этим занимается Лина Соломоновна Штерн, она добилась значительных успехов.

Киваю. Смутно припоминаю, что в нашем мире дефибрилляцию стали использовать в лечении позже. Там вроде были какие-то проблемы с получением тока нужного напряжения. А в этом мире таких проблем, очевидно, не возникло.

– Рад, что вам не нужно объяснять, что это такое, а то я не очень люблю вспоминать университетские лекции. Если коротко: дефибрилляция применяется вовсе не так широко, как это выглядит в бульварных романах. Я иногда читаю детективы про Ната Пинкертона, и там ее используют чуть ли не при полностью прекратившейся электрической активности сердца. Это бесполезно. Основное показание – это фибрилляция, то есть хаотичное сокращение желудочков. Один короткий электрический импульс определенной мощности может помочь. Последние тридцать лет этому обучают всех электромагов независимо от силы дара. Это к вопросу, чем я там занимался.

Степанов продолжает рассказывать: тогда, после взрыва террористы распылили отравляющий газ. Одним из его эффектов как раз и была кардиотоксичность: у пострадавших нарушался сердечный ритм. Врачей было слишком мало, пришлось задействовать всех имеющихся магов – но и их не хватало. Степанову несли пострадавших, пока он не потерял сознание. Очнулся уже в больнице.

– Я тогда несколько недель вообще не мог использовать дар. Да и сейчас приходится делать паузы. Но, знаете, тогда обстановка не располагала к тому, чтобы беречься. И без того были люди, которым никто не успел помочь. У меня, например, там остались друзья и два прошлых охранника. Ну что, Ольга Николаевна, я удовлетворил ваше любопытство? – светлость улыбается мягко и печально. – Тогда я, пожалуй, оставлю вас. Ненадолго. Мне нужно сходить в лечебницу. Вы же никуда не уйдете в ближайший час? Отлично.

Светлость уходит, и я снова поворачиваюсь к реке. Перерыв окончен, пора возвращаться к тренировкам.

Так, что же там надо? Почувствовать себя гибкой и изменчивой, как вода? Проклятая водная стена, куда ты опять падаешь?!

Вот и как там должно быть?

«Прими воду, Ольга».

«И ощути себя водой».

Попробовать, что ли, набрать не из речки, а из источника с сероводородом?

Глава 31

Сероводородный источник помогает, но не до конца. Держать водную стену удается целых двадцать секунд, но этого все равно мало. К тому же я вспоминаю, что сероводород взрывоопасен. Хоть он и растворен в воде, еще неизвестно, что произойдет от их прекрасной встречи с огненной стеной Боровицкого. Норма по взрывам на этот месяц и без того выполнена.

Федор Брониславович прибегает с обеденного перерыва, но всего на двадцать минут: задержался, проверяя работы гимназистов. Идея с сероводородом ему нравится, но в целом репетитор считает, что для водного мага состав стихии не должен иметь значения.

А потом снова начинается: как у тебя с ощущением себя текущей струей?

Под конец обеда урок превращается в открытый: на горизонте опять появляется Степанов. И не с пустыми руками, а с каким-то свертком. Стоит, наблюдает за уроком – словно бы с легким неодобрением – и подходит ближе, стоит Федору Брониславовичу выдать мне последнее напутствие насчет дара воды и умчаться в гимназию.

– Ольга Николаевна, это вам. Небольшой сувенир на память.

Ну надо же! Пистолет фирмы «Браунинг» в коробке, новый или почти новый, коробка патронов и дарственная, написанная от руки! Боюсь представить, какого же мнения обо мне светлость, с такими-то подарками!

Но приятно. Очень приятно. Я только сейчас понимаю, как страшно соскучилась по огнестрельному оружию. Это была неотъемлемая часть моей прошлой жизни.

– Спасибо, я очень хоте…

Так, стоп! Для местной Ольги такое поведение нетипично!

Взгляд Степанова не меняется, там та же симпатия и искреннее расположение, но мало ли что! Решит навести справки, и привет! Наверно, я зря сказала, что предпочла бы стреляться, а не драться на дуэли с помощью дара! Любой нормальный человек задастся вопросом, с чего бы? Для девушки это как минимум странно!

Неловкая пауза длится всего секунду, а потом в голове вспыхивает воспоминание.

– Знаете, у княгини… то есть, у моей мамы, был «Кольт». Она носила его с собой, а когда ложилась спать, то укладывала на туалетный столик. Мама не разрешала нам с сестрами его трогать, говорила, что это опасно, но нам очень хотелось. А однажды, когда я была маленькой, мама привела любовника, он случайно столкнул столик, а пистолет оказался заряжен. Ну, мама всегда хранила его заряженным, пусть это и небезопасно. Но что там было! Пистолет выстрелил, Марфуша решила, что дома убийцы и побежала нас прятать, а мамин любовник перепугался и удрал из усадьбы через окно. Он подумал, что это вернулся Реметов. Они с мамой еще не были женаты, но уже собирались.

– Ужасно, – смеется светлость. – Не представляю, зачем нужны такие слабонервные любовники!

«Слабонервные», как же. На лице светлости крупными буквами написано неодобрение любовников вообще. Да и я тоже как-то не в восторге от внезапной неверности княгини. Кстати, надо будет найти этого загадочного любовника, раз уж он так удачно вспомнился, и проверить его на причастность к подозрительным смертям.

– Когда мама умерла, Реметов положил этот «Кольт» к ней в гроб. Я тоже хотела себе оружие, но как-то не получалось, не до того было. Спасибо вам.

– Очень рад! Только, прошу вас, не используйте без необходимости. Мне бы хотелось, чтобы вы не пристрелили Боровицкого, а, кхм, замочили.

– Я как раз для этого и тренируюсь!

Осторожно заворачиваю оружие обратно в холстину. В карман не влезет, пока подержу в руках, все равно скоро идти домой, на обед. Страшно хочется бросить эти дурацкие эксперименты с водой и пойти пострелять. Я даже знаю, где: рядом с усадьбой отцовский гараж. Машину, на которой он разбился, давно продали, а вот гараж остался.

– Ольга Николаевна, я понимаю, что лезу не в свое дело, – говорит тем временем светлость. – К тому же в той сфере, где у вас уже есть квалифицированный специалист. Просто мне кажется, его советы вам не совсем подходят. Зачем вам представлять себя горным ручьем?

От этой формулировки меня разбирает нервный смех.

– Видел я эти ручьи, еще в те времена, когда для прогулки по горам мне не требовалось выпить три таблетки обезболивающего, – продолжает светлость с характерной для него доброжелательностью. – Звучит, может, и красиво: горный ручей. Но там большая вода только весной, а в остальное время он еле-еле течет. Это точно не вы.

– Ну, мне сказали стать «гибкой, текущей, изменчивой и стремительной, как горный ручей». Вроде как это свойства воды, и я должна искать их в себе.

– Считается, что девушка и будет гибкой и переменчивой, как вода. И ваш учитель хочет как лучше. Только я сомневаюсь, что он видел, как вы разгуливаете с фингалом на пол-лица, бросаете бомбы в фонтаны и хватаете раскаленные угли голым руками. Знаете, Ольга Николаевна, вода – это не только ручей. И она не только гибкая и изменчивая. Подберите себе что-нибудь другое.

– Спасибо, попробую, – киваю я.

В чем-то он, разумеется, прав. В плане гибкости мне как-то проще ассоциировать себя с железнодорожной шпалой, чем с ручьем. Но дар воды, отчего-то же у меня открылся именно он. Или не у меня? Вдруг это только наследство старой Ольги? Насколько я помню, она и была такой, как тот горный ручей. Свежая, чистая вода, тонкая струя и резкий всплеск в половодье.

– А кто у вас в секундантах? – меняет тему светлость.

– Славик, – пожимаю плечами. – Я изучила дуэльный кодекс, одного достаточно. Это пусть Боровицких тащит троих, раз боится. Впрочем, я не уверена, что все трое пойдут. Возможно, тот, что со сломанным носом, откажется, – глаза светлости вспыхивают весельем, и я уточняю, – я не при чем! Ну почти! Ему просто не повезло!

– Нисколько не сомневаюсь, – улыбается Степанов. – Ольга Николаевна, мне бы очень хотелось с вами сходить, но, к сожалению, у меня завтра утром встреча с врачом в Екатеринодаре, строго ко времени. Перенести не получится, запись за полгода. Я могу только пожелать вам удачи.

Я ценю заботу светлости, но, в самом деле, он тут все равно ничего не сделает. Да мне бы и не хотелось, чтобы он как-то вмешивался. Дуэль есть дуэль, двое дерутся, третий – не мешай. Я даже Реметову говорить не буду и Славику велю не болтать.

Светлость прощается и уходит, а я снова возвращаюсь к тренировке. Последний заход перед обедом. Надо постараться как-то отделаться это дурацкого ручья. Ну почему у меня не металл? Оружие даже в руках подержать приятно, пусть это и не АК-47.

Итак, вода.

Складываю руки на груди, мрачно смотрю на реку Псекупс. Я с этими советчиками совсем запуталась, кем там себя надо ощущать. А ведь Боровицкого кровь из носа как надо замочить на дуэли. Не насмерть, конечно же. Но от победы он, чего доброго, лопнет от счастья.

Закрываю глаза. Нужно сосредоточиться, отрешиться от всего. А потом поискать среди воды что-то близкое. Пока ближе всего фонтаны, потому что ВДВ, десантура и «никто, кроме нас». Но фонтан, как я поняла, не годится.

Море? Спокойная, ровная гладь – а потом шторм. В детстве мне нравилось море. Но не сказать, чтобы я была влюблена в него без памяти. В любом случае, стоит попробовать.

Итак, море. Моя сила – морская вода. Это почти как кровь, правда? Ее даже переливали раненым, пока не придумали что получше.

Я открываю глаза, поднимаю руку. Это не обязательно, но так проще представить, что ты что-то держишь. Вода в реке Псекупс собирается лежачим полицейским. Тянется вверх. Вот, теперь это что-то похожее на стену. Вот интересно, надолго ли хватит дурацкого горного ручья в этот раз? Как быстро он пересохнет? Двадцать секунд? Двадцать пять?

Нет, это море, а не ручей. Конечно, море. Может, у старой Ольги и были ручьи, а у меня-то нет. Струя из фонтана, и плевать, что искусственная.

Плевать же?

Шаги за спиной на грани слышимости. Снова Степанов. Останавливается рядом со мной, молчит.

Тоже плевать. Пусть смотрит, если хочет. Мне не до этого. Мне нужно море, а есть фонтан и ручей.

– Знаете, однажды я стал свидетелем наводнения. Москва, тысяча девятьсот двадцать шестой год. Уровень воды в Москве-реке поднялся на семь с лишим метров, разлилась Яуза, затопило почти триста домов. Вода поднималась, люди бежали, но никто – разумеется! – не мог ничего поделать с самой рекой. Ни один маг. Стихия сметала все на своем пути. А теперь попробуйте сказать наводнению: будь ручьем. Это просто смешно.

Степанов чеканит слова, и я забываю, что надо считать эти дурацкие секунды. Его пальцы ненадолго сжимаются на моем плече. Так, словно светлости очень хочется схватить меня и встряхнуть.

– Перестаньте проваливаться в рефлексию, это не ваше! Не думайте ни о чем! Это пусть Боровицкий гадает, как вас остановить!

Глава 32

К месту дуэли я подхожу за полчаса до полудня. Мы идем вдвоем с нервным Славиком, и я успокаиваю брата, что все будет в порядке, и драться ему не придется. И что я внимательно изучила местный дуэльный кодекс и боев стенка на стенку, если какой-нибудь стороне дуэли не понравился ее результат, он не предусматривает. Да и потом, секунданты Боровицкого тоже огребли и не факт, что сунутся. Я имею в виду тех, что передавали вызов.

– Все равно, – бурчит Славик. – Будь осторожнее, Олька. Никита ска…

И тут же сам запинается о бордюрный камень. Но не падает, чудом удерживает равновесие. Придерживаю его под локоть.

– Ты тоже осторожнее, я-то пока не падаю на ровном месте. Что там сказал Боровицкий?

Славик мнется как-то подозрительно. Ну надо же! Я даже не подумала, что он что-то скрывает. Хотя, может, и стоило бы.

– Только не говори, что Боровицкий решил проводить дуэль насмерть!

– Да нет, он не настолько… – бормочет брат, озираясь.

Правильно, собственно, озирается. Он выбрал хорошее место для колебаний. Мотивирующее такое: посреди парка, аккурат возле разрушенного при покушении на Степанова фонтана. Помнится, раньше тут был Геркулес с луком, а теперь груда камней. Когда ее уберут, неизвестно.

– Ну?

– Олька, ну хватит! Перестань на меня так смотреть! Я все рассказал позавчера…

Все, но не все. Выясняется, что женишок хочет обжечь мне лицо. Остановить стену огня не у носа, как принято, а чуть дальше – мол, не справился с даром. Честный вызов, а то, что невестушка теперь с изуродованным лицом, так это несчастный случай и со всеми бывает. Собственно, это одна из причин, по которой Славик решил, что все, хватит с него Боровицкого, пора переметнуться на сторону сестры.

Вот только как, по мнению Боровицкого, это соотносится с тем, что у меня, якобы, есть огненный дар? Или его устраивают оба варианта: где я буду ходить с живописным ожогом, и где подтвердится, что я – огненный маг?

В общем, не понимаю я его совершенно. Куда проще понять логику церковного служки Прохора с его «упырихой».

Славик недовольно сопит и говорит, что еще неизвестно, кто кому покажет «его место». Но стоит нам выйти на берег реки Псекупс и увидеть там бледного Боровицкого с двумя оборванцами, как брат затихает.

Рассматриваю секундантов. Тот, что слева, ходит с фингалом. Тот, что справа, покрупнее, прихрамывает. А третий, тот, кому я сломала нос, решил не почтить нашу дуэль своим присутствием.

Небольшая заминка. Боровицкий с досадой закатывает глаза, а оборванец с фингалом неуверенно объявляет:

– Никита Иванович, Ольга Николаевна, предлагаем решить дело миром.

– Нет, – отказывается Боровицкий.

– Только если Никита Иванович извинится за свой идиотский вызов, – говорю я.

Боровицкий, конечно же, не собирается извиняться, и мы расходимся вместе с секундантами. Спускаемся к реке, отходим чуть в сторону, подальше от парка и любопытных глаз. После короткого обсуждения решаем, что отсчитывать шаги будут секунданты Боровицкого, потому что у Славика хромает глазомер.

Оборванец с фингалом идет с Никитой, а тот, что хромой, направляется в мою сторону. На самом деле, мне сложно называть его «хромой» даже мысленно, чтобы не путать с его светлостью Михаилом Степановым, так что пусть будет «оборванец без фингала».

– Вам не следовало брать на дуэль близкого родственника, – внезапно говорит этот тип.

Знаю-знаю, но кого мне было туда тащить? Светлость? Или сразу Елисея Ивановича, чтобы его от такого поворота инфаркт хватил? У меня как-то не очень тут со знакомыми. Впрочем, так было и у старой Ольги: она не училась в гимназии, не имела друзей – стыдилась отсутствия дара – и предпочитала общаться с отцом Гавриилом, помогая ему с церковными хлопотами.

Однако ж не этому подозрительному товарищу меня за это пилить!

– Да-да, знаю, а еще бить секундантов запрещено. Хотите, пожалуйтесь на меня в полицию, Боровицкий вас научит!

Мужик ухмыляется в бороду. Наверно, надо все-таки выяснить, что это за мутные личности отираются возле Никиты. Только возможные проблемы Боровицкого у меня где-то в конце списка приоритетов. Поэтому я просто наблюдаю за подготовкой к дуэли.

Секунданты сходятся, вместе отсчитывают десять шагов от реки – очевидно, чтобы не дать мне неоправданное преимущество – а потом расходятся сначала на пять, а потом на десять шагов. Каждый раз они кладут на землю ветки – это «барьеры».

Когда я изучала магические дуэли, то немного изучила и на пистолетах – а то мало ли, вдруг придется стреляться. Обычно дерутся так: размечают расстояние, границы отмечают «барьерами» – один раз, а не два. Противники располагаются на равном расстоянии от барьеров, сходятся по команде и стреляют по очереди.

Но у нас с Боровицким будет не так. Когда мы подойдем к первому барьеру, секунданты начнут считать. Тридцать секунд, чтобы обратиться к дару, призвав стену воды или стену огня – а потом ко второму барьеру. Послать огонь и воду друг против друга и посмотреть, кто окажется сильнее.

Ну что? Закончили ли оборванцы возиться? Сколько там можно считать и выравнивать, у них что, проблемы с арифметикой?

– К барьеру! – наконец-то говорит секундант с фингалом.

А меня вдруг накрывает туманным воспоминанием:

«Я буду стреляться! С тобой, Коля!»

«Дура! Куда тебе стреляться, ты женщина!»

«Да ты и сам баба!»

– Ольга! – голос Славик выдергивает из прошлого в настоящее. – Ольга!

Я сбрасываю оцепенение и шагаю вперед.

Глава 33

Три легких шага до первого барьера. Дойти, остановиться и обратиться к своей стихии.

Вода, иди сюда!

Река отзывается, горбится лежащим полицейским, поднимается в прозрачную стену с примесями водорослей и ила. Только без рыбы! Отпускаю ее обратно. Боровицкий не оценит лещом по морде!

Еще немного воды. Все, достаточно, мы же не хотим смыть Горячий Ключ. Масса воды плюхается на берег прозрачным элементалем, подползает ко мне, становится перед барьером и снова превращается в прозрачную, дышащую прохладой водную стену чуть выше моего роста.

Параллельно я наблюдаю за Боровицким. Он стягивает перчатки, трет руки, складывает ладони ковшиком, и в них появляется бурлящее оранжевое пламя. Раскаленная плазма льется к барьеру, собирается в шипящую и потрескивающую стену.

– Готовы? – кричит секундант. – Вперед! На счет «три»! Один… два… три!

Вода сама рвется к барьеру – мне нужно только заставить ее держать форму. Пять шагов пролетают за пять секунд, и я замираю, ожидая появления Боровицкого у своего барьера. Огненный вал катится медленно, словно с усилием – я, кажется, даже слышу напряженное дыхание бывшего жениха. А нет, это Славик.

Стена огня сжигает барьер и катится дальше.

– Начали! – запоздало кричит секундант.

И мир вокруг исчезает, оставляя лишь вал воды и стену пламени.

Ну, Боровицкий? Кто кого пересилит? Ползи быстрее, я не хочу ждать! Если драки не избежать, надо бить первым!

Водный вал рвется в схватку щенком на поводке. Сокращаю дистанцию, и вода с шумом врезается в огонь. Стену пламени отбрасывает назад, я только что выиграла у Боровицкого больше шага – но этого мало, потому что он снова берет контроль над стихией.

Пламя становится плотнее, напирает, вода отвечает шипением. Вверх рвется столб пара, и я понимаю, что Боровицкий пытается испарить чужеродную стихию.

Нет! Нельзя! Соберись! Усилить контроль!

Я заставляю воду остыть, чтобы предотвратить испарение. Сколько-то он успел сжечь, но плевать. Вперед, снова вперед. Еще плотнее! И холоднее, мы же не варим тут суп из водорослей!

Стена пламени светлеет – плазма раскаляется. Быстро, ярко, опасно! Отшатываюсь назад, и теперь уже Боровицкий отыграл свой шаг. Плевать, это допустимые потери! Мне нужна эта секунда, чтобы сделать воду плотнее. Или… или нет! Вспоминаю, что есть способ проще, я же читала про это.

Еще один шаг назад, и пламя вытягивается вверх – жених торжествует победу. Слишком рано! Это не отступление, Боровицкий, мне просто нужна эта маленькая полоска воздуха, чтобы замешать передний край водяного элементаля с пузырьками воздуха. Неглубоко, сантиметров на десять, а за ними – тонкая полоска льда.

Снова бросаю стену в атаку, но на этот раз меня так просто не испарить. Что, Никита, тебе не нравится смешение стихий? Казалось бы, это должно быть легко, кислород же прекрасно горит, но нет: Боровицкий теряет инициативу, и я отыгрываю шаги. И даже добавляю себе еще один.

Но расслабляться рано! Огненная стена становится жидкой, стремиться обнять моего элементаля, заключить в кольцо. Она стала настолько тонкой, что я могу рассмотреть бледное, напряженное лицо Боровицкого. Губы закушены, волосы растрепаны, по лицу течет пот.

Пламя липнет к водной стене, ощупывает защиту, пытаясь найти слабое место. Куда ты лезешь, скотина! Держаться! Укрепляю ледяную корку, чтобы пламя не прорвалось сквозь нее…

И слишком поздно понимаю, чего добивается Боровицкий!

Он не ощупывает защиту и не пытается ее продавать, а просто скользит по ней! Собирает своего огненного элементаля прямо передо мной!

Доли секунды хватает, чтобы оценить ситуацию. Бросаю быстрый взгляд на реку – далеко, не достать. Но в эти игры можно играть вдвоем!

Рву элементаля на два куска. Один тараном несется вперед, прорывая истончившуюся огненную полоску. Второй становится острой сосулькой, рвется назад, выпрыгивает из огненной стены прямо перед моим лицом.

И эта стена с ревом идет на меня.

Обжечь лицо? Жених явно хочет шашлык!

Вот только моя сосулька меняет форму и превращается в тонкий водяной щит. Держать! Надолго не хватит, но наплевать! Мне нужен всего один вдох!

Я не могу сдаться первой!

Большой водяной элементаль налетает на Боровицкого, сбивает с ног, волочет по земле. Жених теряет концентрацию, его пламя темнеет – но все еще прет на меня.

Один вдох!

Я знаю, что Никита не может дышать под водой и начнет терять сознание, и мне нужно выстоять, потому что его огненный вал не ослабевает. Он рвется пробить мой щит – а не пробить, так обойти, напасть. И я уже чувствую дыхание жара на своих щеках.

Но водный щит еще держится. Последние секунды, вода – почти кипяток, и вместе это как жаркая баня, и только на губах привкус первого снега.

Боровицкий не выдерживает первым.

Стена начинает дрожать и наконец падает. Опускаю уже ненужный щит и бегу вперед – а ну как перестаралась?! Последнее, что мне нужно, это делать искусственное дыхание Боровицкому! Но нет, он еще шевелится, дергается в водном коконе – и тоже пытается сжечь его из последних сил.

Достаточно?

Отпускаю воду, она растекается лужей. Боровицкий судорожно откашливается, пытаясь восстановить дыхание.

– Хватит! – командуют секунданты. – Дуэль закончена!

Киваю. Пожалуйста, нам не жалко. Искупали и хватит.

Откашлявшись, Боровицкий поднимается на четвереньки – и с головы у него падает мелкая рыбешка. Вареная, судя по цвету.

Мы смотрим на нее с одинаковым недоумением. Наконец я развожу руками:

– Я вроде следила, чтобы вся рыба ушла обратно в реку. Не знаю, как она просочилась.

Боровицкий поднимается на ноги и выдает кривую усмешку. И в ней, как ни странно, гораздо больше живого и человеческого, чем во всем, что было с момента нашей встречи.

– Теперь можете пожать друг другу руки, – объявляет секундант.

Не то чтобы я горела желанием, но правила есть правила. Шагаю к Боровицкому первой, протягиваю руку. Рукопожатие жениха оказывается твердым и горячим.

– Все, мир? Надеюсь, в этот раз без полиции? Я сохранила твою записку с вызовом, так что мы оба влетим на штрафы.

Секунда, другая – в глазах шатающегося Боровицкого разгорается багровое пламя. И отпускать мою ладонь он отчего-то не спешит. Но на третьей секунде, когда я всерьез раздумываю, а не пора ли кому-то получить по морде, жених на что-то отвлекается. Смотрит налево, и пламя в глазах гаснет.

– Ну так что?

– Без полиции, слово чести, – облизывает губы жених.

И снова этот взгляд налево, куда-то за мое плечо. Оборачиваюсь и вижу Степанова. Дорожная одежда, трость – и непривычно-острый, холодный взгляд. И какие-то подозрительно бледные охранники за спиной. Герасим вот натурально бледно-зеленый, а губы поджал, будто его вот-вот стошнит. От Боровицкого и от рыбы, не иначе.

– Михаил Александрович, какая неожиданность! – говорю я. – Я думала, вы еще в Екатеринодаре.

Глаза светлости теплеют и снова становятся ясными и прозрачными, как горная вода.

– Пожалуй, да. Получилось чуть-чуть быстрее, чем я планировал, – спокойно говорит Степанов, а потом вдруг обращается к Боровицкому. – Никита Иванович, можно вас на два слова? Наедине.

Наедине так наедине! Секунданты моего жениха уже испарились, и Степанов, хромая, отводит чуть ошалевшего Боровицкого к реке. Как бы мне не хотелось подслушать, это будет невежливо – так что я беру за локоть растерянного Славика и отхожу к Герасиму с Васей.

Аккурат к их милой беседе про светлость, его причуды и «да меня в этой машине два раза стошнило». Впрочем, при виде меня амбалы затихают и выдают улыбочки.

Получается плохо.

Глава 34

Светлость общается с Боровицким недолго, всего пару минут, и возвращается один.

– Надеюсь, вы не утопили его в речке Псекупс? – спрашиваю я, и Славик испуганно распахивает глаза.

– Просто небольшая профилактическая беседа о соблюдении дуэльного кодекса, – мягко улыбается светлость. – То, что я видел, ни в какие рамки не лезет. Честный поединок так не проходит. Но Никита Иванович вроде бы понял и осознал. Не знаю только, на сколько хватит.

Вспоминаю багровое пламя в глазах Боровицкого, вспыхнувшее, когда он жал мне руку. И чуть раньше – огненную стену перед лицом.

Степанов до этого никогда не вмешивался в наш конфликт напрямую, только давал советы – получается, он тоже что-то там рассмотрел?

Очень хочется догнать Боровицкого, расспросить и накостылять! Или хотя бы его подозрительных секундантов, они-то куда подевались после дуэли?

Единственное, не очень тянет искать их по городу. Тем более, что мне надо домой. Сейчас провожу светлость до лечебницы, нам все равно почти по пути, и пойду.

Пока мы идем через парк, решаю расспросить Степанова о поездке. Как там его уникальный специалист по искажениям дара?

– Вы знаете, отвратительно, – улыбается Степанов. – Абсолютно бесполезная поездка, зря потратили время. Этот профессор оказался альтернативно одаренным специалистом и прописал мне два листа всякой оккультной мерзости, начиная от пиявок и заканчивая порошком из мумий. Ужас!

– Говорят, пиявки полезны, – поддерживает беседу Славик.

– Они отвратительны и ужасны, – не соглашается светлость. – Не в такой степени, Вячеслав, как народовольцы и прочие террористы, но лишь потому, что пока не пытались меня убить.

– Но на остальное-то вы могли согласиться, – внезапно подает голос Вася, и в его басе слышится грубоватая забота.

Но только Вася, Герасим по-прежнему недовольно сопит и зеленеет лицом.

Светлость с улыбкой лезет в карман дорожного сюртука:

– А на что из? – он разворачивает желтоватый листочек. – Порошок из мумий, засушенный помет летучих мышей, чьи-то желудки, не могу разобрать…

Список препаратов у светлости действительно напоминает рекламную газетку из тех, что подсовывали в почтовые ящики.

В общем, у Степанова от этой поездки сплошное разочарование. Одна радость, что успели вернуться и посмотреть хотя бы финал дуэли. Правда, Вася с Герасимом неосторожно позавтракали, пока светлость сидел у врача, ах, простите, повелителя сушеного помета и пиявок, и в машине их укачало.

– Спасибо, ваша светлость, – искренне говорю я. – Очень рада, что вы пришли.

– Ах, было бы, о чем говорить! – с улыбкой отмахивается Степанов. – Я просто хотел убедиться, что город не смоет в реку, если что-то пойдет не так.

Мы прощаемся у ворот водолечебницы. Провожаю светлость с охраной взглядом и вспоминаю, что, когда я встретила его первый раз, амбалы, кажется, шли к нему ближе. Почему, интересно? Попали в немилость после покушения? Или он сам их немного подозревает? Но не настолько, чтобы отправлять в отставку? Быстрей бы пришли анализы на мышьяк!

Впрочем, кроме светлости, есть и другие заботы. Во-первых, интересно, угомонился ли Боровицкий. Может, это он сейчас такой смирный, а завтрашнее утро начнется с визита в полицию, где меня будут обвинять в подпольной дуэли с нарушением всех правил кодекса?

Во-вторых, мне нужно вернуться к расследованию смерти родителей и их духовников. Вынужденная пауза из-за хлопот с даром и Боровицкого закончилась, надо вернуться к делу.

В памяти как по заказу всплывает воспоминание. То самое, что вспыхнуло аккурат перед дуэлью: княгиня кричит на моего отца, Николая Реметова-Черкасского, угрожает вызвать его на дуэль и называет бабой. Насколько я помню, это была их чуть ли не последняя крупная ссора.

До дуэли, конечно же, не дошло. Родители помирились, но спустя пару недель отец погиб в автокатастрофе. Жаль, что память Ольги не сохранила подробных воспоминаний – эмоций больше, чем фактов. Помнится, княгиня была чем-то страшно возмущена, но…

Но от нас, детей, это держалось в тайне.

Что ж. Кажется, пора поговорить с Реметовым.

Глава 35

– Что тебе надо, нечисть?!

Нет, это, конечно, не Реметов. У нас еще не такие высокие отношения! Дядюшка просто отказался со мной говорить, заявив, что негоже тревожить умерших. У меня-де и без того забот полон рот: стать главой рода, развивать дар, получить образование по магическому профилю, забрать из приюта сестренок и так далее.

Я молча выслушала эту тираду и пошла к Марфуше. Но та тоже оказалась не слишком полезной. Да, кормилица вспомнила ту ссору, когда княгиня чуть не вызвала мужа на дуэль, и даже немного добавила красок: после той ночи супруги Черкасские едва не побежали разводиться. Она, Марфуша, лично утешала рыдающую княгиню, пока та костерила супруга всякими нехорошими словами. Но изложить предмет обид она так и не удосужилась. Увы! Кормилица не входила в тот узкий круг доверенных лиц, которым позволялось знать такие подробности.

А кому позволялось, так это отцу Михаилу, духовнику княгини. По слухам, она и с ним тогда разругалась, потому что он отговаривал ее от развода. Вроде она даже ездила к нему в Екатеринодар, чтобы высказать все претензии в лицо, потому что в Горячий Ключ отец Михаил перевелся уже после гибели отца Никона.

Так что мой путь снова лежит в церковь, к суровой матушке Фекле и к бестолковому служке Прошке. Причем Прохор интересует меня больше матушки, потому что появилась она тут вместе с отцом Гавриилом, а служка отирается при церкви уже лет пятнадцать. А самому ему, кстати, тридцатник, хотя ни по виду, ни по поведению столько не дать. Деревенский дурачок и есть деревенский дурачок.

Фекла, увы, не способна развеять мое любопытство. Да и потом, они с детьми собираются сниматься с места и возвращаться куда-то к ее родне.

Недолго обсуждаем отца Гавриила. Фекла знает, что он убит ударом ножа, но называет это издержками профессии. Когда, мол, привечаешь всякие криминальные элементы, кто-нибудь может вот так тебе отплатить. Решит, например, ограбить – и привет. А то, что в церкви ничего не пропало, так это ни о чем не говорит. Фекла допускает, что батюшка, например, мог занять убийце денег и тот не захотел платить по счетам. В остальном Фекла бесполезна, и я прощаюсь сразу же, как слышу в ее речи тонкие намеки на помощь по огороду. А то знаем мы Феклу! В смысле, Ольга знала. Глазом моргнуть не успеешь, и ты уже вкалываешь на пользу воскресной школе.

И направляюсь к Прошке. Домой, он живет буквально в двух шагах от церкви. Мать давно умерла, так что живет служка с отцом, разнорабочим – но от церковных дел тот старается держаться подальше. За сыном смотрят и ладно.

С Прохором тоже почти все привычно. С двумя нюансами.

Нюанс первый: выясняется, что из «упырихи» я переименована в «нечисть». Понять бы только, повышение это или понижение.

Нюанс второй: Прошке не удается поставить мне второй фингал. Но это не значит, что он не пытается! Пудовый кулак свистит над моей головой, я приседаю, потом уклоняюсь, перехватываю руку служки, заглядываю ему в глаза… и Прошка выдирает руку и улепетывает.

И снова погоня! Не менее безумная, чем в прошлый раз. Но вместо обгоревшего здания церкви у нас Прошкин дом. Служка мечется по двору, призывая на голову «нечисти» все небесные кары, пока не попадает в медвежьи объятия собственного отца. С габаритами примерно как у Герасима.

– Уймись, дубина, – советует отец. – И отвечай на вопросы сударыни Ольги!

Папа у него, кстати, нормальный мужик. Сразу поверил, что я по делу, а не просто поглумиться над бестолковым служкой. Что, кстати, редкость, учитывая его привычку чуть что пускать в ход кулаки и дар ветра. Да и денег за помощь не стал просить, я впихивала чуть ли не насильно. Сказал только, что сам уже думал идти разбираться, потому что дитятко изрядно утомило его истериками насчет страшной и ужасной меня. Я, видите ли, уже снюсь в кошмарах, как Фредди Крюгер.

– Тятя, она… она не… не живая! – формулирует Прохор, барахтаясь в медвежьих объятиях отца. – Она упыриха!..

Прекрасно, снова «упыриха»! Недолго я радовалась «нечисти»!

– Цыц, дубина! Ты что, не видишь, на ней крестик!

Отец служки даже поворачивает притихшего пленника лицом ко мне. Чтобы тот мог, так сказать, удостовериться. Вот только три класса Прошкиного образования внезапно выходят мне боком: служка начинает утверждать, что крестик у меня фальшивый! Специально, чтобы обманывать!

– Давай проверим ее на моем крестике, – разумно предлагает батя. –Вся нечисть рассыплется в прах.

Я не спешу рассыпаться в прах, но мне все равно проверяют двумя крестиками, распятьем, иконой и молитвенником. Результат, естественно, нулевой, и постепенно Прохор соглашается сотрудничать. Но перед этим приходится скормить ему внезапно почти правдивую версию, что я действительно погибла в церкви, но ангел-хранитель вернул меня к жизни и помог открыть дар воды, чтобы я навела порядок в Горячем Ключе и нашла убийцу отца Гавриила.

Только после этого он соглашается выдать мне жалкие крохи имеющейся информации. Сопровождая это, конечно же, рассказами про злой рок, нечисть и проклятую церковь.

От этой дурацкой беседы у меня начинает болеть голова, и я торопливо прощаюсь, опасаясь, что Прохор это заметит и запишет в подтверждение своим сомнительным теориям. Решаю обдумать все дома, в усадьбе.

Вот только дома становится решительно не до этого.

Потому что там меня встречает полуобморочная Марфуша, нервно пьющий сердечные капли Реметов, валяющийся в кровати в позе умирающего лебедя Славик и телеграмма, что в анализах «Вячеслава Реметова» действительно обнаружен мышьяк.

Глава 36

Домашние смотрят на меня с ужасом в глазах, того и гляди начнутся обмороки и сердечные приступы.

– Ольга, что это?! – вопрошает Реметов, обмахиваясь телеграммой на желтоватой почтовой бумаге. – Откуда в анализах Вячеслава мог взяться мышьяк?! Что это вообще за институт?

– Подождите, дайте я посмотрю! И вообще, что за дурацкая привычка без спроса брать мои вещи! Пришла телеграмма, положили на стол, все! Так нет, вы засунули нос!..

Вопреки ожиданию, Реметов даже не спорит. Просто сует мне телеграмму и снова хватается за капли. Оживляется Марфуша: квохчет, что ее принесла почтальонша, то есть работница телеграфа, сказала, что дело срочное. А так бы никто и не подумал читать! Но тут такие страсти: Славик, мышьяк!

Мрачно забираю телеграмму у дяди, читаю.

Профессор Болотов изучил волосы его светлости, благополучно нашел там мышьяк, написал концентрацию и сделал вывод: хроническая интоксикация. Но неравномерная: мышьяк поступал в организм с паузами. Прогнозы такие-то, лечение такое-то, и начать с того, что срочно удалить источник отравления.

Про то, что я просила отправить телеграмму до востребования, профессор тоже не забыл: я вижу соответствующую пометку. Только отзывчивость телеграфных работников он не учел. Как и то, что Горячий Ключ – город маленький, и семья Реметовых и Черкасских тут довольно известна. Сдается мне, надо сходить на этот дурацкий телеграф и учинить разборки с раздачей обвинений в возможных инфарктах.

А еще надо спешно решить, что сказать домашним. Говорить, что это анализы светлости, как-то не тянет. Общеизвестно, что Славик у нас не умеет держать язык за зубами, а еще я понятия не имею, как с этим у Реметова-старшего. Да и в любом случае, не их это дело.

– Уберите капли, дядя, со Славиком все в порядке, – решаю наконец я. – А ты, Марфуша, сходи и позови этого балбеса. Нет у него никакого отравления мышьяком.

– А почему тогда…

– Это шифровка, – невозмутимо отвечаю я. – Чтобы никто не догадался. Я действительно отдавала волосы Славика на анализ, но там искали не мышьяк, а предрасположенность к дару. Таблицу Менделеева мы с профессором договорились использовать для того, чтобы зашифровать код. Мышьяк – это полуметалл, и профессор выбрал этот элемент, чтобы показать, что у Славика предрасположенность не к стихийному дару, а к дару на стыке с металлическим. Но это, конечно, еще нужно проверять. А про симптомы это просто для объема. Думаю, если бы у Славика действительно появилась хотя бы половина, мы бы это заметили.

– Ну, хорошо, если так, – настороженно говорит дядя.

– И вы же понимаете, почему это нужно держать в тайне? Я не хочу, чтобы кто-то задумался, а почему это мы ищем предрасположенность к дару в биологическом материале Славика, если он уже маг. Никому не слова, хорошо?

Никто, конечно, не спорит, и даже брательник максимально серьезен. И одновременно исполнен надежд. Что, если его дар и вправду не стихийного типа? Да, тип дара зачастую передается по наследству, но это не аксиома. Может, у него действительно металл или что-нибудь на стыке.

Так или иначе, единственная тайна, которую он точно может хранить, касается его собственного дара. Вернее, его отсутствия. Так что сейчас он точно не будет болтать.

А вот Реметов, кажется, мне не поверил. Шифровка действительно выглядит немного по-детски, а он у нас весь такой серьезный и умудренный жизнью. Наверно, нужно было просто сказать, что мне прислали анализы другого человека, но тот же Славик мог бы легко провести параллели со светлостью.

А впрочем, дело хозяйское. Не верит и не верит. Господин Реметов может сам взять у Славика волосы и попробовать поискать в них мышьяк.

Так или иначе, сердечные капли возвращаются в шкафчик, а Реметов уходит на свою половину.

– Славик, – нежно говорю я. – Ты не умираешь! То, что профессор пишет «с такой дозой пациент не протянет и полгода», тебя не касается! Так что давай, прекращай корчить из себя умирающего лебедя, мне нужно, чтобы ты сходил к Боровицкому!

– Вот еще, Олька! – задирает нос «лебедь». – Я не желаю с ним разговаривать!

– Забудь. Я должна быть уверена, что он не вынашивает насчет меня никаких идиотских планов. А ты – самый доступный и надежный источник информации.

Славик начинает ныть и торговаться, и в итоге мы сходимся на том, что он попробует возобновить отношения с Боровицким, но не сегодня, а завтра, в гимназии. Так будет и надежнее, и спокойнее.

Марфуша сначала пытается меня накормить, а когда мы остаемся вдвоем, намекает, что тоже не поверила в версию с шифровкой. Только кормилица считает, что история там не детективная, а амурная! И что я, якобы, завела в Екатеринодаре какого-то молодого врача, практикующего или даже студента, вот так романтично изъясняющегося в любви. И что все описанные в телеграмме симптомы настигнут влюбленного врача не от избытка мышьяка, а от недостатка меня!

– Марфуша, это просто…

Черт, да я даже не знаю, как это комментировать!

– И не комментируй, Оленька, не комментируй! Я никому не скажу! Главное, чтобы человек был хороший! А помолвка, так что ж помолвка, я же вижу, что Боровицкий тебе не люб!

Ага, так не люб, что прибила бы, если б могла. Но радует, что Марфа начала прислушиваться к моему мнению насчет Никитушки, потому что раньше она считала его идеальной партией.

Простившись с кормилицей, выскальзываю из дома и направляюсь к лечебнице по любимому маршруту через парк. После того, как телеграмму обсудили мои домашние, и, как я понимаю, весь Главпочтамт, пора бы поставить в известность самого Степанова.

Вечереет, так что он, наверно, уже закончил с ежедневным лечением и гуляет с охраной. А если и нет, то найду его через дежурную медсестру. Только Васю с Герасимом надо будет отогнать подальше – я не уверена, что готова вычеркнуть их из списка подозреваемых.

Со светлостью, как ни странно, везет. Видимо, это компенсация за фиаско с телеграммой.

Степанов обнаруживается на скамейке возле развалин фонтана. Народу тут теперь ходит совсем немного, так что он почти в одиночестве. Сидит в пижаме, трость поперек скамейки, в руках книга. Охрана не пойми где – ну, я уже заметила, что он все чаще отсылает их от себя.

– Михаил Александрович!

При виде меня светлость закрывает книгу – я замечаю, что это «Ортодоксия» Честертона – и встает. Глаза теплые и прозрачные, на губах появляется знакомая улыбка.

– Я принесу вам полный анализ, как заберу из Екатеринодара, – говорю я, чуть запыхавшись, – а пока вот, посмотрите! И знали бы вы, какой фурор эта телеграмма произвела у меня дома! Я даже специально попросила «до востребования», но нет! Эта проклятая забота чуть не оставила меня без половины семейства!

Светлость разворачивает телеграмму, вчитывается, и улыбка исчезает с его губ.

И я понимаю, что он все-таки не воспринимал мои изыскания насчет мышьяка всерьез – но теперь это не домыслы, а холодные цифры. С наилучшими пожеланиями от профессора.

– Господи, – говорит Степанов, а потом вдруг обнимает меня, прижимая к себе, и повторяет. – Господи.

Пальцы светлости путаются в моих волосах, растерянно перебирают. Он не находит больше слов, вообще никаких.

А у меня вот нет с этим проблем. Я стискиваю болезненно-хрупкое, острое плечо светлости и говорю:

– Только я не представляю, кто это и как они это делают. И почему врачи в Петербурге это не находили.

– О, тут у меня будет много вопросов!

Забавно, но это звучит без угрозы. Кажется, Степанова все это слишком измучило, так что новость про мышьяк – не приговор, а освобождение.

– Я уеду сегодня, не могу больше ждать, – решает светлость. – Ольга Николаевна, если я могу быть вам чем-то полезен, не важно, тут, в Петербурге или где-нибудь еще, я оставлю телефоны и адреса. В любое время, без срока давности. Буду рад.

Вот это последнее «буду рад» – совсем тихо, на выдохе, мне в волосы. И снова молчание. А еще – теплое, щемящее чувство, словно за это время он стал мне дорог.

Вася с Герасимом появляются как раз на том моменте, чтобы посмотреть, как светлость меня обнимает. И от их взглядов как-то сразу вспоминаются все эти светские, гражданские условности. О которых мы оба благополучно забыли.

– Ольга Николаевна все-таки девица и помолвлены-с, – обсуждает охрана словно между собой.

– А, точно, – легко говорит Степанов, отстраняясь. – Вообще не подумал, все мысли о другом.

Как и у меня. Только Герасим зря глазки-то отвел, потому что «другое» это мышьяк. Плюс та сволочь, которая его подсыпает, и та, которая маскирует. Почему яд не нашли в анализах светлости раньше? А еще у меня отдельный вопрос к врачам, ставившим Степанову искажение дара. А впрочем, у него вполне может быть бинго из того и другого.

– Вася, Герасим, у вас полчаса на сборы. Я хочу успеть на ближайшую электричку до Екатеринодара. Билеты до Петербурга будем брать на вокзале, не убирайте далеко документы. Герасим, пожалуйста, дай карандаш, я знаю, у тебя всегда при себе. Ольга Николаевна…

Светлость не хочет выдирать страницы из Честертона и в итоге записывает адрес и телефон на листочке из санаторно-курортной книжки. На обратной стороне какое-то жутковатое назначение с электрическим током дважды в день. Читаю адрес несколько раз, чтобы запомнить, и убираю в карман платья.

Прощальная улыбка Степанова, спокойное тепло в прозрачных глазах – и мне даже почти не грустно с ним расставаться. Так, самую чуточку.

– Я напишу вам через неделю, чтобы узнать, как поживает молодой граф Боровицкий, – напоследок обещает светлость. – Посмотрим, насколько хорошая у него память.

– Пожалуйста, пишите на Главпочтамт до востребования, – говорю я. – У меня дома, как выяснилось, никакой тайны переписки! Это ужас! Вы напишете, а мои потом будут глотать сердечные капли. Начиная с Марфуши. А еще, пожалуйста, – я смотрю в сторону, где скрылись Вася с Герасимом, – берегите себя.

Глава 37

Следующие несколько дней проходят спокойно и даже немного скучно. Минус Степанов с мышьяком, минус Боровицкий с его идиотскими жалобами и дуэлями – и у меня появляется свободное время на занятия с репетиторами и расследование таинственной смерти родителей и их духовников. И если по Степанову я немного даже скучаю, то отсутствие жениха только радует.

Славик передает, что Никитушка не только угомонился, но и твердо решил расторгать со мной, такой нехорошей, помолвку, и искать себе нормальную невесту без закидонов. Главная задача – объяснить это рассчитывающим на мои деньги родителям. Очень надеюсь, что этот прекрасный план нигде не провалится!

Репетиторов у меня сейчас целых три, и мы с ними очень плотно заняты моими попытками нагнать программу гимназии до конца лета. Потому что в дальнейшем я планирую уехать из Горячего Ключа и поступить на учебу – только еще не решила, куда. Екатеринодар, Москва или Петербург – где возьмут с учетом позднего обнаружения дара. Домашние этот план не одобряют, ворчат, что образование женщине не так уж и нужно, главное – удачно выйти замуж.

Я парирую тем, что уж Реметов-то должен знать, как сложно выдать замуж провинциальную девицу без образования, манер и талантов, только с деньгами. Ну, еще и с двумя мелкими сестренками, которых она собирается забирать из интерната. Ну и, конечно, не стоит забывать про условия – жених должен согласиться уйти в чужой род. На этом месте Реметов всегда багровеет и уходит к себе. Впрочем, его приобретенная после давнишнего эпизода с ремнем привычка избегать конфликта меня совсем не расстраивает. Главное, что дядюшка начал со мной считаться.

С высшими учебными заведениями, кстати, тут все довольно загадочно. Советской реформы системы образования в этом мире, конечно же, не было, так что мне было весьма непривычно. Плюс наличие магии, и ты невольно начинаешь натягивать на живой мир познания из «Гарри Поттера». А потом удивляешься, почему ничего так не работает.

Непривычны даже названия. Вместо начальной школы, например, сейчас в Российской Империи действуют народные училища с тремя классами образования. Они бесплатные и общеобязательные, туда взяли даже Прошку. А в гимназию, кстати, уже нет – я когда рылась в воспоминаниях Ольги, перепутала и подумала, что он как раз в гимназии и учился, но это не так.

Так вот, что касается высших учебных заведений. Их много, целых сто сорок штук: тринадцать университетов, сорок школ университетского типа, девять пединститутов, девять учебных заведений в сфере искусства, семь духовных академий, двадцать инженерных, пятнадцать сельскохозяйственных, десять военных и военно-морских, шесть коммерческих, шесть институтов благородных девиц и пять магических. Но поди выбери!

Первоначально я, конечно, присматривала что-нибудь военное. Но увы! Дам, к сожалению, туда не берут. Теоретически женщина может сделать карьеру в армии и даже во флоте, но получить соответствующее образование не получится.

Педагогические и сельскохозяйственные институты меня, конечно же, не привлекают, как и духовные академии. Инженерные не тяну по способностям, а в институт благородных девиц пусть поступает Боровицкий, он все равно ведет себя как баба.

Шесть коммерческих институтов держит купеческое сословье и под своих, учиться там очень дорого и не особо полезно, если потом ты не пойдешь в бизнес. К тому же среди дворян идти туда считается дурным тоном, так что это тоже не наш выбор.

Что такое «школы университетского типа» и почему их так много относительно всего остального, я понимаю далеко не сразу. Выясняется, что это либо женские курсы, но не чтобы быть хорошей женой, как в институтах благородных девиц, а вроде Бестужевских, либо наполовину частные структуры. Любопытно, но среди дворян почти не котируется, так что мимо.

Магические институты выглядят заманчиво ровно до тех пор, пока я не понимаю, что это специализированные учебные заведения для тех, у кого мощный дар с детства, и кто уже кучу лет посвятил его освоению. Там даже Боровицкого с его «самым сильным огненным даром на курсе» не ждут с распростертыми объятиями, и мне там тем более делать нечего.

Так что нет, наш выбор – это классический университет, и нужно подобрать что-нибудь заочное или вечернее, потому что у меня совершенно нет желания ходить туда четыре года «от звонка до звонка». Но это в любом случае не скоро, а только с осени.

Расследование же идет медленно, потому что я снова сижу в библиотеке – проверяю версию с Шереметевыми и параллельно ищу кровных врагов Реметовых и Черкасских. Мне нужно выяснить, насколько неведомые враги готовы преследовать несколько поколений ненавистной семейки.

Глотая библиотечную пыль, я вспоминаю слова Степанова тогда, на прогулке – за несколько минут до взрыва:

«Аристократия постоянно режет друг друга. Особенно здесь, на юге. Но, знаете, я вот так, сходу не могу никого припомнить. У вас были старые конфликты с Суриковыми и Аладьевыми, но не настолько серьезные, чтобы затевать что-то подобное. Разве что Синявские. Но у них, простите, кишка тонка».

После изучения документов – половину которых я забираю у Реметова, заявив, что все, касающееся моего рода, должно лежать у меня – предварительно вычеркиваю из списка всех троих. Все их взаимные обиды слишком мелкие и не серьезные. Кто будет убивать из-за затяжного земельного спора в Пятигорске? Княгиня, конечно, знатно ругалась с Синявскими, те даже строчили на нее жалобы в Петербург, но спорный кусок земли она, как выяснилось, продала перед свадьбой с Николаем Реметовым.

Претензии к Черкасским у Суриковых касаются какой-то картинной галереи. Ее вроде бы делали вскладчину, но потом поругались, стали делить бизнес, судиться и все такое. И это было еще до княгини, она получила семейную долю в картинной галерее и семейную же ненависть по наследству. Не уверена, что наши Суриковы имеют отношение к великому русскому художнику Василию Сурикову, но мало ли. На всякий случай пишу по имеющимся контактам, что вот, я такая-то княжна, обрела дар, собираюсь вступить в род с чистого листа и оставить в прошлом вражду, поэтому предлагаю Суриковым забрать эту несчастную долю на тех условиях, которые они изволят мне предложить. И что время подумать у них есть до моего вступления в род, потому что пока все имущество рода находится на доверительном управлении. Есть небольшой вариант, что Суриковы таки держат фигу в кармане и от галереи откажутся – но тогда мы и рассмотрим их повнимательнее.

С Аладьевыми, как выясняется, княгиня помирилась самостоятельно, незадолго до смерти. В памяти Ольги даже мелькает их наследник, молодой красавчик Роман Аладьев, широкоплечий и синеглазый. Княгиня какое-то время прочила его на место Боровицкого, но так и не сложилось – Аладьевы не захотели уходить в ее род. Да и живут они далековато, а княгиня не хотела отпускать дочь.

Так что остаются Шереметевы, и я, поразмыслив, тоже пишу им письмо. Так, мол, и так, вступаю в род, слышала, у вас были разногласия с моим отцом, а я хочу начать жизнь с чистого листа. Глава Шереметевых отвечает быстро: да, были, но совсем небольшие, и это дела минувших дней, меня как наследницу это не должно волновать. Они, Шереметевы, всегда готовы к сотрудничеству, вступайте в род, приезжайте знакомиться, мы хоть и дальняя, но родня. Пожалуй, они действительно удовлетворились тем, что сняли с довольствия род Реметовых. А может, сорванная помолвка и была только предлогом?

Так или иначе, у меня остаются два направления для поисков: сомнительные показания Прошки и проработка той версии, что убить хотели не Черкасских, а Реметовых.

С кем там ссорился мой отец?

Глава 38

К сожалению, я не могу просто подойти к Реметову и спросить, с кем там ссорился мой отец. Уже проверено, что дядя на подобные вопросы принципиально не отвечает.

Приходится расспрашивать на эту тему Марфушу, но и она тоже ничего не рассказывает. Реметовы, мол, жили совсем тихо, никуда не лезли, и это, можно сказать, был один из критериев выбора у княгини.

По правде говоря, я этих критериев уже достаточно услышала, и каждый раз они разные. То Николай Реметов был готов вступить в род Черкасских (он, кстати, и вступил), то родство с Шереметевыми, то теперь вот отсутствие привычки лезть в чужие дела и заводить врагов. Зато под это дело я выясняю о финансовом положении Бориса Реметова и Славика, и выглядит оно, если честно, не очень: имение Реметовых заложено-перезаложено, стоит, ветшает, потому что денег ремонтировать его у них нет. Поэтому, собственно, они и живут у меня. Сам Реметов работает приказчиком, и мне это, увы, мало о чем говорит, и Марфуша тоже не знает подробности. Содержание кормилицы оплачивается из состояния княгини, так что трудовая деятельность Реметова Марфу не особо волнует. Кстати, со временем мне тоже придется погружаться в родовые финансовые дела, но пока состояние княгини на доверительном управлении, и проблема не стоит так остро.

В результате у меня остаются две версии насчет Реметовых. Первая: это все-таки Шереметевы, а насчет того, что не имеют к Реметовым особых претензий и «только рады», они мне наврали. Единственное, дотягиваться из Москвы им как-то неудобно, нужно либо иметь агентов, либо… либо вообще этим не заниматься. Уплыло состояние и уплыло, не последнее же в Российский Империи.

Вторая версия: нужно попробовать поискать злоумышленника по линии деда-народовольца. Может, у него там были какие-то дружки, которым тихое поведение Реметовых как раз и не нравилось. Что, если рассчитывали на помощь в деле цареубийства – отдельный вопрос, что забыл император в Горячем Ключе – но обломали зубы и решили мстить? Но причем тогда княгиня? Ладно, допустим, ее могли зачистить как свидетеля (что довольно странно делать спустя пять лет). А священники? Тоже свидетели? В общем, сомнительно.

И волей-неволей приходится возвращаться к показаниям Прошки. Строго говоря, это неудачный свидетель, потому что его показания можно разделить на две части: собственно факты (примерно одна десятая часть) и зловещие знамения (девять десятых).

Это, например, жуткий туман в тот день, когда Николай Реметов-Черкасский погиб в автокатастрофе, и еще в день смерти отца Никона. Собственно, Прошка и запомнил про туман со слов отца Никона, тот сокрушался, зачем вообще ехать по горной дороге в такую непогоду – а потом такой же жуткий туман лег на землю в тот день, когда отца Никона обнаружили мертвым, задохнувшимся в сероводородном источнике. Потом еще кровавая луна и мечта Кунсткамеры – родившийся незадолго до гибели отца Михаила теленок с двумя головами. Сам отец Михаил, кстати, отчитал Прошку за приверженность глупым суевериям по поводу этого теленка, но потом умер, так что наука впрок не пошла.

Если перейти от знамений к фактам, получается, прямо скажем, негусто. Из интересного только то, что, когда отца Михаила вытащили из реки Псекупс, он был в сознании и дважды повторил, что упал со скалы Петушок сам и никто его не скидывал. Это слышал и оказавшийся на месте происшествия Прохор, и представители полиции. Отец Михаил умер уже в больнице, но до последнего стоял на своем: он сорвался сам, оступился и упал. Почему, интересно, он так говорил? Действительно упал сам? Или хотел выгородить убийцу? Поди разбери.

На всякий случай я спрашиваю Прошку, не говорили ли что-то отец Никон и отец Гавриил перед смертью, и служка отвечает, что нет: обоих он нашел уже мертвыми. Отец Никон лежал в источнике, отравленный сероводородом, и сам Прохор едва не надышался, пока вытаскивал тело. Отец Гавриил тоже был мертв – единственное, Прохора удивила кровь, служка-то думал, батюшка задохнулся в дыму.

В общем, пользы от этих рассказов немного, зато после беседы с церковным служкой у меня появляется еще одна версия, свеженькая. На закусочку. Просто потому, что уши ее фигуранта торчат отовсюду. Что, если и моих родных, и священников убивал сам Прошка? Но я не представляю, зачем.

Глава 39

– По Реметовым, Ольга Николаевна, ничего полезного. Никаких личных врагов на три поколения назад. Знаете, это нормально: не всем же их заводить.

Голос Степанова в телефонной трубке звучит спокойно и мягко, а вот на версии насчет Прошки он очень повеселился. Но все равно спросил, не отирался ли подозрительный служка возле княгини или Николая Реметова-Черкасского – и получил отрицательный ответ. Впрочем, я и сама это проверила в первую очередь, а то расклад был бы другой.

Пару дней назад я поняла, что завязла в этом дурацком расследовании, и рискнула написать светлости телеграмму с вопросами насчет Реметовых. Подумала, может, ему удастся что-нибудь вспомнить или найти. Всегда есть риск, что он не захочет отвечать или окажется слишком занят, но за спрос не бьют. Даже я.

Степанов написал, что поищет, а через несколько дней решил позвонить, и мы уже десять минут сплетничаем, обсуждая Реметовых, как две старые бабки.

Не представляю, во сколько светлости обходится междугородний телефонный звонок из Петербурга в Горячий Ключ. Кстати, не уверена, что в нашем мире в сороковые годы вот так звонили по межгороду – там, кажется, были телефонные будки. Впрочем, я не в первый раз замечаю, что технологическое развитие этого мира отличается от моих представлений о нем в лучшую сторону. Толи это связано с тем, что магия подстегивает технический прогресс, позволяя преодолевать некоторые ограничения, то ли повлияло отсутствие революции и гражданской войны. Хотя Первая мировая война тут затянулась еще на три года и оказалась еще более тяжелой и кровопролитной, чем в нашем мире.

– А если в целом по ситуации, Ольга Николаевна, то у меня есть довольно скверный совет, – осторожно говорит Степанов. – Достаточно опасный, чтобы доставить вам неприятности, если вы решите ему последователь, и достаточно безнравственный, чтобы стоить мне вашего расположения. Дворянин, разумеется, не должен такое советовать.

Мне страшно хочется пошутить про бордели. Держусь из последних сил, и только потому, что светлость очень серьезно отнесся к моему рассказу про смерть родителей и их духовников. Можно сказать, со всем опытом человека, на которого покушались восемнадцать раз.

– Так что же вы предлагаете, Михаил Александрович?

На самом деле, мы уже многое обсудили. Например, светлость навел меня на мысли про тайну исповеди. Неудивительно – он же недавно перечитывал Честертона. Что, интересно, Степанов хочет предложить? Особенно вдохновляет «дворянин не должен советовать».

– Мне кажется, вам стоит залезть к дяде и порыться в его документах. Просмотреть вообще все, что есть, – доносится из трубки. – Просто я успел немного изучить вас и знаю, насколько это может быть вам неприятно. А нанимать кого-то – небезопасно.

Степанов, конечно, прав, причем по обоим пунктам. Думать о том, что мне нужно влезть в комнату человека, который мне доверяет, и порыться в его личных вещах, неприятно. Но залезть туда все же надо. Может, у Реметова найдутся недостающие фрагменты мозаики? Я же нашла у него письмо Шереметевых.

– Ольга Николаевна?

– Что… а, простите! Все в порядке! Вы правы, я давно должна была это сделать. Совершенно вылетело из головы.

Светлость извиняется за настойчивость и сомнительные советы, хочет прощаться, и вдогонку я спрашиваю про мышьяк. Надо же довести вопрос до конца! В итоге светлость еще три минуты рассказывает, как за эту неделю он приобрел и с блеском подтвердил репутацию истеричного идиота, разругавшись с друзьями и лечащим врачом. Не в последнюю очередь потому, что отнес в лабораторию срезанные еще в поезде волосы – что многие близкие восприняли как личную обиду и недоверие.

– И что, яд подтвердился? – спрашиваю я, невольно понизив голос.

– Да.

Несколько коротких фраз: снова мышьяк, и снова у Вячеслава Реметова, светлость надеется, мы со Славиком просим ему такое наглое использование его фамилии. А еще Степанов подозревает кучу народу, но конкретных улик и показаний против кого-то нет. На работе он поменял кабинет, и его сочли параноиком. Охрану пока не поменял, но собирается, когда подберет кого-то. И еще специфическое лечение вдруг стало помогать, и уже не так болят ноги, и на работе светлость обходится без обезболивающего. Но…

– Представляете, на меня страшно обиделся Голицын! Это же он советовал того оккультного врача, любителя пиявок! А впрочем, плевать… Герасим? Посетители? Минуточку! Ольга Николаевна, спасибо за беседу.

Светлость прощается с теплотой в голосе, и еще раз напоминает, что я обещала держать его в курсе расследования. Хотя бы телеграммой, если неудобно звонить. И что у него нет возможности ездить из Петербурга сюда постоянно, но, если что-то пойдет не так, желательно иметь фору несколько дней. Не поезд, так прилететь.

Эти слова почти заставляют меня пожалеть о том, что я не рассказала светлости раньше. Почти. У него хватает забот с собственным мышьяком.

Прощаюсь, опускаю трубку на рычаг и иду на кухню, к поедающему блины Славику. Он, кстати, сначала пытался подслушивать, но я его заметила и прогнала.

– Что, Олька, закончила? – фыркает брат. – Я так долго даже с Никитой не разговариваю!

– Разговариваешь, не ври, – отмахиваюсь я. – Еще и дольше в три раза. Напомни, когда твоего отца звали в гости с ночевкой? Мне нужно будет ненадолго уйти из дома.

Глава 40

Увы! Новое направление тоже оказывается тупиковым. Стоит несколько дней выслеживать Бориса Реметова, потом договариваться со Славиком, чтобы он постоял на стреме, пока я лазаю в документах дяди, чтобы не увидеть у дяди ничего, проливающего свет на загадочные смерти!

С братом, кстати, я договариваться не планировала. Просто в какой-то момент поняла, что Славик заподозрил неладное из-за мои расспросов, и решила рассказать, чтобы не получилось как в прошлый раз. В результате он героически стоит у двери в Реметовский кабинет и сурово бдит, чтобы я не прихватила никаких документов с собой. Только на таких условиях брат согласился помогать.

Но выносить из дядюшкиного секретера все равно нечего.

Единственная ценная добыча – это тетрадка, куда дядя записывает расходы. Финансовые документы у него в страшном беспорядке, а вот расходы он скрупулезно отмечает, причем на меня и на сестричек отдельно, видимо, чтобы вычитать их из состояния княгини. Уже хорошо, что ничего не приписывает.

Я долго листаю эту тетрадку, но не нахожу ничего интересного. Самое странное – это платежи в адрес какого-то господина Б, повторяющиеся каждые две недели. Сумма довольно крупная, и я в первую очередь предполагаю, что Реметова кто-то шантажирует. Но по датам это все равно не сходится с остальным делом, потому что дядюшка платит около года, и последний платеж был десять дней назад. Даже если предположить, что его шантажировал, например, отец Гавриил, и Реметов решил с ним расправиться, платить-то он не перестал! Но сумма, конечно, большая, и регулярно выбивает в семейном бюджете неприятную дыру. То-то у них нет денег ни на ремонт собственной усадьбы, ни на что.

Первая мысль – поговорить с Реметовым, но потом решаю не лезть в чужие дела. Просто осторожно спрошу, не нужна ли им финансовая помощь. Небольшая, по-родственному. Откажется – так откажется.

Откладываю тетрадку и продолжаю рыться в секретере. Скучно, неинтересно, и скоро становится очевидно, что игра не стоит свеч.

Я дошла уже до личных документов нашего Славика, лениво рассматриваю их: аттестат, свидетельство о рождении, свидетельство об усыновлении...

Что?!

– Олька, ты там скоро? – стоящий у двери в кабинет брат как будто чувствует. – Эй, а что ты на меня так смотришь?

– Все хорошо, Славик, – мрачно говорю я. – Стой на месте.

Какой он, зараза, наблюдательный, когда не надо! Вот и сейчас подходит, чтобы посмотреть, что я такое нашла. И я понимаю, что не успею спрятать документы. О том, что мы, оказывается, брат и сестра по отцу. Славик - сын Николая Реметова-Черкасского, усыновленный Борисом Реметовым в годовалом возрасте!

А стоит ли вообще отбирать документы у Славика? Я что, должна врать брату следующие восемьдесят лет? Прикрывая родительский косяк?

Да были бы эти родители моими! Мой настоящий папа, который из моего мира, кадровый офицер, точно не стал бы такое скрывать, и маме бы не разрешил! Потому что это только усугубляет проблему!

– Что это такое? – бормочет брат, перебирая желтоватые листы. – Да этого... да этого быть не может!

– Я сама в шоке, Славик, – мрачно говорю я. – Это какое-то индийское кино. Осталось начать петь и танцевать. Интересно, у светлость такая же хрень с мышьяком? Надо будет позвонить и спросить, не появлялось ли у него внезапных братьев.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь! – кажется, Славик вот-вот начнет реветь.

Все, пора немного сбавить накал страстей. Я все-таки не рассчитала впечатлительность брата. Привыкла все по себе мерить, и вот результат. Сидит и глазами хлопает.

– Да тихо ты, тихо. Пойдем на кухню, чаю попьем. Я, может, и чего покрепче бы накатила, но я не бухаю на боевых задачах. Главное, Марфу не разбуди.

Я торопливо просматриваю все документы Реметова, чтобы больше не возвращаться к этому мерзкому занятию, убираю все, кроме свидетельств о рождении и усыновлении, назад, закрываю за собой кабинет и веду брата на кухню.

– Послушай, это даже неплохо. Зато у тебя есть родные сестры...

– И нет родителей, – хлюпает Славик.

И мне как-то даже вспоминается, что ему семнадцать. Гайдар в семнадцать полком командовал, а Славик у нас ну совсем не Гайдар. Куда ему полк? Брата можно только пожалеть.

– Есть у тебя родители. Славик, дядя же воспитывает тебя как сына! Какая разница, как там биологически?

Брат зачерпывает сахар из сахарницы, бездумно кладет в чай: ложку, другую, третью. Я сажусь рядом, обнимаю его за плечи. Молчу.

– А я-то думал, почему он меня не любит, – выдает Славик. – Считает жалким и негодным. Думал, это из-за дара.

– Ты не жалкий. И Реметов любит тебя. Ты же ему как сын.

Брат размазывает слезы по лицу. Рассказывает, что теперь это все объясняет. Вот вообще все! И то, что он пять лет жил у матери, хотя она вообще не дворянка, и так не принято, и то, что его потащили досрочно проверять на дар, когда выяснилось, что дара нет у меня. Хотя казалось бы, с чего это? Но Реметов сказал, что надо, и к нему тайно вызвали Петра Петровича. И обнаружилось, что обнаружилось.

Я понимаю, что тогда-то Славик и возненавидел Ольгу. Всей детской ненавистью обиженного ребенка. Не понимающего, почему его не любят.

– Он хотел от меня избавиться, – всхлипывает Славик. – Потому что я ему не сын!

– Это чушь, – твердо говорю я. – Чушь собачья. Не придумывай.

– Ну конечно, Олька! А с чего он тогда отправлял меня к маме? В глухую деревню? Я пять лет жил с ее полоумной бабкой!

У меня есть версия насчет этого. Если прикинуть по датам, получается, что Славик жил с матерью примерно с момента смерти настоящего отца, Николая Реметова-Черкасского, и вернулся только после смерти княгини. Похоже, внебрачный сын и есть основная причина размолвки между княгиней и ее мужем. Потому что, если, опять же, прикинуть по срокам, получается, что Славик родился, когда мои местные родители уже были женаты. И записали его – не представляю, почему! – на Николая Реметова, а Борис Реметов с женой усыновили Славика только год спустя.

Кстати, женщины в свидетельстве о рождении и в свидетельстве об усыновлении разные. Славик даже не обратил на это внимание.

Я достаю свидетельство о рождении, кладу его на стол, показываю фамилию:

– Славик, соберись. Маргарита Ильинская. Тебе что-то известно про эту женщину?

Брат мотает головой. Он всю жизнь считал матерью Анну Реметову – бывшую жену Бориса Реметова. Они прожили вместе совсем недолго, потом разбежались, вот и передают сына туда-сюда. Так, по крайней мере, считалось.

Ох, кажется, разговора с Реметовым все же не избежать.

Глава 41

Славик не хочет, чтобы я поднимала вопрос наших семейных бразильских сериалов с Реметовым. Он заявляет, что должен сначала сам свыкнуться с этой мыслью, и только потом устраивать разборки.

– Как скажешь, – говорю я. – А если Реметова действительно шантажируют? И что тогда, Славик? Мы будет делать вид, что ничего не знаем, а наш дядя будет платить шантажисту?

Брат хлюпает и вытирает нос. К риторическим вопросам он не готов.

– Значит, так. Ждем до конца недели и выясняем, кому платит Реметов. Исходя из этого, смотрим, поднимать этот вопрос или нет. Лично я пока склонна поднять. И да, не вздумай ляпнуть Боровицкому.

– Даже не и собирался! – задирает нос брат. – Плевал я на него!

– Смотри, неделю сидеть не сможешь, – предупреждаю я.

Просто мне прекрасно известно, какое Славик трепло. И стресса от ситуации с родителями, на мой взгляд, недостаточно для мгновенного перевоспитания.

Я, может, и обошлась бы без угроз, только Реметов платит энную сумму фамилии на «Б», и Боровицкие у нас тоже внезапно на «Б». И есть небольшая вероятность, что дядя влез в историю с Ольгиной помолвкой не потому, что ему заплатили, а потому, что его шантажировали – и делают это до сих пор.

Мы допиваем чай, я отправляю Славика спать, а сама иду к Марфуше. Кормилица уже заснула, так что я тщательно переписываю в блокнот фамилии из свидетельства о рождении и усыновлении, возвращаю документы в дядюшкин секретер и тоже ложусь – чтобы прицепиться к Марфуше утром. Когда она только встала, собирается варить кашу на завтрак и совершенно не готова к нападению.

И вот я сижу на кухне, смотрю, как Марфа – в длинном платье, с улыбкой на морщинистом лице – суетится по хозяйству и прикидываю, как бы получше сформулировать-то. Желательно, без бразильских сериалов и индийского кино.

– Марфуша, я тут внезапно выяснила, что Славик – мой родной брат. Что тебе об этом известно? Меня особенно интересует, кто его матери. Маргарита Ильинская и Анна Реметова.

Кормилица роняет миску с овсянкой. Все-таки аккуратность – не мой конек. Надо было как-то подготовить… не представляю, как. Мой максимум – не упрекать Марфу во вранье. А то тоже, навешала лапши, когда я спрашивала про родительскую ссору!

– Оля, ты… ты… надеюсь, Славик не знает?!

Да знает он, знает, и Марфуша прекрасно понимает это по моему лицу. Я вздыхаю, прошу ее рассказать подробности – и погружаюсь в семейную сагу.

Итак.

То, что княгиня Черкасская, дерзкая, характерная и избалованная собственным отцом донельзя, меняет любовников как перчатки, вроде бы не было ни для кого новостью. Но то, что Николай Черкасский-Реметов тоже оказался способен на интрижку, поразило и княгиню, и Марфу. Да еще и с кем! С графиней Маргаритой Ильинской, особой из рода, приближенного к дому Романовых! У них была страшная, невероятная и трагическая любовь еще до знакомства Николая с княгиней Черкасской – а потом они расстались, Марго Ильинская выскочила замуж за какого-то барона из ближнего зарубежья, а Николай увел княгиню у Шереметевых. Но их наследник тоже долго не горевал и женился на какой-то другой богатой, знатной и благородной девице.

И все было хорошо, пока графиня Ильинская не собралась помирать от чахотки, как в «Травиате». Барон ее бросил, и графиня вызвала к себе Николая Реметова-Черкасского, чтобы попрощаться. Чахотка отступила перед силой любви, и через девять месяцев родился Славик. Только из-за беременности и родов здоровье графини оказалось подорвано, и туберкулез таки взял верх. Маргарита Ильинская скончалась, и ее последней просьбой к Николаю Реметову стало записать ребенка на себя и позаботиться о нем.

– И как они это проделали, учитывая, что он уже был женат на княгине Черкасской?

– Не знаю, Оленька. Взятки, наверно, раздали!

Марфуша рассказывает, что они с княгиней об этом и знать не знали. Внебрачного ребенка усыновил брат, Борис Реметов. Его жене диагностировали бесплодие, поэтому усыновление показалось им выходом. Борис Реметов и Анна тогда жили отдельно и смогли взять Славика так, чтобы не вызвать подозрений у княгини. Потом и документы оформили.

Но ребенок так и не смог спасти их трещавший по швам брак, и Реметов с Анной развелись. А незадолго до смерти Николая Реметова-Черкасского про эту историю как-то прознала княгиня, и они страшно поругались. Правда, потом помирились, незадолго до той роковой автокатастрофы.

– Когда твоя мама с Борей Реметовым решили пожениться, она настояла, чтобы Славик жил отдельно, – рассказывает Марфуша, – вот его и отправили к Анне. А потом Боря забрал его к себе. Анна не дворянка, так не делается…

Марфа возвращается к овсянке, и я провожаю ее взглядом. Вот как кормилица ухитряется рассказывать истории про внебрачных детей и семейные интрижки как мыльный сериал?

И все это, конечно же, любопытно, но мне хотелось бы знать, можно ли из этого наскрести на повод для убийства Николая Реметова и княгини. И духовники? Их-то за что? Пока основная версия – они что-то знали. Возможно, из исповеди. Ну, или кто-то считал, что знают, и решил их убрать.

И этот «кто-то» явно был знаком с отцом Михаилом, иначе батюшка не стал бы выгораживать его на смертном одре.

А что насчет отца Никона? Духовника Николая Реметова-Черкасского? Про него я знаю до обидного мало. Пожалуй, только про то, что он погиб, задохнувшись в сероводородном источнике.

Ну что ж, пора узнать подробности.

Глава 42

Удивительно, но информации о смерти отца Никона сохранилось гораздо больше, чем о смерти Николая Реметова-Черкасского. Видимо, дело в том, что гибель в источнике интереснее, чем банальная автокатастрофа. Более того, находятся и живые свидетели – подруга Марфуши из библиотеки, заметив мой интерес к газетным подшивкам, вспоминает события десятилетней давности. Делится информацией и Елисей Иванович – когда вызывает меня насчет покушения на светлость и просит расписаться в паре документов.

Но начинает он, конечно, с прекрасного:

– Что-то ваш жених давненько не приносил жалобы, с ним все в порядке?

И только потом рассказывает, что полиции удалось накрыть ячейку народовольцев и арестовать троих членов. Двое из них действительно оказались гимназистами, еще один, старший – приезжий организатор из Петрограда. Всех схватили и со дня на день передадут дело в суд. Я прохожу как свидетель и меня тоже вызовут в суд повесткой, и Елисей Иванович просит туда явиться.

– Это не займет много времени, один или два допроса в суде. Дальше вы можете ходить только по желанию.

Елисей Иванович рассказывает, что еще приедет Степанов как потерпевший. Но он сразу предупредил, что ненадолго, всего на пару дней, а остальные заседания попросит провести без явки.

– Очень удачно, что мы успели схватить их до визита Его Императорского Величества, – вздыхает полицейский. – Но знаете, Ольга Николаевна, у меня все равно сердце не на месте. Присматривайте за Вячеславом, и, если он заметит в гимназии что-нибудь подозрительное – сразу ко мне.

Надо же, Елисей Иванович не забыл, как я притащила к нему Славика. Правда, он все равно не скажет, помогло это или нет.

– Думаете, они хотели убить императора?

– О, они все хотят примерно одного и того же. Но, знаете, после убийства Александра II многое изменилось. Конкретно эта ячейка трезво оценивала свои возможности. Они утверждают, что изначально метили в городского главу, но узнали о приезде Степанова и не смогли совладать с искушением. Решили, что это знак. Добыли его кровь, воспользовавшись знакомствами в лечебнице, выследили с помощью дара исполнителя и бросили бомбу. А когда покушение провалилось, оставшиеся залегли на дно.

Странная нотка мелькает в голосе Елисея Ивановича. Борода и усы словно скрадывают усмешку – или гримасу?

– Вы в это не верите, – констатирую я. – Вы думаете, это… как это называется? Когда один человек из преступной группы совершает отдельное, самостоятельное преступление? Не общее? Я читала, но забыла. Я имею в виду, велосипедист взял бомбу и кинул в светлость, а остальные планировали использовать эти бомбы как-то по-другому?

– «Эксцесс исполнителя», Ольга Николаевна. Преступление, которое не охватывалось умыслом остальных соучастников. Не знаю, так это или нет, но взрывчатки мы изъяли гораздо больше, чем нужно, чтобы подорвать одного хромого кале… гражданина. И я не уверен, что мы накрыли всех. Так что повторю: будьте осторожны и передайте вашему брату, чтобы смотрел в оба.

Я щедро раздаю всевозможные обещания, расписываюсь, где скажет полицейский, и в целом веду себя очень мило – а под конец спрашиваю про смерть отца Никона.

Елисей Иванович настроен благодушно и рассказывает, что тогда еще не был начальником полиции, непосредственно делом о смерти отца Никона тоже не занимался, но все равно что-то запомнил. Дело-то было громкое.

– Все говорят «задохнулся в источнике», а на самом деле это была галерея Конради, – говорит Елисей Иванович. – А почему вас это так заинтересовало, Ольга Николаевна? А, сразу после смерти отца? Да, помню, меня это тоже настораживало, но мы так ничего и не нашли. Да, тело лежало в галерее, там, где выход вентиляционной шахты. У отца Никона обнаружили рану на голове, но экспертиза показала, что задохнулся. Упал в вентиляционную шахту, ударился головой, потерял сознание и надышался сероводородом. Да, прошло десять лет, но я помню, как сейчас. Такие дела – это всегда удар по самолюбию. Они не забываются. Хотите посмотреть? Сходите на Минеральную поляну, там, сверху, на горе, возле дорожек. Вы туда еще лазали с моей Варенькой, думали, что это развалины крепости Псыфабэ. Но на самом деле это резервуар, часть галереи Конради. Выход вентиляционной шахты.

– А! Помню-помню! Так вы из-за сероводорода нам тогда всыпали?!

Елисей Иванович улыбается в бороду и говорит, что если бы тогда, в нашем детстве, он знал, что в этой горе-крепости можно надышаться сероводородом насмерть, мы бы точно не отделались легким втыком! Так что нам с Варей, можно сказать, повезло!

Еще немного расспрашиваю Елисея Ивановича про старые дела, он охотно отвечает. Везет, что я попала на нужное настроение. Жаль, что полицейский помнит уже не все, а доставать материалы из архива точно не станет. Но все равно неплохо.

На следующий день выбираюсь на место преступления. Строительные работы на Минеральной поляне уже завершились, на следующей неделе ожидается торжественное открытие. Прохожу мимо отреставрированной Иверской часовни – бело-голубой, точно вырубленной в скале – и поднимаюсь на гору по аккуратной дорожке. Тут уже начинается Горный парк, и если пройти чуть дальше, будет лестница и Дантово ущелье. Подъем крутой, идти довольно много, и тот же Степанов, например, рассказывал, что ни разу туда не добирался, все оставлял на потом. Но теперь-то, надеюсь, у него получится посмотреть Дантово ущелье и все остальное, что тут, наверху.

Дорожка вьется вверх, и я вспоминаю все, что успела прочитать про минеральные источники и галерею Конради. Если коротко, то осваивать Псекупскую долину близ Абадхезской горы начали с тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года, и тогда она представляла собой воняющее сероводородом болото с полчищами комаров. Спустя десятилетие или полтора, инженер-гидротехник Андрей-Людвиг Владимирович Конради построил подземную галерею, соединил несколько источников в один и коптировал (понизил) уровень излива источников – осушив при этом болото и увеличив дебет минеральной воды.

Сама галерея эта сеть подземных коридоров, и она работает до сих пор, но доступ туда закрыт. За эти годы она неоднократно перестраивалась, так что роковая вентиляционная шахта уже не используется по прямому назначению.

Дохожу до нее и рассматриваю. Поросшие мхом каменные стены сходятся в небольшое здание: круглая крыша, что-то вроде трубы, два симметричных окна. Интересно и загадочно, особенно для ребенка. Неудивительно, что мы с дочкой Елисея Ивановича однажды сюда залезли. И да, мелкими мы искренне считали, что вот это древнее каменное строение и есть крепость Псыфабэ. Только на самом деле крепость дальше, где скала Петушок, и сохранилось от нее крайне мало. Несколько раскопанных археологами стен и каменные ступеньки – вот и вся крепость, скучно!

Схожу с дорожки. Мне надо проверить, можно ли тут случайно удариться головой и упасть внутрь. Хотя даже Елисей Иванович говорил про это с легкой долей скепсиса. Жаль, что не он этим тогда занимался.

Осматриваю здание. Оно на склоне, окна достаточно низкие, так что, в принципе… но, наверно, нет. Тут скорее упадешь вниз по склону. Чтобы перевалиться через оконный проем, это еще постараться надо.

Не удовлетворившись осмотром, решаю все-таки залезть внутрь. На всякий случай задерживаю дыхание и…

– Эй! Что вы тут делаете?

Визуалы. Галерея Конради и выход шахты

Вот сама галерея, фото из статьи "Горячий Ключ. Вехи истории", размещенной на сайте Администрации муниципального образования муниципальный округ город Горячий ключ. Сверху - строительство, снизу - современное состояние.

А вот и фото выхода вентиляционной шахты галереи Конради.

Источник: акт государственной историко-культурной экспертизы объекта культурного наследия "Дантово ущелье" от 13.06.2023 года.

Я специально сделала скрин с подписью, потому что если искать этот объект в интернете, можно собрать все городские мифы и легенды Горячего Ключа. Кстати, если решите искать, то оно как "крепость Псыфабэ" прекрасно находится, хотя это и не крепость

Вот этот объект покрупнее, тоже из акта гос экспертизы

Глава 43

Ну это классика: стоит куда-то залезть, как место перестает быть безлюдным и вокруг появляются… кто тут появляется? Мои секунданты! Вернее, не мои, а Боровицкого. Тот самый бородатый оборванец, который руководил дуэлью и смылся при виде Степанова с охраной. Только теперь он выглядит более-менее прилично и в целом похож на рабочего в спецовке. И еще с каким-то инструментом, не вижу только, с каким.

– Ольга, вы, что ли? Не лазайте здесь, это может быть опасно.

И уходит, ворча, что на месте городских властей уже давно бы все тут закрыл, чтобы народ не ходил. Ну ладно, нет так нет. Я уже успела осмотреться: узко, темно, тесно и воняет канализацией, ее самой противной составляющей. Сколько, интересно, надо тут лежать, чтобы надышаться сероводородом насмерть? А это зависит от концентрации. Не думаю, что она в этом месте большая, иначе, во-первых, воняло бы не только в вентшахте, но и снаружи, а, во-вторых, тут уже давно бы все прикрыли.

Выбираюсь из оконного проема и вспоминаю, что Елисей Иванович как раз и говорил что-то про то, что после смерти отца Никона в оконные проемы вставили решетки, но потом их кто-то выдернул, и ставить обратно не стали. Бывший секундант и двое незнакомых мне рабочих ковыряют дорожку –

Возвращаюсь обратно с твердой уверенность, что отец Никон погиб не просто так. Скорее всего, его ударили по голове и запихнули сюда еще живого. Сероводород тяжелее воздуха, наибольшая концентрация как раз будет внизу. Она явно была не такая, чтобы убить мгновенно, но батюшка лежал без сознания и не мог учуять омерзительную вонь.

Один из главных вопросов: почему его смерть не связали с автокатастрофой, в которой погиб Николай Реметов-Черкасский? Елисей Иванович сказал, что думал об этом. Значит, эта версия тоже разрабатывалась, но в итоге от нее отказались.

Скорее всего, дело в том, что Горячий Ключ – маленький город, тут всего одна церковь, и все ходят к одному и тому же батюшке. Отец Никон был духовником Николая Реметова-Черкасского, ну и что? Он, может, у половины города был духовником. Это не отец Михаил, который специально перевелся из Екатеринодара, чтобы поддержать княгиню Черкасскую. И который сказал, что никто не спихивал его со скалы, что он упал сам! Зачем, интересно, так говорить, кого он выгораживал? И связан ли этот человек с родом Черкасских?

Спрашивала я про княгиню, спрашивала. Выяснила, что у нее была очень тяжелая беременность, даже тяжелее, чем с близняшками. Ребенок, мальчик, родился мертвым, а сама княгиня скончалась спустя несколько часов. Из полезной информации лишь то, что Борис Реметов настоял на вскрытии – но толку не было, смерть признали естественной. Марфуша рассказала, что дядю из-за этого многие осуждали, но ему было плевать. Реметов был убит горем и отходил больше года.

Вернувшись домой, я первым делом захожу к Славику. Брат уже который день валяется в депрессии, переживая нашу семейную мыльную оперу, и даже до гимназии добирается еле-еле. Может, и вовсе бы не добирался, но он знает, что у меня там шпионы в лице репетиторов. Каждый вечер во время занятий узнаю новости.

Но на этот раз Славик бодро сползает с кровати и говорит:

– Олька, там у Никиты опять обострение. Хочет чему-то там тебя научить! Ха! Учитель выискался! Давай, покажи ему!

– Отличный план, а чему? Как бегать в полицию по каждому чиху? Давай, колись, что он там придумал.

Пылающий праведным гневом Славик рассказывает скудные подробности. Про то, что после дуэли он вышел у Никитушки из доверия. До травли там не дошло, но общаются они уже не так тесно. И вот сегодня, в промежутке между занятиями, брат услышал, как Боровицкий говорил кому-то из товарищей, что «пора ее проучить». Ну и что-то там про письмо. Но стоило Славику подойти ближе, как Никита с дружком подозрительно замолчали! Вот брат и сделал выводы, что дело опять во мне. Иначе с чего бы им замолкать? Явно чтобы Славик не рассказал сестре!

– Спасибо, – серьезно говорю я. – Не знаю, что они задумали, но спасибо. И не забудь, Славик, полезут к тебе – сразу по мордам. Гопники уважают только силу.

– Да не полезут они, – отмахивается брат. – Давно бы полезли, если бы хотели. А вообще, Олька, я хочу быстрее доучиться до конца года и уехать отсюда. Мне все надоело.

Я понимаю Славика, но сейчас не самое удачное время, чтобы срываться с места. Да и потом, в нашей гимназии к нему все привыкли, а что будет в новой? Вдруг кто-нибудь заподозрит, что его дар – фальшивка?

А если нам все-таки удастся найти у него дар – я прекрасно помню, что обещала помочь с этим, и не собираюсь отказываться от своих слов – вот тогда придется спешно менять гимназию, потому что Славика тут знают со старым даром. Тем, который фальшивый. Я даже не могу запомнить, какой – вроде ветра, но это не точно.

– Вот будет прекрасно, – Славик снова падает на кровать. – А когда? На каникулах?

– Да, а то будет подозрительно. Я списалась с парой специалистов в Петербурге. Пока насчет себя, чтобы не вызывать подозрений – написала, что беспокоюсь насчет позднего проявления дара – а как доедем, на месте уже дадим денег и покажем тебя.

Глава 44

Следующие несколько дней проходят спокойно. Репетиторы, библиотека, разговоры с Феклой насчет отца Гавриила, Прошки, отца Никона и отца Михаила. Еще разговоры с врачом, который вел последнюю беременность княгини: профессиональное сожаление в глазах, и нет, ничего подозрительного, проблемы были с самого начала, и «мы сделали все, что могли».

Еще мы со Славиком выслеживаем дядю и его неизвестного шантажиста. Причем это заслуга брата: он ухитряется поймать Реметова на передаче денег… секундантам Боровицкого. Нашим любимым оборванцам!

Вот только припертый к стенке Реметов признается, что никакие это не шантажисты. Обычные строители, и он вот так, в рассрочку рассчитывается с ними за ремонт собственной усадьбы. Потому что делать надо, без этого она будет только ветшать. Немного сделали в том году – он полгода рассчитывался – и сейчас тоже делают, приступили с началом строительного сезона. Но не так чтобы быстро, потому что, во-первых, бюджет у Реметова ограничен, а нужно брать еще и строительные материалы, и невесть что, а, во-вторых, эта же бригада под руководством Дениса Бехтерева бывает занята и в других местах.

– Они уже несколько лет работают у Боровицких, он мне их и посоветовал, – спокойно говорит Реметов. – Водопровод в том году делали, в этом году беседку, дорожки, да и вообще, что придется. Нормальные ребята, не бухают, руки не кривые. Он уже с ними сроднился.

Ага, видимо, насколько, что их сыночек не стесняется нанимать их в секунданты. А я-то гадала, откуда они взялись! Гимназисты, очевидно, соскочили после нашей первой стычки у фонтана, вот он и пригласил знакомых работяг. А те еще и по мордам от меня получили, бедняги!

– Кстати, я видела этого Дениса Бехтерева на горе, там, где умер отец Никон… то есть, где эта псевдокрепость. Которая на самом деле вентиляционная шахта от галереи Конради.

– Да, он говорил, что работает на благоустройстве Минеральной поляны, – кивает Реметов. – У них контракт с городом. Правда, не напрямую, а через наш приказ. Нормальные ребята, говорю же. Не знаю, что ты, Ольга, к ним прицепилась.

Пожимаю плечами: не говорить же дяде, что я сначала рылась в его документах, а потом мы со Славиком искали загадочного шантажиста на «Б». Вместо этого я осторожно говорю, что тоже могу внести финансовый вклад в ремонт реметовской усадьбы. Но дядя отказывается, говорит, что не хочет брать чужие деньги. Все, что надо, он и так вычитает из моего наследства, а сверх того не возьмет. Даже в долг, потому что долги надо отдавать.

Мы очень мило беседуем, и я даже решаю поднять тему смерти отца и княгини, но дядя тут же замыкается, как банковский сейф, и говорит, что не желает это обсуждать. Зачем ворошить прошлое? Нужно жить дальше и не копаться в воспоминаниях, от которых у него, Реметова, одно расстройство.

Потом я узнаю, что приедет Степанов, всего на два дня – планируется, что он сходит на суд, потом к Елисею Ивановичу, потом еще по каким-то делам, а потом Его Императорское Величество приедет на торжественное открытие отреставрированных источников и нового ванного здания, и светлость уже с ним уедет.

Степанов планирует как-то запихнуть в эти два дня встречу со мной, и вроде даже получается. Но накануне приходит письмо из Геральдической палаты насчет вступления в права главы рода, и уже я меняю все планы, чтобы поехать в Екатеринодар, а светлости пишу записку с извинениями. Не факт, что мне вообще получится его увидеть – если я задержусь в Екатеринодаре на два дня, он успеет уехать в Петроград. Да, я постараюсь уложиться в один день, но процедура слишком длинная, и не факт, что получится.

Я прощаюсь с Реметовым, Марфушей и Славиком в шестом часу утра, чтобы сесть на электричку и прибыть в Геральдическую палату к открытию. В том, что они втроем встали так рано, чтобы проводить меня на электричку, есть что-то трогательное. Брат нервничает больше всех: он все ждет подлянки от Боровицкого и просит сразу же сообщить о том, что я вступила в права, телеграммой.

– Олька, ты понимаешь, что у него это последний шанс? Когда ты станешь главой рода, он уже вот так не полезет! И даже на дуэль вызвать не сможет!

Мне хочется сказать, что Славик зря недооценивает моего жениха, раз уж брат в кое-то веке решил обо мне позаботиться, то это надо поощрить. Поэтому я обещаю и телеграмму отправить, и к сестричкам заехать, привет передать, и вообще быть хорошей старшей сестрой. Реметова и Марфу, которые не слишком довольны пунктом «заехать к проблемным сестрам», никто не спрашивает, но Славик доволен. В первую очередь тем, что я прислушиваюсь к его советам.

Утренняя прогулка по сонному Горячему Ключу напоминает день, когда мы со Славиком всю ночь провели у Елисея Ивановича, а потом я впервые встретилась со Степановым. Я даже делаю крюк, чтобы пройти мимо здания полиции – и тут обнаруживается сюрприз. Вася, охранник светлости! Сидит у входа как бедный родственник!

Был бы Герасим, я, может, прошла бы мимо, но сейчас подхожу пообщаться. Короткий обмен репликами про погоду, дорогу и поездку – выясняется, что они приехали в Горячий Ключ час назад, и Степанов сразу побежал к Елисею Ивановичу. Да, в семь утра, но они заранее так условились, и у нашего начальника полиции, очевидно, такое в порядке вещей. Но любимых охранников на допросе никто не ждал. Герасим ненадолго отошел, а он, Вася, сидит и караулит.

– Как там его светлость, Михаил Александрович? – спрашиваю я. – Как здоровье? Ему лучше?

– Какая-то сволочь нашептала ему, что его болезнь не от дара, а от отравления мышьяком, – говорит Вася, оглядываясь. – Прибил бы!

Как мило! Но драка с охраной светлости пока не входит в мои планы.

– Это, наверно, тот врач из Екатеринодара, – предполагаю я. – Специалист по мумиям и помету летучих мышей.

– Похоже на то. От помета его светлость отбился, но не от мышьяка! И вот это улучшение, оно делает только хуже. Помяните мое слово, у него точно будет откат. Он только тратит время!

Мне сложно понять, чем возмущен Вася. Требую пояснений, и оказывается, что лечение от отравления мышьяком и от искажения дара во многом исключает друг друга. Пару лет назад Степанов пробовал лечиться и от того, и от другого одновременно, и чуть коньки не отбросил! Они с Герасимом ужасно переживают, что ситуация повторится.

«Будет откат».

Вася так уверен, что самочувствие светлости ухудшится в самое ближайшее время, что готов рассказать об этом даже малознакомому человеку.

И боюсь, что он прав: Степанову наверняка попробуют что-то подсыпать или подлить. Но если за этим стоит охрана, то они, конечно, не такие идиоты, чтобы делать это тут, в Горячем Ключе. Свалить-то не на кого, все на виду. Если и обвинять кого-то, то Елисея Ивановича или меня. Прекрасный выбор, не так ли?

Я прощаюсь с Васей, дохожу до станции и сажусь в электричку до Екатеринодара. Поезд отправляется, и в редкой толпе на перроне, кажется, мелькает Боровицкий. Славик был прав?

Глава 45

Какое приятное глазу зрелище – Боровицкий, бегущий за электричкой! Да не один, а с друзьями! На что они рассчитывают? Что машинист увидит и притормозит? Никто, конечно, не тормозит, а запрыгнуть они не успевают!

Следующая электричка через сорок минут, так что у меня есть фора. Но боюсь, что толку от нее немного. Славик сказал, они говорили что-то про почту, значит, у Боровицких там какие-то знакомые. Они любезно передали, что мне пришло письмо из Геральдической палаты, ну а выследить меня на станции – дело техники. Особенно, если располагаешь свободным временем. Знай смотри, кто заходит на вокзал и покупает билеты!

Правда, упустить из рук тоже легко.

Думаю, он не так часто ездит на электричках и элементарно запутался, на какой путь бежать.

Горячий Ключ – молодая станция, ее построили всего пять лет назад. А в моем старом мире этой железнодорожной ветки вообще еще нет, она, как я помню, появится только в восьмидесятых. Помню, папа рассказывал, что поезда из Краснодара – надо же, я уже привыкла мысленно называть его «Екатеринодар» – тогда шли через Армавир, в обход.

Так вот, сам город хоть и небольшой, но на железнодорожной станции тут целых десять путей, пешеходный мост, локомотивное депо! И всегда стоит очень много поездов. Это связано с тем, что Горячий Ключ – станция стыкования постоянного и переменного тока. Переменный ток со стороны Екатеринодара, постоянный – со стороны Сочи и Туапсе. Поезда стоят долго – у них меняют локомотивы, а электрички из Екатеринодара вообще прибывают на какие-то чуть ли не тупиковые пути. С непривычки тяжело разобраться, Боровицкий элементарно не рассчитал время.

Ну ничего, пусть ловит меня по Екатеринодару!

В Геральдической палате меня уже ждут. Правда, не только меня, тут очередь по разным вопросам из пяти человек. Документы рода Черкасских прислали сюда из Пятигорска, их изучали несколько недель, так что теперь осталось только пройти собеседование с магом, поставить подпись… как же!

По ходу дела выясняется, что часть документов нужно представить не в оригиналах, а в копиях, и их, оказывается, требовалось заверить у нотариуса. А еще, оказывается, я должна принести удостоверенное нотариусом заявление, что я – единственная совершеннолетняя представительница рода Черкасских по прямой линии. Почему об этом не написано в том перечне документов, что мне выдали в Пятигорске, неизвестно – но и не важно. Бюрократия одинакова во все времена, но от беготни по инстанциям я не умру.

Убегаю искать нотариуса, провожу там больше часа, снова возвращаюсь, становлюсь в очередь. Потом еще чего-то не хватает, и снова чего-то ждать, потом еще и в банк, заплатить пошлину – и, наконец, долгожданное собеседование.

Седой представительный маг в потертом мундире долго расспрашивает меня про род и требует показать, как я владею даром – и наконец ставит печать и подпись в моих документах. Но это еще не все – нужно принести присягу, а для этого снова придется ждать. Ну, или я могу прийти позже – через час или полтора.

Я решаю не тратить время на бесполезное ожидание и съездить в пансион к сестрам.

Тут ходит трамвай, и дорога занимает минут пятнадцать. Зато потом – долгий и сложный разговор с сестренками, по итогам которого я понимаю, что со Славиком-то были цветочки, а ягодки тут. Во всей красе. Девятилетних девчонок очень хочется отправить из пансиона в кадетку – но я, конечно, останавливаю себя, понимая, что они не виноваты. И что если дядю с ремнем они хоть как-то воспринимали в качестве авторитета, то меня нет. Ничего, с этим я тоже обязательно разберусь.

Вернувшись к Геральдической палате, обнаруживаю, что не рассчитала время, и она успела закрыться на обеденный перерыв. Ну что ж, будем ждать. Ухожу, прикидывая, где же мне самой пообедать… и краем глаза вижу летящий в лицо сгусток огня.

Падаю, пропуская пламя над собой, и тут же вскакиваю. Боровицкий!

Что, Никита?! Если ты что-то и усвоил из наших стычек, так это то, что надо бить первым?

Но почему возле госучреждений, скотина?!

Глава 46

О, так Никита еще и не один? Его товарищи тоже поняли, что нужно бить первыми? Сколько вас, двое? Было же трое!

Неважно, некогда думать.

Боровицкий швыряет в меня новый огненный шар – и я уворачиваюсь, пытаясь понять, что делать. Воды вокруг нет, так что сократить дистанцию и в рукопаш…

Нет.

Настигает понимание: я не могу сейчас его бить. Жених ведь приехал за мной из Горячего Ключа не просто так. И выслеживал тоже не зря.

Я только что проходила собеседование, доказывая чиновнику, что достойна стать главой рода. И я еще должна принести присягу. Что будет, если я устрою драку прямо у здания Геральдической палаты? И меня уведут отсюда в полицию? Может, конечно, и ничего, я же успела все подписать, но мало ли! Там, в списке документов, была справка об отсутствии судимости и куча характеристик, подтверждающих мою безупречную репутацию!

Я уклоняюсь от нового огненного шара, потом от потока ветра – это кто-то из приятелей жениха – и ищу путь к отступлению. Сейчас, как назло, обед, дверь закрыта! И народу мало, а те, что есть, смотрят раскрыв рты. И ведь ничего не делают, заразы!

Да пусть лучше и не делают. У драк есть неприятная особенность – потом уже никто не разбирает, кто начал первым. Тот, кого били, огребает последствия вместе со всеми!

Шарахаюсь от нового сгустка огня и пытаюсь сориентироваться. Итак, я в трех шагах от крыльца Геральдической палаты, от ее закрытой двери, слева какие-то люди, двое или трое, заняты своими делами, прямо по курсу Никита, а справа, шагах в четырех, два его приятеля.

Снова огненный шар, я снова уклоняюсь. Седая женщина рядом с крыльцом ворчит про молодежь, остальным наблюдающим вообще плевать.

А вот интересно, что будет Боровицкому? Он вообще понимает, что бить толпой женщину в темном парке Горячего Ключа это не то, что напасть в центре города при свете дня? При свидетелях?

А, впрочем, не думаю, что что-то серьезное. Штраф или небольшой арест, вот и все. Он не проходит собеседование на главу рода, ему не нужна безупречная репутация.

Нет, это не глупость. Он все рассчитал – кроме, может быть, своего опоздания. Приехал поздно, сидел, караулил! Что раньше не напал, когда я бежала к нотариусу? Помню, у крыльца толпились люди, может, не рассмотрел?

– ФШШШШХ!

Жених продолжает кидать огненные шары, но вяло, и, как это не банально, «без огонька». Никаких «огненных стен», как на дуэли. Боится, очевидно, тут все поджечь. Рожа бледная, губы закушены от напряжения. Но его дружки-гимназисты подбираются все ближе. Привыкли, что я нападаю!

Слишком рассчитывают на драку.

Так, что бы сделать. Я не могу применять магию, не могу бить его, зато…

– Никита, любовь моя!..

Секундное замешательство на лице Боровицкого – и я бросаюсь к нему с распростертыми объятиями. Главное, увернуться от огня – но какой там!

Мой глупый мыльно-сериальный вопль на доли секунды сбил жениха с толку, и он отмахивается от меня не даром, а просто рукой на короткой дистанции. Скулу обжигает болью, в ушах звенит, но я упрямо лезу к Никитушке с объятиями. Хватаю его, прижимая к себе, и звучно целую в щеку. В губы не смогу, стошнит, чего доброго.

Боровицкий теряется, начинает отталкивать меня – я прижимаюсь сильнее и насквозь фальшиво убеждаю женишка в своей неземной любви.

Не знаю, как он, а свидетели уже убедились – краем уха я слышу ворчание, как же неприлично вот так обжиматься в присутственных местах.

– Драка? Где драка? – низкий, глубокий голос. – Что здесь происходит?!

Отлипаю от Боровицкого и вижу полицейского. Высокий, усатый, в потертой форме – и рядом третий дружок Боровицкого как шакал. Так вот куда он подевался!

И да, женишок не отошел от привычной схемы – жалобы в полицию. Меняются только декорации.

Старательно рисую на лице улыбку:

– О чем вы? Он мой жених!

– Она… я… нет, она на меня напала, и я ее ударил! – надо же, Боровицкий произносит это на полном серьезе.

Тут даже полицейский слегка впечатляется. По лицу вижу, он уже хотел уходить. А тут такие внезапные откровения!

– Мы просто целовались, это ненаказуемо! – влезаю я.

– Нет, стойте, давайте разберемся! Драка была, и Ольга…

Ну, что, что Ольга, жених? «Ольга получила пощечину?». Я до сих пор ее чувствую, ну и что с того? Думаешь, буду рыдать?

Но Боровицкий настаивает, и полицейский, вздыхая, пытается во всем этом разобраться.

Появляются какие-то свидетели, но толку от них ноль. Куча народу видели огненные шары, и еще – как я вешалась на Никитушку с поцелуями. Ну и как орала про неземную любовь как последняя истеричка. Но, собственно, драку никто не видел, ее ведь и не было.

Посреди разборок открывается дверь Геральдической палаты и появляются какой-то местный не то чиновник, не то охранник в старом, засаленном сюртуке. Который, очевидно, отвечает за то, чтобы закрывать двери на обед и держаться подальше от драк и прочих неприятных происшествий возле вверенной им территории. И говорит, что да, были беспорядки. А именно, факт порчи городского имущества огнем. В смысле, дверь палаты. Не сожгло, но зацепило, вот следы остались.

А еще, подсказывают свидетели, был разврат, а молодежь совсем оборзела, обжимаются, где не лень.

– Ну, у меня дар воды, и я не могу ничего поджечь, – нежно говорю я. – А молодой человек кидал, да.

Подтверждения этому факту поступают со всех сторон, и в итоге Боровицкого куда-то уводят. Ну а что, сам виноват, зарвался и оборзел. Сначала вызвал полицию «на драку», вот пусть и расхлебывает последствия. Тут нет Елисея Ивановича, который рвет заявления и отпускает всех с миром после легкого, почти отеческого втыка. И жечь казенную дверь Никиту никто не заставлял.

– Слушайте, вы если сейчас полезете, то все пойдете по группе лиц, – говорю я его осиротевшим друзьям. – А там все серьезнее, и ему хуже сделаете, и себе. Так что не лезьте в наши семейные разборки, мне не нужен жених с судимостью.

Отворачиваюсь раньше, чем со мной начинают спорить. Соратники Боровицкого слишком растеряны – особенно тот, который привел полицию.

Обед к тому времени успевает закончиться. Двери Геральдической палаты торжественно открываются для посетителей, но я не рвусь вперед, а становлюсь в конец очереди. Пусть все уляжется.

Еще сорок минут ожидания в очереди – заодно убеждаюсь, что недавнее происшествие никого не смутило – и вот, наконец, присяга. В том же кабинете, но уже в условно-торжественно обстановке: флаг, документы, перстень-печатка на подушечке, клятва служить на благо Российской Империи.

В конце мне коротко зачитывают права и обязанности главы и спрашивают, все ли понятно.

– Да… а подождите, вы сказали, я имею право знакомиться с документами рода? Со всем делом?

Мне отвечают, что нужно написать заявление, и рассматривается оно до трех дней. Я не сдаюсь и начинаю скулить, что вот, приехала из Горячего Ключа, и мне очень надо, чтобы сегодня. И что я не буду делать выписки, просто посмотрю глазами, чисто для себя! Даже если там что-то не прошито или не заполнено, мне плевать.

Нытье срабатывает, я пишу заявление, получаю резолюцию «срочно в работу» и иду в канцелярию. Там просят прийти через час-полтора, а лучше завтра. Не лучше?

Нет, конечно. Мне ведь еще обратно возвращаться, и желательно сегодня – я хочу увидеться со Степановым. Надо же обсудить его подозрительную охрану! Но если мне не успеют подготовить документы, придется ночевать тут, в гостинице.

Оставляю заявление в канцелярии и бегу на почту. Нужно отправить две телеграммы, и обе срочные, «молнии». Одна – домой, про то, что я наконец-то стала главой рода, но вынуждена немного задержаться, потому что собираюсь знакомиться с документами рода. Вернусь либо поздно, либо завтра, так что пусть не теряют.

Вторая телеграмма адресована главе рода Боровицких от главы рода Черкасских. Ну, уже полчаса как главы.

Подробно пишу в телеграмме про то, что их сыночек Никитушка творил у здания Геральдической палаты. Рассказываю, что он загремел в полицию и дает сейчас показания по поводу злодейского поджога двери. А что насчет пощечины, то побои с себя я еще не снимала, но, возможно, сниму.

Но я не очень хочу судиться с Боровицкими, доказывая порочащее поведение жениха, так что не лучше ли решить дело миром и расторгнуть помолвку без каких-то компенсаций и по соглашению сторон.

Глава 47

Ждать ответа Боровицкого-старшего некогда, да и незачем. Помню я услужливость нашего Главпочтамта – они найдут адресатов и обрадуют их моей телеграммой, и не важно, хотят те этого или нет. Но времени еще много, поэтому я заезжаю в две лаборатории и забираю оригиналы с анализами светлости. Надо постараться все-таки поймать его и отдать.

Потом возвращаюсь к Геральдической палате. Осматриваюсь, стараясь не упустить Боровицкого, как я это сделала перед обедом. Забыла про него из-за всей этой беготни – и вот результат. Нет, получилось вроде неплохо. По крайней мере, у меня появился повод написать его отцу. Но ведь сам факт! Надо быть осторожнее.

К счастью, жених надежно застрял в полиции и не бродит у дверей Геральдической палаты в надежде на отмщение. Спокойно захожу, иду в канцелярию и спрашиваю, как там мое дело. Сотрудница в темно-зеленом мундире отводит меня в крошечный кабинет, видимо, специально предназначенный для ознакомления с делами рода. Дело рода Черкасских уже ждет меня на столе, все два или три десятка томов. Рядом лежат писчие принадлежности и бумага для записей: мне разрешено делать выписки.

Так, теперь надо найти, где тут ноги, а где голова. Беру первый попавшийся том, открываю: князь Алексей Михайлович Черкасский (1680-1742 годы жизни), губернатор, канцлер Российской Империи с 1740 года. Листаю: дочь канцлера, Варвара, вышла замуж за князя Антиоха Дмитриевича Кантемира, он вступил в ее род и стал Кантемиром-Черкасским…

Так, понятно, это откуда-то из середины. Откладываю том. Интересно, но нерационально, потому что время у меня ограничено продолжительностью рабочего дня Геральдической палаты. Значит, есть смысл сперва взглянуть на первый и последний том, и только потом смотреть середину.

Нахожу первый том. С трудом разбираю буквы – язык отличается. Сейчас он более-менее приближен к тому, что в двадцать первом веке, но начало книги-то у нас в пятнадцатом веке! Спасибо, что не на бересте, я читала, есть и такие родовые книги.

Листаю ветхие страницы и читаю, что род Черкасских происходит от патриарха черкесский княжеских родов Инала Светлого, правившего в Черкесии в XV веке. Его потомки стали именовать князьями Черкасскими при Иване Грозном. Древний, богатый род. Помню, где-то в Ольгином детстве княгиня рассказывала, что черкасские ведут свой род от «египетского султана», но в самом первом томе, конечно, про это нет ничего.

А в последнем томе меня ожидает сюрприз! И нет, это не потерянный египетский султан, а князь Николай Реметов-Черкасский, претендующий на главенство рода Черкасских! Незадолго до смерти!

Я с трудом верю своим глазам. Вот он, подшитый в дело комплект документов, почти такой же, как собирала я. Вот полностью готовое свидетельство, уже на бланке, не хватает лишь подписей. И в довершение к этому – нотариально заверенное согласие княгини передать главенство рода супругу! Подпись княгини, печать, удостоверяющая надпись нотариуса!

Очень странно. Я бы сказала, что решение уступить должность главы рода противоречит всему, что я знаю о княгине Черкасской! Хотела бы я знать, это было до эпизода со Славиком или после?

Просматриваю все документы так внимательно, как могу. Выписываю все даты, а заявление князя Николая Реметова-Черкасского и злополучное согласие княгини переписываю от руки. Времени на изучение остальных томов почти не остается, но плевать! Это слишком внезапно и странно. Мне кажется, что я вот-вот догадаюсь, что происходит, но рабочий день в Геральдической палате заканчивается, и нужно ехать обратно.

Продолжаю обдумывать все в электричке, и наконец решаю еще раз поговорить с Марфушей и Реметовым. И с нотариусом, если он соизволил приехать из отпуска. Хотя фамилия вроде другая – надо проверить.

На станции мелькает знакомая фигура с тростью. Степанов стоит у самого выхода, смотрит то на людей, то на расписание. Видеть его в гражданской одежде, а не в полосатой пижаме водолечебницы непривычно. Сюртук того же покроя, что у чиновников в Геральдической палате, штаны, ботинки, жилет, рубашка с галстуком, – слишком строго. Но улыбка при виде меня такая же теплая и искренняя.

Светлость подходит и – конечно же! – смотрит на щеку. У меня уже ничего не болит, но след от пощечины Боровицкого, видимо, до сих пор не прошел.

– Ольга Николаевна, ну надо же! – знакомый голос звучит мягко и настороженно. – И когда вы все успеваете? Очень больно?

Пальцы светлости скользят по моей щеке, очерчивая контур пощечины – легкое, едва ощутимое прикосновение. Тревоги в прозрачных глазах Степанова больше, чем любопытства, и я тороплюсь сказать, что все в порядке.

– А что касается вашего вопроса, так места надо знать!

– Да? И что же это за злачное место, Ольга Николаевна?

– Геральдическая палата!

Глава 48

– Очень любопытно! Интересно, в курсе ли Иван Боровицкий, что творил сын? Посмотрим, решится ли он настаивать на сохранении помолвки. Но, так или иначе, надеюсь, на этот раз Никита Иванович точно от вас отвяжется, – с улыбкой говорит светлость, выслушав рассказ о моих приключениях в Екатеринодаре. –Пойдемте, нужно зайти куда-нибудь и поесть. Из вашего рассказа я сделал вывод, что вы не обедали, только пытались, и вас вечно что-то отвлекало. Кстати, поздравляю с тем, что вы наконец-то стали главой рода. Это большая ответственность, но кто, если не вы?

– Да, спасибо. Теперь нужно вникать в финансовые дела, а то все на доверительном управлении.

Я сильно сомневаюсь, что без финансового образования смогу управлять состоянием княгини эффективнее, чем это сейчас делает команда юристов, но разобраться надо. Такие вещи нельзя пускать на самотек.

Светлость все же намерен купить мне еды, и мы заходим в первую же попавшуюся ресторацию рядом со станцией. Место не самое пафосное, но очень удобное стратегически. Спустя полчаса беседы мы наблюдаем очаровательную картину: от станции размашисто шагает Боровицкий-старший, а за ним следует мой жених. На окна они не смотрят, и мы со светлостью спокойно любуемся красным, распухшим ухом наследника Боровицких. Боюсь, что злорадствовать недостойно дворянина, но как же приятно на это смотреть!

– Пожалуй, это действительно недостойно дворянина, – соглашается светлость, – но, знаете, мне хотя бы расхотелось пристрелить Боровицкого на дуэли. Нет, я в любом случае не стал бы этого делать, но можно же помечтать.

В руках Степанова чашка из тонкого фарфора с золотистым рисунком, в голосе слышится улыбка. И поди разбери, он шутит или серьезно.

– Будет забавно, если Боровицкий решит, что вы теперь в него влюблены.

– Нет! Ужас! Только через мой труп!

Светлость смеется и спрашивает про расследование. Очевидно, по ассоциации с трупами. Напоминает, что я начинала рассказывать, но мы отвлеклись на Никитушку. И снова приходит то ощущение: кажется, я что-то упустила или забыла. Вот оно, дело, все ясно, осталось лишь протянуть руку и положить на стол нужную деталь.

– А если с самого начала? Получается, князь Николай Реметов-Черкасский хотел возглавить род Черкасских? И княгиня Черкасская, простите, я забыл, как ее зовут, была согласна?

– Маму звали Авдотья, но это имя ей вообще не подходит, и у нас принято называть ее по титулу. Получается, да, она была согласна. Отец подал документы, чтобы стать главой рода, но так и не доехал до Геральдической палаты. Документы лежали, а потом их просто вложили в дело и убрали все в архив. Но это было еще до ситуации со Славиком. Я, кажется, не рассказывала. Так вот…

Следующие десять минут я пытаюсь объяснить Степанову про родителей Славика, но он уже через пять минут начинает просить пощады:

– Ольга Николаевна, а вы можете записать на листочке, кто когда родился, умер и от кого заводил детей? Я, если честно, немного путаюсь в вашей семейной саге.

– Я сама путаюсь. Сейчас.

Порывшись в папке с документами, я нахожу там чистый лист бумаги и записываю. Получается так:

Январь 1917 года – княгиня Черкасская выходит замуж за Николая Реметова, он вступает в ее род и становится Николаем Реметовым-Черкасским. Под этим соусом с Реметовым рвут отношения Шереметевы, лишая их пансиона.

12 апреля 1918 года – рождается Ольга Черкасская.

1920 год – Борис Реметов женится на Анне, а у Николая Реметова-Черкасского случается интрижка с больной туберкулезом Маргаритой Ильинской.

1921 год – рождается Славик. Его мать, Маргарита Ильинская, умирает, предварительно вызвав к себе Николая Реметова-Черкасского и настояв на том, чтобы он записал сына на себя. Внебрачного сына удается скрыть от княгини, Славика усыновляют Борис и Анна Реметовы.

1922-1923 год – (точно не помню и ставлю знак вопроса) Реметовы разводятся, Борис забирает Славика себе и переезжает в усадьбу к Черкасским.

1928 год, май – Николай Реметов-Черкасский как-то уговаривает княгиню уступить ему должность главы рода, подает документы в Пятигорске. Пока документы идут из Пятигорска в Екатеринодар, княгиня узнает, что Славик – внебрачный сын ее мужа, случается страшный скандал. Они мирятся, но Николай Реметов-Черкасский погибает в автокатастрофе, так и не успев возглавить род Черкасских.

Спустя месяц после смерти Николая Реметова-Черкасского его духовника, отца Никона, находят мертвым в сероводородном источнике, а если быть точнее, в вентиляционной шахте подземного инженерного сооружения – галереи Конради.

К моменту смерти Николая Реметова-Черкасского княгиня беременна на раннем сроке. Славик отправляется к Анне Реметовой.

3 января 1929 года – у княгини рождаются близняшки.

1932 год – заключено первое соглашение о помолвке Ольги Черкасской и Никиты Боровицкого

1933 год – княгиня Черкасская выходит замуж за Бориса Реметова.

1934, май – княгиня умирает при родах, ее ребенок, мальчик, не выживает. Спустя неделю погибает духовник княгини, отец Михаил. Перед смертью он говорит, что упал со скалы случайно и просит никого не винить в его смерти. Борис Реметов забирает Славика у Анны.

1934, осень – выясняется, что у Ольги нет дара, соглашение о помолвке с Боровицкими расторгается.

1937 год – с согласия Реметова заключено новое соглашение о помолвке с Боровицкими, уже без условий о вступлении Никиты в род Черкасских.

1938 год, весна-лето – Ольга узнает о том, что вступает в чужой род, сбегает из дома, прячется у отца Гавриила и – тут моя рука тянется написать «погибает», но я сдерживаю порыв – и оказывается в горящей церкви в момент убийства отца Гавриила, ее духовника.

– Вот примерно так. Взгляните, если что, я уточню.

Светлость читает, а потом поднимает глаза на меня:

– Еще раз: княгиня все подписала? Интересно, она уже знала, что беременна?

Пожимаю плечами:

– Может быть. Поэтому и решила уступить главенство мужу? Кстати, спасибо, так, со списком, действительно стало понятнее. Можно взглянуть в масштабе. Мне кажется, я даже знаю, когда все это началось. Вот здесь.

Мне хочется показать на двадцать восьмой год, но на самом деле это двадцатый. Одна ошибка князя Реметова-Черкасского, толкнувшая его в постель к бывшей возлюбленной. Я вспоминаю книжку Драгунского «Денискины рассказы». Там был прекрасный рассказ «Тайное становится явным». Денис не хотел есть манную кашу и вылил ее за окно, а потом к ним пришел милиционер с гражданином, перепачканным этой злосчастной манной кашей – липкой, да еще и с хреном. Это Дениска разбавлял ее, чтобы проглотить.

Так вот, тут тоже тайное стало явным. Двадцать восьмой год. Первая смерть – и сразу же вторая. И перерыв на несколько лет.

Никаких врагов, почти никаких чужих фамилий. Маргарита Ильинская промелькнула и исчезла, да пару раз появились Боровицкие в делах насчет помолвки. А так везде одни и те же.

Реметовы и Черкасские.

Семейная сага.

Светлость смотрит на меня с состраданием в прозрачных глазах. Я что, выгляжу расстроенной? Правда? Кажется даже, что он хочет взять меня за руку – но не делает этого.

– У меня есть два варианта, Ольга Николаевна. И в обоих случаях убийце можно только посочувствовать, – мягко говорит Степанов. – Вы должны понимать, что это не монстр, а просто несчастный, запутавшийся человек. И… я сожалею.

– А у меня только один вариант, ваша светлость. Один. А теперь спасибо за помощь, но мне нужно идти. Я хочу побыть одна и все хорошенько обдумать.

И не в последнюю очередь – что же мне со всем этим делать. Я ведь не смогу оставить все, как есть. Я не отец Михаил, решивший хранить тайну даже на пороге смерти. И что делать? Пойти к Елисею Ивановичу? Все, что он сделает, это спросит, где же доказательства.

Так что…

– Нет, – внезапно говорит светлость. – Я никуда вас не отпущу.

Глава 49

Вечер заканчивается странно. Марфуши нет, Славика нет, зато у меня на кухне устроился Елисей Иванович. Пьет чай с земляничным вареньем и улыбается в усы:

– Вот что вам, Михаил Александрович, не нравится в Пятигорске? Прекрасный город! Зачем обязательно ездить ко мне в Горячий Ключ?

Светлость сидит рядом, на табуретке. Трость прислонена к шкафу, в руках чашка. Я вообще не хотела его впутывать, но отбиться не получилось.

«Нет ничего плохого в том, чтобы просить о помощи, когда она нужна. Вы не одиноки, Ольга Николаевна. Даже теперь».

А сейчас он улыбается в ответ на вопросы Елисея Ивановича и рассказывает, что был в Пятигорске, и город, конечно, красивый, только там везде Лермонтов! А Степанов его недолюбливает.

– Я, конечно, отдаю дань его таланту, но как человек он был не самый приятный…

Хлопает дверь, и светлость замолкает. Елисей Иванович прижимает палец к губам. Я иду встречать Реметова. Веду его, слегка озадаченного, на кухню. На пороге он натыкается взглядом на усы начальника полиции и на секунду застывает.

– Дядя, у нас к вам дело, – тихо говорю я. – У меня, Елисея Ивановича, а это Михаил Александрович, ну, вы уже знакомы. Я, знаете, думала, что все это касается только нас с вами, но выясняется, что не совсем.

Никогда не думала, что на светлость можно так смотреть. Как на палача.

– Садитесь, Борис Григорьевич, – мягко говорит Степанов, не протягивая, впрочем, руки. – Вы только не волнуйтесь. Лучше рассказать все как есть, вам же станет легче.

Реметов молчит. По законам жанра тут предполагается какое-нибудь нервное «я не понимаю, о чем вы», но нет. Просто молчание и взгляд в стол.

Чайник еще не остыл, и я наливаю чай Реметову. Это, конечно, странно – поить чаем убийцу моего отца. И это как минимум! Только надо же с чего-то начать.

– Вот, возьмите, только что заварила. Вы же, наверно, заметили, что я стала интересоваться этими делами? Это после пожара в церкви. Я тогда впервые задумалась, что и мои родные, и священники гибнут не случайно. Прошка вытащил меня из огня, и… и началось. Я решила этим заняться.

Вот это небольшое вступление, на самом деле, не для Реметова, а для Елисея Ивановича и Степанова. Чтобы объяснить, а что же поменялось. Почему раньше я не интересовалась этими загадочными смертями, а тут решила разобраться.

– Но мы до этого дойдем. А пока я хочу сказать, что знаю про Славика и то, что его настоящий отец – Николай Реметов-Черкасский, мой папа. Я нашла документы об усыновлении, дядя. Славик тоже в курсе. Простите, что залезла, это ужасно, но так получилось. А потом я узнала от Марфуши всю вот эту историю с Маргаритой Ильинской и интрижкой отца. Именно с этого же все началось, правда? Вы, дядя, прикрыли грех моего отца, записали Славика на себя. И все было хорошо. Но потом, несколько лет спустя, это всплыло – как раз в тот момент, когда отец собрался стать главой рода Черкасских. Даже я помню эту страшную ссору, хотя мне было всего десять лет. Они поругались и стояли в шаге от развода. Потом, видимо, помирились. А потом пришло письмо из Геральдической палаты, что документы готовы и можно ехать на прием. Они до сих пор лежат там, в деле, их никто не забрал. Николай Реметов-Черкасский поехал, но не добрался, попал в аварию. Церковный служка Прохор, он не совсем нормален, сказал, в тот день был страшный туман. Я еще думала, какая необходимость ехать в Екатеринодар по горной дороге в ужасную погоду? А отец не мог не поехать, он должен был стать главой рода.

Реметов все еще молчит. И, судя по лицу, он даже немного успокоился. А я – наоборот. Потому что дядя в любой момент может начать отпираться, сказать «Ольга, это прекрасно, но где же доказательства»? Да, у меня есть немного. Забрать из Геральдический палаты дело рода Черкасских, поднять документы Славика, допросить Прошку, Марфушу – но кто знает, хватит ли этого для суда. Елисей Иванович сказал, что рискнет.

Но риск испачкаться, не получив результата, слишком большой.

– Вы испортили его машину, дядя, – твердо говорю я. – Думаю, дело было так: пока отец ругался с княгиней, вы пошли в гараж и что-то с ней сделали. Быстро, на скорую руку. Я уверена, вы не планировали убивать брата. Просто думали, что машина не заведется, он никуда не поедет, а потом все уляжется. Но он все равно уехал – и разбился. Вы не могли рассказать княгине, но держать это в себе тоже не смогли. И спустя месяц, когда муки совести стали невыносимыми, пошли с этим к священнику. К отцу Никону.

Кстати, сначала я подумала, что моего отца как раз убила княгиня. У нее был и мотив, и возможность, и необходимая для этого решительность. Только она не общалась с отцом Никоном и ничего не стала бы ему рассказывать. Зачем? У княгини был друг, отец Михаил, священник из Екатеринодара, он был в курсе ее дел и семейных проблем. Ему она могла бы рассказать про убийство, но не отцу Никону.

Зато отец Никон был духовником моего отца. Но ведь и вашим, дядя, тоже? Он не стал обсуждать убийство в церкви, позвал вас на прогулку, и там вы повздорили. Ударили его. Он упал, и вы засунули тело в вентиляционную шахту галереи Конради, чтобы он там задохнулся. И все снова стало хорошо. А потом настал черед княгини.

– Я не убивал твою мать, Ольга, – внезапно оживает Реметов. – Я любил ее.

Нет, это уже не индийское кино и не бразильский сериал. Это Шекспир!

– Знаете, я вам верю. Думаю, когда княгиня погибла при родах, вы решили, что это Господь покарал вас за грех братоубийства. Забрал жену и ребенка. Вам надо было сразу идти в полицию и писать чистосердечное признание, а вы пошли к священнику. Только на этом месте уже был отец Михаил, духовник княгини и очень близкий для нее человек. Он был в курсе ваших… наших семейных дел. И когда вы начали исповедываться, рассказывая про убийства – думаю, вы не называли имен, вы же не идиот – он сразу все понял. Вызвал вас на откровенный разговор. Я думаю, отец Михаил сам выбрал место встречи. Беседка на скале Петушок недалеко от того места, где нашли тело отца Никона. Я уверена, что отец Михаил хотел убедить вас пойти в полицию и во всем признаться. Но вы решили сбросить его со скалы.

В горле пересохло, и я нахожу на столе свою чашку с недопитым чаем. Делаю глоток. Без варенья горчит.

– Ольга Николаевна, – светлость осторожно касается моего запястья. – Я уверен, Борис Григорьевич не хотел убивать отца Михаила. Он же не какой-то маньяк. Это получилось случайно. Правда?

Степанов смотрит на Реметова с состраданием. А вот Елисей Иванович – я вижу – едва сдерживается, чтобы ничего не прокомментировать.

– Я хотел во всем признаться. Но кто бы позаботился о детях? Марфа? Все трое, или даже четверо, вместе со Славиком, отправились бы в сиротский приют. Отец Михаил настаивал, а я… не сдержался. Я стал кричать, что дети княгини станут сиротами, и мой дар, дар ветра, вышел из-под контроля. Отца Михаила просто смахнуло с той проклятой скалы!

– Но он вас не сдал, – тихо говорю я. – Пожалел и сказал, что упал сам. Не знаю только, вас или нас, детей княгини.

– Хороша жалость, оставить детей на убийцу! – а это уже Елисей Иванович. – Уж лучше в приют!

Реметов вскакивает с табуретки:

– Я не хотел никого убивать! Вообще никого! Я любил твою мать, Ольга, и все делал ради нее! Забрал Славика, только чтобы она не узнала! Но когда она забеременела второй раз, это все равно всплыло, сболтнула эта дура Марфуша, и княгиня полезла искать следы! Залезла ко мне и нашла это проклятое свидетельство, как и ты! Вот это в тебе от нее, а больше ничего! Если бы ты родилась мальчиком… или хотя бы с характером матери... вздумала показывать характер в двадцать, да где ж он у тебя раньше-то был?!

– Сядьте, Борис Григорьевич! – это Елисей Иванович. – Успокойтесь!

– Нет, спасибо! Успею насидеться, вашими стараниями! Ольга, послушай, ты зря в это сунулась. Ты пожалеешь.

– Но я права?

– Права, – мрачно говорит Реметов. – Мой брат разбил княгине сердце. Она так хотела наследника, мальчика, а родилась ты, Ольга. И тут выясняется, что Славик – внебрачный сын Коли! Они были в шаге от развода, а тут пришло это злополучное письмо из Геральдической палаты. И Коля заявил, что все равно поедет и вступит в права главы рода Черкасских, а если княгиню это не устраивает, пускай идет в суд. Это было вечером, а ночью я сходил в гараж. Электрички тогда еще не ходили, железную дорогу построили позже. Я думал, что, если машина не заведется, брат или передумает, или станет искать другой транспорт. Княгиня за это время успеет сходить к нотариусу и отозвать согласие. Даже если она не успеет добраться до Геральдической палаты и сообщить туда, что она против, у нее будут шансы в суде. Но получилось так, что Коля поехал и разбился. Я не разбираюсь в автомобилях и даже не смогу сказать, что сделал тогда, десять лет назад. Но помню, я все ждал, что это тоже вскроется и меня арестуют. Но не вскрылось – машина слетела с горы и загорелась, ее разрезали на куски, чтобы достать тело. И насчет отца Никона ты тоже права… почти. Я толкнул его, он ударился головой об эту… постройку. Выход вентиляционной шахты от подземной галереи, ведущей к сероводородному источнику. Я подумал, что он погиб, пришел в ужас. Решил, что выиграю время, если спрячу тело в эту постройку. Я не знал, что отец Никон еще жив! Он погиб, надышавшись сероводородом, позже, когда у меня уже было алиби. Княгиню я не убивал. Я даже подумал, что ее убил кто-то другой, кто-то, кто хотел наказать меня, но вскрытие не показало ничего подозрительного. А насчет отца Михаила я уже все рассказал. Вот так, Ольга. Ты знаешь правду, но что-то радости от нее нет, не так ли?

– Никакой, дядя. А что насчет…

Я хочу спросить насчет меня и отца Гавриила, но Реметов перебивает:

– А где, кстати, Марфа и Слава? Они не дома? Ты не оставила их подслушивать?

Качаю головой: нет. Стараниями Елисея Ивановича кормилица и брат отправлены в гости к Марфушиной подруге.

– Хорошо. Марфа – дура, а Славик еще ребенок. Я не хочу, чтобы они постра...

Елисей Иванович понимает что-то первым: вскакивает с табуретки, выхватывает оружие из кобуры. Но Реметов уже открывает кухонный шкафчик, смахивает на пол бутылки с лампадным маслом, и полицейский невольно отшатывается. Выстрел уходит в молоко, Реметов снова кидается к шкафу, хватает что-то еще, скрывается за шкафом…

– Нет, не стреляйте! – это светлость. – Это опас…

– Выходите! – кричу я. – Он хочет все тут поджечь! Как…

Как тогда, в церкви: плеснуть горючее, зажечь огонь и раздуть даром ветра. Но зачем? Чтобы убить меня? Потому что та, старая Ольга, тоже начала о чем-то догадываться, особенно после того, как всплыла история с помолвкой? Поэтому и сбежала? А отец Гавриил не выдал ее и получил удар ножом?..

Думать некогда: надо действовать. Елисей Иванович бросается в коридор; а я мысленно тянусь к воде в раковине – но мощный порыв ветра расшвыривает нас по кухне.

И пол, облитый лампадным маслом, вспыхивает – словно это не масло, а керосин.

Глава 50

Вокруг огонь. Деревянная кухня вспыхнула, и я снова тянусь к воде в раковине. Вода откликается, рвется из труб фонтаном, но огня уже слишком много, и с ним тяжело совладать.

Ветер рвется из коридора, сносит дверь с петель, раздувает пламя.

Выстрелы, крики. Я узнаю голос Елисея Ивановича.

Реметов молчит.

Молчит – но бросает на нас все новые и новые порывы ветра. Раздувает пламя, рассеивает воду, упрямо сражается с Елисеем Ивановичем, не давая толком прицелиться.

Светлость? Тоже в коридоре и тоже с оружием, но порыв ветра вырывает оружие из рук, отбрасывает его самого в огонь, и я заставляю воду поменять направление и окутать его, не дать обжечь.

Но главная забота – это Реметов, и плевать уже, что усадьба горит. Тяну воду из труб, выбегаю в коридор с водяным щитом и…

Все пылает, все, потолок и стены, и уже не слышны выстрелы, и только Елисей Иванович упрямо идет вперед, вырывая метры у воздушного потока. Моя вода летит наперерез, но поток воздуха слишком мощный, и водный поток рассеивается. Я понимаю, что промокла насквозь, и Елисей Иванович со светлостью тоже.

А Реметов там, впереди, в эпицентре вихря, и кто знает, насколько хватит его дара. Вот-вот начнут рушиться балки, и вода из водопровода идет так медленно, и ее так мало, что не успеть, не…

– Отходим! – кричит Елисей Иванович. – Он хочет похоронить нас тут!..

Впереди вихрь, так что назад только через горящую кухню. Мы отступаем… но ветер меняет направление и тянет к себе.

Отлично! Я бросаю туда кое-как собранный водяной вихрь, и вода перемешивается с ветром, становится штормом, сбивает Реметова с ног. Ответный шквал воздуха летит в мою сторону, подхватывает и я лечу в горящую стену. Водный щит в последний миг смягчает удар и бережет от огня, но от удара в глазах на секунду темнеет и…

Хлопок, воздушный вихрь взрывается кровью и опадает. Реметов падает навзничь, хватаясь за плечо, ткань рубашки пропитывается кровью. Елисей Иванович бросается к нему, но я не вижу у полицейского оружия – он, кажется, потратил патроны раньше.

Точно, это же светлость, он говорил, что на дуэлях предпочитает стреляться…

– Ольга!

Светлость оказывается рядом со мной, протягивает руку. Цепляюсь за его пальцы, встаю – шатает, но идти можно. Кухни уже нет, там стена огня, а вперед Елисей Иванович волочет раненого Реметова, и надо за ними.

Усадьба горит, и без воздушного потока все заволакивает дымом. Тянусь к воде, но водопровод на кухне, а там уже только огонь. Мне не найти воду, не добраться, не докричаться. Слишком мало!

Чужие пальцы впиваются мне в плечо – светлость тащит к выходу. Затянутый огнем и дымом коридор кажется бесконечным. Нет, не надо меня держать, я не падаю и могу идти сама. Освободиться от чужой хватки легко. Вот только…

Где Реметов? Где Елисей Иванович?!

Никого нет – везде только дым и огонь. Не дает вдохнуть, слепит глаза.

Я останавливаюсь, оборачиваюсь, чтобы найти товарищей: вернуться, забрать их, не бросать в огне.

Силы покидают, мой крик обрывается кашлем.

...всюду дым и огонь, дверь закрыта, я не могу дышать, святой отец на полу, мертвый, не могу дышать, впереди дым, дым и огонь, помоги…

Но когда я уже почти падаю, жар вдруг сменяется острой прохладой. Замерзшие капли дыма падают вниз, разбиваясь об пол, как елочные игрушки. И я вдыхаю воздух, хрустящий от мороза.

Перед глазами уже нет мутной пелены, и то, что я вижу, похоже на дуэль: ледяная стена против дымной стены с проблесками огня.

Вот только единственный лед – в прозрачных глазах светлости, в его мимолетном тревожном взгляде:

– Ольга, держитесь, осталось чуть-чуть!..

И даже когда дым снова затягивает все и настойчиво лезет в легкие, пальцы на моем плече обжигают холодом.

Один шаг, еще один – и вот уже выход. И светлость разжимает пальцы на горящем крыльце:

– Найдите воду!.. Попробуйте потушить!..

Куда он исчез? Снова в дом? Я должна…

Я должна найти воду и потушить эту проклятую усадьбу!

Где ты, вода, когда нужна мне?!

Я обращаюсь к воде, и она откликается – здесь, здесь, Ольга, в колодце. Недалеко.

Там много воды, глубоко под землей. И это не хилый водопровод. Вода рвется ко мне, и я обращаю ее против огня. Больше, еще больше! Залейте все!

Горящая усадьба, вода тушит огонь… но силы оставляют меня, когда я вижу людей на крыльце. Живые! Двое спускаются, поддерживая под руку третьего. И я отпускаю воду и бегу к ним. Как там они?!

Нормально. Обошлось.

Слева Степанов без трости, и из носа у него течет кровь, справа Елисея Ивановича с дымящейся бородой, и на них висит полубессознательный Реметов с простреленной рукой и следами побоев на лице. Все трое – мокрые, грязные, в копоти и едва стоящие на ногах от усталости.

Я бросаюсь к ним, помогаю отойти подальше. На горящую усадьбу уже как-то плевать, да и тушить ее сил нет. Но только Елисей Иванович успевает сказать, что пожарные наверняка уже едут, и что надо перевязать Реметова, а то истечет кровью и уголовное дело останется без главного фигуранта – как сзади раздается визг шин.

Оборачиваюсь и вижу темно-красную легковую машину неизвестной марки. А за рулем – ну надо же! – Никитушка наш Боровицкий.

Выскакивает из машины, окидывает диким взглядом нашу потрепанную компанию и находит меня:

– Где Слава?!

Вот теперь точно – занавес.

Глава 51

Ни за что бы не подумала, что Боровицкий так привязан к моему брату! Примчался, надо же, только рассмотрев, что усадьба горит, да еще и раньше пожарной бригады.

На наши старые конфликты ему плевать. Стоит с распухшим ухом, но про втык от отца даже не заикается: переживает из-за Славика. И даже слушать не хочет о том, что я отправила брата с Марфушей в гости к ее подруге с ночевкой. Требует доказательств, а то вдруг я вру, и Славик остался там, в огне.

Радость одна: Елисей Иванович рявкает на Боровицкого осипшим командирским рыком, требуя не стоять столбом и погасить огонь. Раз уж Никита так удачно огненный маг!

Боровицкий роняет что-то вроде «ах, да», поворачивается всем корпусом к усадьбе, и я вижу, как под его взглядом пламя начинает затухать. Он словно высасывает жар – но на всю усадьбу этого не хватает. Огонь то затихает, то снова разгорается. Я становлюсь рядом и добавляю водички.

Пожалуй, это даже забавно.

Мы тушим горящую усадьбу плечом к плечу с человеком, которого я макнула в фонтан, с которым дралась на дуэли, и который столько раз жаловался на меня в полицию, что у Елисея Ивановича даже появилась привычка говорить мне при встрече «что-то давно на вас, Ольга, не было жалоб»! И надо же, Боровицкий даже не разменивается на пронзительные взгляды в мой адрес.

Мы вдвоем кое-как держимся еще пару минут до приезда пожарной команды. Там, в составе, есть сильные маги, которые могут и потушить, и пожарить, как в анекдоте. Иду объясняться с пожарными на правах хозяйки, а Боровицкий куда-то теряется.

Освободившись, осматриваюсь в поисках остальных. Помнится, когда мы с женихом шли тушить, Елисей Иванович как раз перевязывал Реметова, и Степанов тоже был где-то рядом, на подхвате.

В итоге все трое обнаруживаются чуть в стороне, у колодца. Реметова не видно, он, похоже, лежит, а Елисей Иванович и светлость сидят, прислонившись к колодцу. Я подхожу ближе и успеваю услышать обрывок разговора:

– Спасибо, Михаил Александрович. Если бы не вы…

Елисей Иванович вполголоса добавляет что-то про лед, дар, и что «я даже не думал».

Но светлость только отмахивается:

– У меня дар электричества, и я не представляю, о чем вы вообще говорите.

– Но вы же… а! Да, конечно. Простите. Разумеется, дар электричества.

Подхожу ближе. Бледный от потери крови Реметов, кажется, без сознания. Хотя нет, он просто лежит в наручниках и смотрит на меня. Спокойно и устало, без ненависти. Светлость прижимает к носу промокший от крови платок и в целом по виду очень напоминает Реметова с огнестрельным ранением. Елисей Иванович из них самый бодрый, но и он лишился половины бороды.

– Ольга Николаевна, вы в порядке? – спрашивает полицейский. – Не обожглись?

– Все хорошо, спасибо. Единственное, я не уверена, что усадьба застрахована. Но ладно, с этим мы разберемся потом. Сейчас надо закончить с дядей. Видите ли, тут есть одна проблема: сгоревшая церковь. Вы же именно так ее подожгли, да? Раздули огонь даром ветра?

Секундное колебание в глазах Реметова – и мне кажется, что сейчас, уставший, раненый, лежащий в наручниках возле начальника полиции и наблюдающий, как горит усадьба, он сломается и расскажет.

Но нет, дядюшка снова принимается за свое:

– Я не жег церковь и не убивал отца Гавриила, Ольга. Я не буду отрицать, что специально поджег усадьбу, чтобы покончить с собой и прихватить вас на тот свет. Я готов понести за это ответственность, как и за все, о чем ты так красочно рассказала.

Степанов поднимает голову и, кажется, хочет что-то сказать, но вместо этого чихает, роняет платок и тянется искать.

– Ольга Николаевна, пожарные приехали без врачей? – уточняет Елисей Иванович. – У нас тут два кандидата.

– Полтора, – отмахивается светлость. – У меня уже почти все прошло.

Сзади шаги, и я оборачиваюсь, не дослушав. Ну конечно же, Боровицкий! Стоит и смотрит в упор. Ужасно невовремя!

– Послушай, Славик действительно в порядке, можешь съездить и проверить. Говорю же, они с Марфой у ее подруги из библиотеки. Скажи заодно, чтобы пока не возвращались. Некуда возвращаться.

Никита не успевает ничего ответить – Елисей Иванович тут же оживляется:

– О, вы на машине? Как я понимаю, отцовской? У нас тут раненый, помогите отвезти в больницу.

Спустя минуту растерянный Боровицкий уже нагружен шатающимся от потери крови наскоро перевязанным Реметовым, и Елисей Иванович объясняет ему, что после больницы они проедут в отделение, потому что здесь нужно проводить следственные действия, а потом уже можно будет поехать и проверить Славика. И если отец заметит отсутствие машины, он, Елисей Иванович, лично ему все объяснит.

А когда жених все же останавливает взгляд на мне, я говорю так твердо, как только могу:

– Спасибо за помощь.

И Боровицкий кивает в ответ.

Глава 52

Ну все, теперь можно передохнуть. Тем более что в моих хлопотах образовалась вынужденная пауза между отъездом пожарных и приездом полиции. А то Елисей Иванович у нас тут арестовывал Реметова неофициально, в свободное, так сказать, от работы время. А следственные действия еще никто не проводил.

Пока Елисей Иванович возится с наручниками, прицепляя Реметова к Боровицкому, я ловлю взгляд светлости и сажусь рядом. Прислоняюсь спиной к бетонному кольцу колодца. Там, внизу, вода, и это успокаивает. Как, собственно, и чуть заметная, теплая улыбка Степанова.

– А знаете, что меня радует во всей этой истории, – роняет он, но не мне, а в спину Реметову. – То, что Его Императорское Величество в последний момент отказался от поездки. И правильно: нечего ему тут делать.

Спина дяди вздрагивает, но он молчит. Уходит, не оборачиваясь. Впрочем, с наручниками это и не очень удобно.

Зато поворачивается Елисей Иванович, смотрит хмуро. Сначала на светлость, потом на меня. Степанов едва заметно качает головой и устало прикрывает глаза, а полицейский уходит еще мрачнее, чем был.

Я дожидаюсь, когда они сядут в машину Боровицкого – Елисей Иванович оказывается за рулем – и поворачиваюсь к светлости:

– Вам тоже показалось, что Реметов соврал насчет церкви? Почерк абсолютно такой же. Горючее вещество, немного огня и дар ветра, чтобы разгорелось. Но зачем? Я сомневаюсь, что отец Гавриил тоже докопался до убийства десятилетней давности.

– Я не вполне понимаю логику Бориса Реметова, Ольга Николаевна, – осторожно говорит светлость. – Знаете, мне даже немного захотелось взять назад слова, что он несчастный и запутавшийся человек.

Степанов убирает платок и снова прислоняется спиной к колодцу. Устало прикрывает глаза. Отблески пламени от догорающей усадьбы – пожарные еще не закончили тушить – пляшут у него на лице, потеки крови засыхают паутинкой.

Что я вообще знаю про этого человека? Кроме того, что он сам про себя рассказывает? Вот это вот от «слабого электрического дара» у него? Или просто от дыма? А что насчет льда? У него же не может быть два дара? Или может?

Я не знаю, что и говорить. Не уверена, что сейчас подходящее время, чтобы расспрашивать. Пожалуй, буду просто сидеть и отдыхать.

Но светлость, кажется, что-то слышит в этом молчании. Потому что протягивает руку, чтобы коснуться моего плеча. Говорит мягко и ласково:

– Ольга Николаевна, я вижу, как вам сейчас тяжело. Деньги, юридическая помощь, обычное дружеское участие – все, что угодно.

Тяжело? Ах, да. Догорающие развалины вместо усадьбы, Славик и Марфуша без жилья, Реметов в тюрьме.

Все это давит, но я постараюсь быть сильной. Как княгиня… нет, как папа. Настоящий, из моего мира. Он был сильным и не бегал при этом по мужикам. И не возмущался, что я не родилась мальчиком.

Ненадолго сжимаю холодные, чуть вздрагивающие от моего прикосновения пальцы светлости.

– Спасибо.

Мне не нужно долгих рефлексий. Пару минут отдыха вполне достаточно. Степанов тоже имеет право на свои тайны, и я не буду туда влезать. А что насчет усадьбы, то я найду, застрахована она или нет. Если даже и нет, я в любом случае не собиралась тут оставаться. Екатеринодар или Петербург. Сестричкам придется пока немного пожить в пансионе, но я попытаюсь устроить туда на работу Марфушу, чтобы привыкали. Короткого визита хватило, чтобы понять, что там страшный недобор персонала. А Славика заберу с собой. В любом случае, это потом, до конца учебного года вполне можно пожить в гостинице. И еще лучше – посмотреть, в каком состоянии их усадьба, может, получится перекантоваться там.

И, конечно, закрыть вопрос с Реметовым. Зачем ему врать, что он не убивал отца Гавриила? И что он пытался скрыть, устроив пожар?

– Михаил Александрович, – я собираюсь с силами, чтобы отвернуться от горящей усадьбы, отпустить руку светлости и посмотреть ему в глаза, – мне кажется, у Реметова уже появилась привычка каяться после того, что как он сделает что-то ужасное.

– Очаровательно, не так ли? То есть сначала мы убиваем, потом идем к священнику, каемся, затем убиваем священника. Отличный, надежный план!

Секунду я смотрю на слегка оклемавшегося Степанова и борюсь с желанием научить его выражению «великолепный план, надежный, как швейцарские часы». Останавливают только шестьдесят лет до фильма «Большой Лебовски».

– Именно так. Я думаю, Реметов и в этот раз пошел к священнику после того, как совершил что-то ужасное. Настолько, что уже не мог держать это в себе. Не думаю, что он рассказал прямо – скорее всего, просто намекнул. Но отец Гавриил оказался слишком догадливым, и тогда Реметов пришел к нему второй раз. С ножом и горючим. Рассчитывал, видимо, что, когда пожар потушат, тело уже обгорит до такой степени, что ножевое ранение никто не найдет.

Светлость пожимает плечами: в этот раз привычка к безнаказанности дала сбой. Я решаю, что надо спросить у Елисея Ивановича, были ли другие криминальные трупы. Хотя город у нас небольшой, и такое точно не пропустить. Кроме пожара в церкви, из происшествий в последнее время было только… да, пожалуй, только покушение на светлость.

Я вспоминаю, как Реметов смотрел на Степанова тогда, на кухне – и мне становится не по себе от догадки.

– Скажите, вы же соврали насчет императора? Когда сказали, что он не приедет?

– Разумеется. Мне не удалось отговорить его от поездки. Он прибудет поездом завтра утром, а в три часа дня будет на торжественном открытии. Боюсь, еще ничего не кончилось, Ольга Николаевна. Ничего.

Глава 53

Елисей Иванович, разумеется, не в восторге ни от меня со светлостью, ни от нашей прекрасной версии про то, что террористы собираются подорвать только что отреставрированные минеральные источники во время торжественного открытия.

Он только-только освободился после возни с Реметовым в больнице, вернулся к себе в отделение – а тут мы как сюрприз. С вопросом, однозначно предполагающим бессонную ночь, и с большим кредитом доверия после того, как подтвердились догадки насчет дяди.

Если тогда Елисея Ивановича пришлось уговаривать если не арестовать Реметова, то хотя бы послушать, как я пытаюсь вывести его на чистую воду, то теперь он просто вздыхает про бесконечный рабочий день и ведет нас в свой кабинет. Предлагает стулья и крепкий кофе.

– Скажите еще раз, что вы хотите? Расковырять только что отремонтированные источники, чтобы проверить, нет ли там взрывного устройства? А где? Перед приездом Императора всю Минеральную поляну, водолечебницу и источники проверили, и не один раз. Работали собаки, натасканные на взрывчатку, работали маги. Они бы заметили что-то неладное.

– Подземные инженерные сооружения, подающие воду – и старые, вроде галереи Конради, и новые, только что построенные – тянутся на сотни метров. Не думаю, что их проверяли по всей протяженности. А еще все забывают, что сероводород взрывоопасен. Если бы я хотела устроить подрыв, то, конечно же, не закладывала бы взрывное устройство под самой поляной, это ненадежно. Я бы работала именно через подрыв сероводорода, тогда вся поляна взлетит на воздух, и взрывчатки надо меньше. Это можно устроить, если имеешь на руках планы коммуникаций и достаточно времени.

Рука тянется нарисовать, что и как. У меня есть определенный боевой опыт… из прошлой жизни. Без сероводорода, конечно же. К тому же там первым пунктом идет «обеспечить безопасность гражданских», а народовольцы – я уже имела возможность понаблюдать! – с этим не заморачиваются.

Забавно, что ни светлость, ни Елисей Иванович не демонстрируют какого-то удивления. Привыкли, видать, ко мне. Но план мы все равно рисовать не будем, мало ли чего.

– А планы коммуникаций у них есть, – добавляю я. – И доступ тоже был. Думаю, Реметов как раз его и обеспечил. Добившись, чтобы контракт с городом выиграли люди, связанные с террористической ячейкой.

«Денис Бехтерев работает на благоустройстве Минеральной поляны», – сказал тогда Реметов. – «У них контракт с городом. Правда, не напрямую, а через наш приказ».

Он знал, что они там не цветочки собрались сажать. Знал, что будут жертвы, много жертв, потому что «благородным революционерам» на это как обычно плевать. Привычно пошел с этим в церковь, желая облегчить тяжелый груз, рассказал отцу Гавриилу – конечно же, без подробностей – а потом испугался и решил избавиться от него. Это уже не было связано с нашей семейной сагой, но Реметов действовал по знакомому сценарию. Возможно, он не осознавал этого, но привычку исповедаться и убить священника укрепило то, что в первые два раза он остался безнаказанным.

– А что касается террористов, то вы, Елисей Иванович, сами сказали, что у той группы, которую вы обезвредили, было слишком много взрывчатки. Я это прекрасно помню. И вы еще удивлялись, почему они не нацелились на императора и метили в светлость, а до него – в городского главу? Я думаю, террористических групп было как минимум две. Ту, которую вы схватили, из двух или трех гимназистов и заезжего координатора, готовили специально, чтобы усыпить бдительность полиции перед крупным делом. Расчет был на то, что вы вцепитесь в тех, кто высунется, а основную группу, которая должна подорвать императора, проморгаете. Ну что, Елисей Иванович? Вам захотелось проверить источники?

– Захотелось, Ольга Николаевна, захотелось, – полицейский улыбается в оставшуюся половину бороды. – Знал ведь, что в ночь перед приездом Его Императорского Величества в Горячий Ключ я не смогу спать. Но, конечно, рассчитывал на бессонницу, а не на… такое. В любом случае, сейчас не то время, чтобы игнорировать ваш рассказ вместе со странностями в поведении Реметова на допросе, и той ячейки бомбистов, которую мы уже накрыли.

С этими словами начальник полиции отправляет нас со светлостью… спать. Степанова – в гостиницу, потому что утро у светлости начнется с того, что он побежит на вокзал докладывать о сложившейся ситуации императору. Но перед этим позвонит Елисею Ивановичу и узнает, удалось ли найти взрывное устройство. А сидеть всю ночь в отделении и, тем более, лазать по Минеральной поляне ему непродуктивно, потому что светлость и так едва ли не падает от усталости. Да еще и без трости, она осталась в сгоревшей усадьбе.

А меня – в конвойку. Потому что дома, во-первых, у меня все равно теперь нет, а, во-вторых, Елисей Иванович планирует устроить Реметову – благо он ранен не так уж серьезно – новый допрос, и я могу понадобиться. Искать меня по городу посреди ночи ему совсем не с руки, и будет лучше, если я переночую прямо тут.

– Посидите пока в коридоре, за вами придут, – надо сказать, из уст начальника полиции это звучит жутковато. – А вы, Михаил Александрович, можете быть свободны. До завтра.

Мы со светлостью выходим в коридор одновременно. Смотрим друг на друга. Не знаю, как ему, а мне тяжело вот так отпустить человека, с которым я провела пять или шесть таких вот насыщенных часов. Даже если мы оба действительно едва ли не падаем от усталости.

– А можно еще вопрос, Михаил Александрович? Напоследок? – тихо говорю я. – Все это время, и с Реметовым, и сейчас, вы без охраны. Они все же под подозрением?

Светлость оглядывается, чтобы убедиться, что нас никто не слушает: ни Елисей Иванович в своем кабинете, ни дежурный у выхода.

– Мне не в чем… пока не в чем их упрекнуть, но да. Я никак не пойму, что с ними не так. Стало не так. Они были абсолютно нормальными, понимаете? И у меня с ними были прекрасные отношения. А сейчас я хочу их уволить каждую секунду, но не могу, потому что если они исполнители, то у меня есть шанс выйти на организатора. Вы скажете, что это опасно: да, это правда. Но я не хочу снова остаться в тумане против неизвестного врага.

Мне очень хочется сказать, что эти шпионские игры могут выйти светлости боком. Но он ведь и так все это прекрасно знает. Так что вместо бесполезных нравоучений я спрашиваю, а с чего все началось. С какого момента светлость начал подозревать собственную охрану?

– Помните велосипедиста и бомбу? У статуи Геркулеса? Герасим тогда был шагах в двадцати. Он не успевал ничего сделать и выстрелил в террориста.

– Вы думаете, он специально ликвидировал…

– Может, и нет. Но я все равно не могу забыть, как он тогда отвернулся. Вот вы смотрели то на меня, то на бомбу, а Герасим просто выстрелил в бомбиста, взглянул на меня и отвернулся. Когда человек три года рядом с тобой и ты уже считаешь его близким, доверяешь ему свою безопасность… знаете, очень хочется, чтобы он не отворачивался, когда ты умираешь у него на глазах. Я ведь имею право, чтобы на меня хотя бы смотрели?

Вопрос риторический, но нужно хотя бы кивнуть. И вспомнить ослепительную ясность в глазах Степанова за секунды до взрыва. Когда он понимал, что умирает, и хотел только проститься с человеком, которого считал близким. Не пожать руки, так хотя бы взглянуть в последний раз.

А тот отвернулся.

– Я понимаю, Михаил Александрович.

А что конкретно я понимаю, так это то, что мне страшно хочется засунуть этого Герасима головой в унитаз. Независимо от его участия в истории с мышьяком!

– Знаете, друга нужно держать близко, а врага еще ближе. Я не отпущу Герасима с Васей, пока не выясню, как они причастны. А если не они, то кто именно. А теперь, Ольга Николаевна, я вынужден пойти. Охрана, знаете ли, может начать волноваться.

– Или нет, – улыбаюсь я.

– О, они в любом случае сделают вид, что волнуются! – смеется светлость. – И еще, на случай, если мы завтра не увидимся: спасибо за вечер. Он получился очень насыщенным!

Прощаемся, Степанов уходит, а я остаюсь возле кабинета Елисея Ивановича и с улыбкой смотрю ему вслед.

«Очень насыщенным»!

Куда уж больше?

Глава 54

Я сплю в конвойке, не раздеваясь, и просыпаюсь от каждого шороха или звука. А их вокруг полно, потому что отделение полиции не спит, а работает – в том числе благодаря мне. Так что грех жаловаться.

В восьмом часу утра меня будит Елисей Иванович.

– Мы нашли и обезвредили комбинированное технологически-магическое взрывное устройство, – рассказывает начальник полиции. – Задержали строителей во главе с Денисом Бехтеревым до выяснения всех обстоятельств. Но, боюсь, организаторам удалось уйти. Борис Реметов перестал отпираться и дал показания насчет убийства отца Гавриила.

Если коротко, все получилось именно так, как я и предполагала. Реметов устроил так, чтобы подряд на реконструкцию Минеральной поляны получила определенная строительная бригада. О предстоящем визите императора все знали, и дяде было несложно все сопоставить. Но эта ноша оказалась слишком тяжелой, и он не выдержал – обмолвился кое о чем в разговоре с отцом Гавриилом. Тот предложил встретиться вечером, после службы, и обсудить все подробно – говорил, что хочет помочь. Реметов пришел на встречу с ножом и с горючим. О том, что я прячусь в той же самой церкви, он не знал.

А сделал он это ради Славика – отцовские друзья из народовольцев, люди, знакомые ему с детства, обещали позаботиться о мальчике, если что-то пойдет не так, и Реметова раскроют. После усыновления Славик уже не наследовал ни за Черкасскими, ни за Ильинскими, и Реметов хотел обеспечить ему достойное будущее. Поэтому он и решился спалить усадьбу – посчитал, что раз его раскрыли, а племянница так настойчиво поднимает вопрос не только семейных тайн, но и смерти отца Гавриила, то лучше погибнуть и захватить с собой начальника полиции и Степанова.

– Он посчитал, что вашу-то смерть народовольцы должны оценить, – рассказываю я светлости спустя пару часов, когда мы с его охраной и Славиком гуляем по пожарищу на месте усадьбы. – Вы же у них любимая цель.

– Как трогательно!

Степанов смеется. Он пришел попрощаться, потому что времени на это больше не будет: поезд обратно почти сразу после торжественного открытия. Да, оно все-таки состоится, и если первую половину ночи люди Елисея Ивановича потратили на то, чтобы найти и обезвредить бомбу, то вторую – на то, чтобы спешно заделать следы и вернуть все в приличное состояние.

Светлость передал слова императора: тот не удивился. Постоянная работа и местной полиции, и служб его собственной безопасности стала рутинной, привычной. Это как раз та работа, которую не видно, пока ее хорошо делают. Насчет меня он тоже поговорил: рассказал про мое участие в этом деле, про сгоревшую усадьбу и осиротевших детей и попросил помощь с учебой. Так что у меня будет Высочайшее дозволение выбрать любой университет и устроиться туда без экзаменов, за заслуги. И светлость, конечно, советует Петербург.

А пока мы лазаем по пожарищу, беседуем смотрим уцелевшие вещи. Охрана светлости ходит чуть в отдалении, а Славик, который тоже пошел со мной, роется где-то в своей части, она пострадала меньше. Но я, конечно, попросила его быть осторожнее и следить, чтобы на них ничего не рухнуло. Кстати, мои объяснения с домашними, сначала вечерние, до полиции, а потом еще и утренние – отдельная песня. Брат, кстати, хорошо держится, а вот кормилица уже дважды рыдала. Совсем, бедолага, сдала. В водолечебнице ей, что ли, снять?

– О, надо же. Это что, кухня?

Светлость вытаскивает из золы свою трость. Деревянная часть сгорела, а металлическая основа закоптилась и чуть оплавилась. Задумчиво рассматривает ее и зовет охрану. Спрашивает, можно ли что-нибудь сделать. Новую трость все равно покупать в Петербурге, потому что искать по лавкам в Горячем Ключе ему некогда, но, может, получится походить с этой до поезда.

– У Герасима дар управления металлом, – поясняет для меня светлость. – Неплохая способность для работы телохранителя, правда?

– Их светлость о том, что в теории я могу расплавить чужое оружие и останавливать пулю, – чуть смущается амбал. – Но не на дистанции, конечно. А еще эти навыки бесполезны, пока я сижу в гостинице.

Степанов оставляет это без ответа. Герасим тем временем берет трость в руки, смыкает ладони. Его лицо становится сосредоточенным и мрачным. Я вижу, как закопченный металл очищается и снова делается светлым, серебристым. В руках у телохранителя сглаживаются оплавленные части, трость чуть-чуть меняет форму. Я наблюдаю за плавкой без кузницы, без высоких температур, только силой дара – и насколько же это завораживает!

– Спасибо, – улыбается светлость, снова забирая трость. – Пока немного похожу так, а то что-то вчера был перебор.

Еще бы! Здоровья ему вчерашние приключения не прибавили. Но хоть без ран, в отличие от того же Реметова.

Мы еще немного гуляем по пожарищу, а потом светлость смотрит на часы:

– Пожалуй, нам пора. Ольга Николаевна, вы уверены, что не хотите сходить на открытие источников?

– Абсолютно. Слишком много хлопот. Сейчас Славик закончит тут ковыряться, и мы поедем снимать жилье у каких-то знакомых Елисея Ивановича.

– Пожалуйста, Ольга Николаевна, пишите и звоните, если появится повод, – настаивает светлость. – Мне неспокойно от вас уезжать.

Он потом еще что-то говорит, ласковое, утешающее. Что все будет в порядке, несмотря на сгоревшую усадьбу и дядю в тюрьме. И если мне что-то потребуется – да, я сказала, что ничего не нужно, но мало ли – я знаю, где его искать, как звонить. Но в памяти-то все равно остается другое.

«Мне неспокойно».

Мне тоже неспокойно, ваша светлость.

Только единственная проблема, которая у меня осталась – это ваш мышьяк. И если вам тяжело оставить меня, то мне тяжело отпустить вас. Вот конкретно с этими двумя сомнительными личностями!

Степанов уже скрылся из виду, а мне все кажется, что я что-то упустила, и светлость тоже, а ведь оно совсем на поверхности… я ведь читала что-то такое… или смотрела?

– Что, Олька, теперь на Михайловскую? – ко мне подходит перепачканный в золе Славик, в руках у него какие-то мелкие вещи, обгоревшие до состояния «не пойми что».

На улице Михайловской мы договорились снять пустующий дом. Правда, к нему подозрительно прилагается кошка и коза. Но хозяйку советовал Елисей Иванович, так что должно быть без криминала.

– А! Я забыл рассказать! Никита, когда заходил, сказал, что может поселить нас с Марфой у себя, но тебя точно не переживет. Он тут молится на желание отца расторгнуть вашу помолвку.

Да, конечно. Никита, может, и молится, но Боровицкий-старший уже приходил ко мне с просьбой простить непутевого сыночка и отсрочить принятие решения о расторжении помолвки на месяц. Рассчитывает, что я остыну и передумаю.

– Спасибо, но нет. Мы будем жить у Боровицких только через мой труп. Ладно, пойдем, надо в банк и рассчитаться за дом, потом на рынок, и вообще, дел целый список. А хотя… знаешь что, Славик? Давай ты сходишь один, договоришься с хозяйкой, внесешь аванс. Сейчас быстренько зайдем в банк, передашь деньги хозяйке, возьмешь расписку. Я потом подойду. Марфуша совсем в расстройстве, я боюсь доверить ей финансовые дела. И, главное, осторожнее с этой козой.

Сумма не такая крупная, потеряет – не страшно. Но пусть тренируется. И главное, я смогу сейчас выиграть время и проверить парочку новых любопытных теорий.

– Хорошо, Олька, как скажешь, – кажется, брат слегка удивлен, ну пусть привыкает. – А ты куда?

– В библиотеку. Мне нужно кое-что посмотреть.

Глава 55

Торжественное открытие источников в три часа дня, поезд у светлости в шесть, а между ними еще мероприятие у городского главы. Император будет, значит, светлости тоже надо.

И вот мне нужно кровь из носа поймать его до отъезда. Как же неудобно, что нет сотовых телефонов! Ей-богу, изобрела бы их тут, если бы имела хоть малейшее представление, как это делается. Увы, с моими познаниями я могу только изобрести автомат Калашникова раньше Калашникова.

Стараюсь экономить время, но часы все равно летят со страшной скоростью.

Снять деньги со счета в банке, еще раз проинструктировать Славика. Добраться до библиотеки, прочитать там все, что найду – мне нужно подтвердить догадку, а не углубляться в материал по теме. Сбегать домой к неразговорчивому пожилому магу Петру Петровичу, рассказать про Реметова, потом долго расспрашивать, знал ли он про народовольцев, когда соглашался подделать Славику дар, и наконец засыпать вопросам про возможности человека с даром металла. Ну, когда он уже будет замучен настолько, что ответить мне будет проще, чем объяснить, почему не хочешь. Придумать версию и помчаться за светлостью… куда? В городскую управу, или как это называется. В общем, место, где сидит глава города. И обнаружить, конечно же, что там все перекрыто и никого не пускают из-за высокого визита. Долго стоять и караулить светлость, потому что он все равно никуда не денется, если не выйдет с черного хода.

Присматриваясь к входящим и выходящим гостям, привлечь внимание какого-то молодого человека. Через окно, не иначе. Тоже охрана? Похоже на то. Хотя по виду не особо похож: аристократический лоск, легкий иностранный акцент, представляется как «Джон Райнер». Спрашивает, не княжна Ольга Черкасская ли я, а то ему рассказали. Только мне не стоит вот тут стоять, я привлекаю к себе ненужное внимание. Если мне вдруг потребовался Степанов, то лучше сказать, и молодой человек ему передаст.

Смотрю на тонкое, благородное лицо, на сигару в чужих пальцах, и думаю, что это или везение, или критическая неудача.

– Будьте любезны, уважаемый Джон, передайте его светлости, Михаилу Александровичу Степанову, кое-что от меня. На словах. «Я знаю, как они это делают». Только лично, прошу вас.

– Только это? Что ж, я передам. Где, если что, вас найти?

– У фонтана Геркулеса-лучника, – говорю я.

Светлость знает, где это, а все остальные замучаются искать уже несуществующий фонтан.

Ну так что? Передаст или нет? Решаю рискнуть и пойти к фонтану, а то неизвестно, кто выйдет из этих дверей следующим. А если не дождусь светлость, буду караулить уже на станции. Самый крайний случай – ехать в Екатеринодар или Петербург. Потому что оставить это просто так и ограничиться звонком или телеграммой я не смогу.

И времени в ожидании вдруг становится слишком много.

Жду. Опять жду. Снова жду. Почти решаю начать собирать Геркулеса из обломков, как ко мне подходят – но не Степанов, а его охранник, Вася.

Амбал выглядит взъерошенным и странно смущенным:

– Михаил Александрович просит вас прийти на Минеральную поляну. Туда, где Иверская часовня. Сказал, что на открытом пространстве, удобнее разговаривать. Правда, не сказал, о чем именно. Вроде как вы знаете. – Вася смотрит на меня и растерянно добавляет. – Я не знаю, что у вас там случилось, но он заявил, что Герасиму нельзя доверять. Светлость считает, что в тот день, когда на него покушались бомбисты, Герасим мне что-то подсыпал. Я ничего не понимаю, но он сказал, что может верить только вам.

– Я тоже ничего не понимаю, – осторожно говорю я.

Что, если этот Джон Райнер передал информацию не светлости, а его охране? Не поймал его и выловил Васю. С другой стороны, все, что говорил светлость, действительно было не про Васю, а про Герасима.

– В общем, мое дело – передать. А мне нужно бежать на станцию и сдавать билеты. Светлость попросил поменять.

– Хорошо, – киваю я, и внезапно спрашиваю. – А можно узнать, какой у вас дар?

– Электричество, как у светлости. Но мощнее.

Вася уходит, оставляя меня с ворохом непонятных подозрений. Какое-то время я ругаю себя за безалаберность, но потом все-таки иду к Минеральной поляне – хотя очень хочется завернуть домой и взять подаренный светлостью же пистолет. Упс, а дома-то у меня, спасибо Реметову, теперь нет. Так что иду, ни на что не отвлекаясь.

После торжественного открытия народ в курортной зоне разошелся, и я выдыхаю с облегчением, издалека заметив Степанова у бело-голубой, точно вырубленной в скале Иверской часовни. Сама часовня закрыта, о чем гласит соответствующая табличка.

Светлость выглядит усталым и настороженным, но при виде меня его прозрачные глаза теплеют, на губах появляется улыбка:

– Ольга Николаевна, вы – одна из немногих, из-за кого я могу распрощаться с императором и убежать, сославшись на неотложные дела. Вам понравился господин Райнер? Это хороший человек и неплохой друг. Так что вы хотели обсудить? У вас появилась версия насчет мышьяка?

Степанов смотрит спокойно и серьезно. Ждет. Он слегка успокоил меня насчет Райнера, а то я уже начала подозревать нового знакомого в причастности к отравлениям.

В любом случае, тянуть нечего. Я знаю, что светлость послушает.

– Михаил Александрович, я уверена, что это Герасим. Помните, утром он устраивал нам прекрасную демонстрацию своих возможностей как мага по металлу? И я подумала, что мышьяк же тоже почти металл. Я сейчас сходила к специалисту и узнала, что некоторые маги с даром по металлическому типу могут управлять такими веществами.

– Для этого нужен сильный дар с высочайшим уровнем контроля, – качает головой светлость. – Уникальный специалист. И работа очень тонкая, чуть-чуть промахнулся – и труп. Я бы заметил, будь Герасим таким специалистом. У него дар средней силы и на дистанции, например, он сбоит. Отойди на три шага и он бесполезен как маг.

– Да, травить вас с помощью дара не получится, работа действительно тонкая, а ведь еще нужно, чтобы это было похоже на искажение. Но вы подумайте о другом: Герасим всегда рядом и может убрать следы яда из вашего биологического материала. Думаю, в самом начале, когда вы только начали болеть, он делал это постоянно. Подсыпет вам яд, дождется ухудшения самочувствия, а потом убирает мышьяк с помощью дара. Вы сдаете анализы – и они абсолютно нормальные. Но спустя какое-то время вас травят снова. И снова. И так до тех пор, пока вы не отчаетесь что-то найти.

– Очень любопытно, Ольга Николаевна, – тихо говорит светлость. – Очень. Пожалуй, это не приходило мне в голову. Знаете, а давайте пройдемся. Я хоть взгляну на памятные места: скалу Петушок, шахту, беседку. И, пожалуйста, продолжайте, все это очень интересно.

Что ж, я вовсе не против прогулки. Главное, чтобы светлости было удобно подниматься, а то в прошлый раз, помню, он сюда не ходил из-за плохого самочувствия.

Мы выходим на тропинку, и я продолжаю:

– Думаю, когда все началось, у вас действительно было искажение дара со всеми соответствующими симптомами. И это наложилось на отравление. А вы можете вспомнить, у Герасима была возможность подходить к вам незаметно? Когда вы спите?

– Запросто. Случались дни, когда я не мог спать без снотворного. Впрочем, такое бывает и до сих пор, но я стараюсь не злоупотреблять.

Видимо, в те ночи, когда светлость пользовался снотворным, Герасим и убирал следы яда. А впрочем, судя по анализам, он расслабился за три года и просто травит в свое удовольствие. Небольшими дозами и с перерывами, чтобы было похоже на искажение дара. И ничего уже не убирает, зная, что светлость перестал рассматривать версию с мышьяком.

Мы неторопливо идем по дорожке. Еще минут пять, в темпе светлости десять, и можно будет взглянуть на беседку и легендарную скалу Петушок. «А теперь, ваша светлость, посмотрите на скалу, с которой скинули отца Михаила».

– А насчет яда, думаю, он поступает через трость. Поэтому и руки у вас пострадали в первую очередь, и вы никак не найдете источник яда. Вам подсунули трость из мышьяковистой бронзы, такой сплав использовали еще в древности. Знаете, когда я впервые про это подумала? Когда вы вытащили трость из золы. Я заметила, что она целая, только немного оплавилась, и задумалась, а из чего же она сделана. Потом вспомнила, что смотре… читала про этот металл. Сходила в библиотеку и убедилась, что и цвет, и температура плавления совпадает.

– Думаете?..

– Уверена. Такой сплав ужасно токсичен, но мышьяк выгорает под действием высоких температур, так что это опасно в первую очередь для кузнецов. Готовым изделием можно спокойно пользоваться. И я подумала, зачем же использовать высокие температуры, если маги с соответствующим даром могут плавить металл в ладонях. Сделать так, чтобы мышьяк не выгорел и…

– Осторожно!

Светлость хватает меня за руку, дергает в сторону – и мимо пролетает… нечто, похожее на маленькую шаровую молнию.

Оборачиваюсь: за нами, шагах в двадцати, поднимается Вася.

Все-таки Вася!

– Умная девочка. А теперь два шага в любую сторону. Я не хочу, чтобы тебя зацепило вместе с его светлостью.

Глава 56

Вася соединяет ладони, и в воздухе появляется шаровая молния: вращающаяся и искрящаяся.

– В сторону! – повторяет охранник, и я складываю руки на груди. Еще чего!

Светлость чуть морщится, рука скользит к карману.

– Ольга Николаевна, послушайте его, отойдите. Вася, не хочешь объясниться?

– Не старайтесь.

Охранник немногословен. Ловлю острый взгляд светлости, бросаюсь в сторону – шаг, другой. Прочь с линии огня! Но как же это непросто…

Они ждут три моих шага, а потом начинают – как по команде. Вася швыряет молнию, Степанов выхватывает пистолет и стреляет, а я пытаюсь тянутся к воде, сделать щит, но…

Грохот выстрела, гул электрических проводов, Вася падает, но что-то врезается мне в грудь, отбрасывает на землю, и следом приходит боль.

Растягиваю губы в улыбке. Пожалуй, это даже смешно. Я думала, Вася хочет кинуть молнию в светлость, а он сразу целил в меня. Специально ждал, когда отойду и стану мишенью.

– Ольга! Нет!

Что «нет», когда «да»? Мысли путаются, что-то в груди разрывает болью.

Чужой голос зовет по имени, чужие пальцы скользят под платье, нелепо, почти бесстыдно, жгут кожу под грудью и рядом с ключицей. Слишком долго! Мир вокруг хочет схлопнуться, я падаю в черно-красную тень.

И все исчезает.

Самолет Ил-76, парашют за спиной, сослуживцы уже возле рампы. Желтый свет, «приготовиться» на табло, короткая сирена звучит в ушах.

Где я? Что со мной? А, прыгаю с парашютом? Куда? Разберемся!

Зеленый свет, команда «пошел», сирена, все, я готова, жду своей очереди. Вперед, шаг в воздух, свободное падение.

Ослепительно-белая молния нагоняет в полете.

И пульс отдается кровавым громом в ушах.

– …сколько раз видел, как вы это делаете, но завораживает, как впервые.

Лежу, темнота под веками, и слабость такая, что нет сил шевельнуться. В груди все еще болит, а биение пульса ощущается чем-то странным и непривычным. Забавно: я словно успела отвыкнуть. Что это было? Остановка сердца от Васиной шаровой молнии?

Чуть-чуть оклемавшись, пытаюсь прислушаться к голосам. Бесконечная усталость в голосе светлости мешается с тенью смущения в басе его охранника.

– Герасим? Ты тоже, да? И мышьяк?..

– Да.

Короткий ответ Степанова звучит нецензурно. Герасим молчит в ответ. Ну, и раньше был не особо разговорчив, а тут, видимо, и возразить-то нечего.

– Сволочь «цензура», вот ты кто, – резюмирует светлость.

Мне хочется вскочить и добавить парочку непечатных слов, но нет сил шевельнуться. Да и вставать сейчас – не самая разумная мысль. Лучше попробовать оценить обстановку и выбрать удобный момент. И дотянуться до воды. Только где же она?

Внизу, под горой, течет река Псекупс. Зову ее мысленно, но не слышу отклика. Слишком далеко. А у меня слишком мало сил.

– Вы тут пока прощайтесь, а я посмотрю, что с Васей, – голос Герасима удаляется. – Только без резких движений, я держу вас на мушке.

Охранник уходит, и, видно, склоняется над телом товарища. Вздыхает и бухтит что-то из серии «как же так». Про то, как он лично разрядил оружие его светлости утром, и как сказал про это несчастному Васе.

– Он думал, вы будете электричеством отбиваться.

– С чего бы? Вася сильнее меня как маг. А пистолет, открою секрет, можно зарядить. Жаль, ты слишком быстро его расплавил, и я не успел пристрелить тебя.

Герасим, сопя, подходит и становится рядом, а я ощущаю ворох быстрых, легких прикосновений светлости: еще раз пощупать пульс, поправить платье, убрать с лица волосы.

Стараюсь не шевелиться. Пока горе-охранничек думает, что я без сознания, есть шанс что-то сделать. Но что? Река далеко, я зову – бесполезно. Мой дар еще не может пробиться сквозь слой породы с девятиэтажный дом толщиной. А если вскочить и попытаться отобрать пистолет, то нужно учитывать силу и габариты Герасима. А эта скотина, увы, что по весу, что по объему как мы вдвоем со Степановым. И со скоростью реакции у него все прекрасно. Решаю пока затаиться и ждать.

Горе-охранник мнется рядом и скомканно, рвано роняет слова:

– Ну все, ваша светлость. Вы безоружны, без дара. Я знаю вас и пределы ваших способностей. По льду после вчерашнего вам еще два дня восстанавливаться. А электричество все ушло на Ольгу Николаевну.

Ну вот, Герасим сам это подтвердил. Его подельник специально метил в меня, чтобы вынудить светлость использовать дар.

– Мы знаем пределы ваших возможностей, – бубнит охранник как по бумажке. – После выгорания вы не способны на большее, а то поджарили бы меня, а не слушали. Дергаться бесполезно, бежать вы тоже не сможете. Не с вашей ногой. Дернетесь – застрелю…

– Герасим, давай по делу, – вздыхает Степанов. – И не смотри на меня так, словно эти слова тоже должен был сказать Вася, а я его пристрелил. Что тебе нужно? Убить меня?

Охранник снова сопит. Я слышу, насколько ему не нравится эта беседа.

– Я хочу, чтобы вы встали, взяли Ольгу Николаевну на руки и отнесли в беседку, – говорит он наконец. – Она стройная, вы донесете.

Беседка? Зачем Герасиму вести нас туда? Хочет скинуть со скалы Петушок? Было бы неплохо, но что-то я сомневаюсь, что он всерьез рассчитывает утопить мага воды. Или рассчитывает на то, что я без сознания?

Я чувствую, как светлость поднимает меня, прижимает к себе. И говорит, спокойно и как-то по-деловому:

– А если оставить Ольгу в покое? Она же почти ничего не видела.

В его голосе нет мольбы. Как нет ни холода, ни тепла. Словно Герасим уже не заслуживает ни того, ни другого.

– Не выйдет, простите, – к охраннику возвращается тень смущения. – Мы обсудили это и решили, что Ольга Николаевна все равно не отвяжется, будет копаться. Пожалуйста, ваша светлость, не спорьте и несите ее к беседке.

Степанов больше не спорит, не уговаривает. Мне очень хочется шевельнуться, прижаться к нему, дать понять, что я очнулась, только нельзя – вдруг это заметит не только светлость, но и Герасим?

Остается только тянуться – к воде, к такой далекой воде.

Или сюда, вода! Где же ты?

Я знаю, что настоящий, обученный маг возьмет воду отовсюду, даже из воздуха. Сила-то есть, но как это делать? Технически? Да, я училась, но все же не охватить, и пока я могу только звать…

И не вздрогнуть, почувствовав отклик воды где-то внизу. Есть! А теперь ко мне, поднимайся! Быстрее, пока мы не…

… дошли.

– Положите Ольгу Николаевну в беседку. На пол или на скамейку, как нравится. И не смотрите на меня так. Я не предатель, просто работаю не на вас.

Герасим определенно прогрессирует: вот уже выдал почти афоризм. Еще немного, и наскребет на злодейскую речь, как в кино.

– То есть после всего этого ты еще и недоволен, что я не так на тебя смотрю?

Степанов осторожно устраивает меня на скамейке. Гладит по волосам – а потом Герасим требует подойти.

Ждать дальше бессмысленно. Я снова обращаюсь к воде: ну где ты, где ты? Она приближается постепенно, тянется ко мне, только не пойму, откуда и сколько ей еще нужно времени. Неважно! Тянуть время, а потом достать Герасима и смыть с проклятой скалы.

Я открываю глаза, сползаю со скамейки – на каждое движение мышцы откликаются болью, но мне плевать – и осторожно выглядываю из беседки.

Светлость стоит с поднятыми руками, напротив – Герасим с пистолетом.

– Все? Попрощались?

Степанов кивает.

Я снова зову воду – ползи быстрее! – но она еще слишком, слишком далеко.

Глава 57

– А теперь, ваша светлость, вам нужно будет спрыгнуть с этой скалы. То, что вы пристрелили Васю, немного все осложняет, придется выкручиваться. Допустим, Ольга Николаевна заманила вас сюда, столкнула в реку, но вы успели ударить ее током. Вася бросился на помощь, она застрелила его из вашего пистолета, и мне пришлось ее ликвидировать.

– Ты же понимаешь, что этот план рассчитан на идиотов?

– Это не ваша забота. Давайте так! Дернетесь – и я застрелю вас, а Ольге Николаевне залью в горло расплавленный свинец. Я смогу. Спрыгнете – я убью ее быстро и без страданий.

Светлость молча шагает вперед, Герасим чуть отступает, сохраняя дистанцию… и вдруг распахивает глаза, отшатывается и жмет на курок.

Осечка!

Я вижу блеск льда на дуле, лед ползет вверх по руке, и Герасим с руганью отшвыривает пистолет. А в следующую секунду ему в лицо летит ворох пурги.

Вскакиваю на ноги – смысла скрываться нет. Но это уже никого не волнует: Герасим становится в боевую стойку, отбивая атаку светлости. Я вижу, как лицо телохранителя наливается кровью, а потом пистолет взмывает в воздух и…

Плавится, разбрызгивается, превращаясь в металл. Разлетается вокруг защитной полусферой, принимает на себя вспышки молний.

Герасим может не нападать, только держать оборону – ждать, когда светлость выдохнется. Насколько хватит его последней попытки сопротивляться?

Я снова тянусь к воде – почему ее нет? – и понимаю, что откликнулась не река.

Нет, это не вода из Псекупса, это та самая сероводородная минералка. Когда-то инженер Конради поднял уровень излива воды и проложил желоба, и теперь вода поднимается по ним – а там, где нет желобов, делает трещины. Упрямо рвется ко мне сквозь толщу горы.

Там, впереди, Степанов с Герасимом: метель с грозой и огненное кольцо металла. Не рассмотреть уже ни светлости, ни охранника – шквал белого, искрящегося молниями, и шквал желто-оранжевого. Кто пересилит? Кто сломается первым? Светлость не экономит, выплескивает все силы до капли, но этого, боюсь, не будет достаточно…

Пока нет воды.

– Держитесь! – кричу я ему. – Держитесь, я сейчас!..

Вода рвется ко мне сквозь породу, находит тончайшие щели, но медленнее – здесь же нет труб, и нужно искать проход прямо в горе.

– Почему вы не сдохли?! – отвечает Герасим. – Откуда вы такая взялись?!

– Ты хочешь об этом поговорить?!

А светлость молчит, бережет дыханье, отчаянно ищет прореху в чужой броне. Минута, вторая, третья…

Я уже чувствую минералку в каком-то метре, и нужно совсем чуть-чуть… но белая искрящаяся полусфера вдруг разлетается в клочья, а Степанова отбрасывает на два метра. Герасим на миг теряется, но потом снова идет в наступление.

А светлость лежит неподвижно, и его бледное лицо снова залито кровью.

Бросаюсь к нему, падаю на колени и прижимаюсь, пытаясь закрыть:

– Ты его не тронешь!..

Герасим уже совсем рядом, и я пытаюсь позвать, дотянуться хоть до чего-то…

Мир застывает, как в янтаре.

Беседка взлетает в воздух, ее буквально сносит мощным фонтаном. Струя минеральной воды изгибается, сбивает Герасима с ног и напрочь сносит потрепанную в схватке со светлостью защиту. Я делаю водный конус, как тогда, на дуэли с Боровицким, и булькающий Герасим скрывается под толщей воды.

В нос запоздало бьет запах сероводорода.

Охранник пытается выбраться из конуса, но я лишь усиливаю нажим. Сколько тебе, сволочь, еще надо минеральной воды?!

Светлость вздрагивает, распахивает глаза, и на Герасима мне становится наплевать, потому я слишком хорошо знаю и этот остановившийся взгляд, и эти заострившиеся черты, и…

– Пожалуйста, ваша светлость!..

Я хочу рыдать, первый раз в этом мире, но бултыхающийся в минералке охранник ни за что этого не увидит. И я не знаю, что с этим делать, и как лечить то, что с даром – в голову приходит только попробовать напоить светлость минералкой из горсти. Он не пьет, но я смываю кровь с лица, а потом просто сижу и бессмысленно держу его за руку. И не отвожу взгляд.

Вы ведь хотели, чтобы на вас смотрели, когда вы умираете? Правда?

Я говорю светлости и это, и еще много чего – но замолкаю, когда его дрожащие пальцы стискивают мои, и взгляд становится осмысленным. Кризис прошел. Обошлось.

– Все хорошо, – говорит светлость, пытаясь сесть. – Просто обморок. Все в порядке. Спасибо вам. А что там Герасим?..

О, ему, очевидно, просто прекрасно в водяном пузыре. И если у него внезапно нет второго – водного – дара, то результат, кажется, очевиден.

Я убираю водный конус, вода разливается по земле, тело Герасима падает лицом вниз.

Светлость поднимается на ноги и без особой уверенности говорит, что в прошлый раз, кажется, было хуже. Так что сейчас, может, обойдется и без последствий. Да, не сможет пару дней колдовать, но плевать.

Пожалуй, я склонна поверить: ну, Степанов хотя бы смог встать и улыбнуться. Еще бы обнять его для надежности. А то снова свалится.

– Ваша… светлость… – доносится откуда-то снизу.

Вот тут мы оба вздрагиваем от неожиданности. Вася! Живой! Приполз сюда, весь в крови! Ну надо же, Герасим его уже оплакал! Был, видимо, слишком занят, чтобы проверять, а мертв ли подстреленный светлостью товарищ.

Так, а что он бормочет? Просит прощения? Правда?

Глаза Степанова холодеют. И это уже точно не ледяной дар.

– Назови имя заказчика, и тогда его светлость подумает, – твердо говорю я. – Вы же не сами решили напасть. Ну, из-за низкой зарплаты и вредных условий труда…

Горе-телохранитель снова что-то бормочет, и светлость склоняется к нему, чтобы выслушать. Выпрямляется и скупо кивает.

– Теперь… вы… сможете… простить… меня?

– Да прощаю я тебя, прощаю! Спи спокойно, хотя, может, и выкарабкаешься. Вот, лежи и держи здесь. Я схожу, посмотрю Герасима, вернусь и нормально перевяжу.

Светлость прав. Мы не воюем с беззащитными, ранеными, даже с врагами. Суд и плен, но не убийство. Кое-как поднимаюсь, чтобы разобраться с Васиным огнестрелом:

– Идите, я перевяжу его. Я умею.

Степанов, шатаясь, идет проверять Герасима, а я – перевязывать раненого. Без турникетов и прочего неудобно, но это дело привычки. А вообще, Васе везет, что он отрубился. Так, теперь надо запомнить время. По моему опыту, если он не скончается в ближайшее время от шока, то выживет.

Краем глаза наблюдаю, как светлость доходит до Герасима, опускается на колени, щупает пульс, проверяет дыхание.

Закончив с Васей, подхожу к светлости. Тот встает и молча качает головой. Печали в прозрачных глазах ни капли, только ужасная усталость. Все его милосердие к врагам, очевидно, ушло на Васю.

– Ну как? – спрашиваю я. – Насмерть?..

– Похоже, все. Попробовал бы сделать что-нибудь с помощью дара, но, боюсь, сил уже не хватит. Я же все потратил, как он и хотел. Да и с медицинской точки зрения это бесполезно…

– Михаил Александрович! Только не говорите, что вы хотите поймать еще одно искажение дара из-за попытки оживить труп урода, травившего вас мышьяком!

– Даже не собираюсь.

Он говорит это с улыбкой, и глаза снова спокойные и прозрачные, как горная вода. И мне тоже становится легко и спокойно. Все позади.

Светлость вдруг тянется ко мне, убирает за ухо прядь волос. А потом обнимает, и где-то внутри становится невероятно тепло. Легко касается губами виска – и отстраняется, снова зарываясь пальцами мне в волосы.

– Ольга Николаевна.

Просто по имени, коротко и без продолжения. И от этого как-то непозволительно-хорошо. Настолько, что нужно отодвинуться и перестать, наконец, его обнимать.

Но я этого тоже не делаю. Просто светлость в какой-то момент, видимо, вспоминает или о приличиях, или о том, что мы тут обнимаемся рядом с трупом, и осторожно отпускает.

Снова шагает к Герасиму, недолго всматривается в его лицо, а потом с неожиданным весельем смотрит на меня:

– А знаете что? Я сейчас скажу ужасную вещь, но мы это спишем на стресс. Ольга Николаевна, вы только что восстановили историческую справедливость, отомстив Герасиму за Муму!

Эпилог

Спустя полтора месяца наступает едва ли не самый долгожданный день в моей новой жизни.

День расторжения помолвки с Боровицким!

Мы уже с утра сидим в кабинете нотариуса: с нашей стороны я и Славик для компании, со стороны Боровицких – Никита с отцом. Пожилой нотариус вообще не торопится готовить документы, и Боровицкий-старший нет-нет да и поглядывает на меня с надеждой – вдруг передумаю? Зато в глазах Боровицкого-младшего плещется нетерпение: он, как и я, ждет не дождется расторжения этой помолвки.

За полтора месяца я успела ужасно устать от главы рода Боровицких и его настойчивых предложений оставить все как есть. Его пыл слегка поутих только после того, как Степанов прислал мне из Петербурга подборку судебных решений по спорам насчет брачных договоренностей. Я сходила к Боровицкому-старшему и сунула ему под нос, что вступивший в права глава рода не может войти в чужой род, и даже если в соглашении о помолвке было такое условие, оно признается ничтожным судом. Поэтому в случае нашего брака Никита однозначно уходит в мой род и теряет возможность в дальнейшем возглавить род Боровицких. Этот аргумент оказался решающим, и Боровицкие согласились на расторжение помолвки безо всяких условий и компенсаций – хотя отец Никитушки и вздыхал, какой же я стала отличной партией, когда у меня открылся дар и «прорезался характер».

Что еще? Реметов в тюрьме, ждет суда. Ему светит многолетний тюремный срок где-то в Сибири. Революционные кружки в Горячем Ключе ликвидированы, пойманные бомбисты переданы в Петербург. Вот только проблему с народовольцами это не решает – это все равно что отсечь голову гидре.

Мы с Марфушей и Славиком по-прежнему снимаем дом у знакомых Елисея Ивановича. Я готовлюсь к поступлению на учебу в Петербург и параллельно пытаюсь решить проблему с отсутствием дара у Славика. Результатов еще нет, но мы не теряем надежды. Реметов, кстати, затребовал нотариуса к себе в камеру и переписал на Славика свою полуразрушенную усадьбу, но жить там еще нельзя – ей по-прежнему нужен ремонт. Нанятая на объект строительно-террористическая бригада не очень старалась именно ремонтировать, это было больше прикрытием для отмывания денег. В любом случае, мы еще не решили, что делать с этой усадьбой. Я не могу оставить Славика без присмотра и заберу его с собой, а, значит, жилье в Горячем Ключе пригодится ему в лучшем случае через пару лет.

С сестренками тоже нужно что-то решать. Они по-прежнему в пансионе и пока не желают оттуда уезжать – цепляются за привычное, остро переживая нашу «семейную сагу». Но я завела привычку забирать их на выходные: гулять, общаться со мной, Славиком, Марфой и ее новой любимой козой. Коза, очевидно, у кормилицы теперь вместо Реметова.

Что еще? Охранник светлости, Вася, скончался в больнице спустя несколько дней после ранения. Их с Герасимом похоронили на нашем городском кладбище, и Елисей Иванович по этому поводу долго возмущался. В своих обычных выражениях: что лучше бы Степанов отдыхал в Пятигорске. Сам светлость не приезжал на похороны, но, говорят, оплатил по ним какие-то счета. Сам он про это мне не рассказывал, хотя мы продолжаем общаться – не выходя, впрочем, за рамки.

Елисей Иванович, впрочем, советует с этим заканчивать. Цитирует «Горе от ума» Грибоедова, где «минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь», и все такое. Его слишком впечатлило, что император тогда отложил отъезд из-за нападения горе-охранников на Степанова – до сих пор вспоминает. Вот, например, буквально вчера: «Ольга, это хороший человек, но от него лучше держаться подальше». И Грибоедовым вдогонку!

Вот только держаться подальше не получается. Я говорю Елисею Ивановичу, что постараюсь быть осторожной, но есть и кое-что, о чем я молчу: телеграмма из Петербурга, просьба приехать, светлость оплатит билеты, но пока не может сказать, в чем дело – вопрос не для телеграфа и даже не для обсуждения по телефону. Я решила, что выеду завтра.

Ну а сегодня – Боровицкие в нотариальной палате и ожидание в полтора часа. Седой нотариус доделывает документы, я наконец-то ставлю подпись, забираю свой экземпляр и прощаюсь.

Славик с Никитой выходят со мной, а Боровицкий-старший задерживается, чтобы обсудить с нотариусом что-то свое.

– Никита Иванович, на минуту! – я дожидаюсь, когда Боровицкий обернется, и серьезно смотрю ему в глаза. – Раз уж мы больше не помолвлены, я предлагаю оставить все разногласия в прошлом и начать общение с чистого листа. Забудем про жалобы в полицию, макание в фонтан, засаду у Геральдической палаты, дуэль, вареную рыбу на голове…

Уже на рыбе губы Никиты расплываются в улыбке, и он протягивает мне руку:

– Согласен! Мир, значит мир.

Мы пожимаем друг другу руки, и Славик прыскает, отворачиваясь. Его и забавляет, и смущает эта торжественность.

– Ольга, один вопрос, – вопрошает Никита. – На тему… э-э-э… фонтана. Я все гадаю, а что такое «ВДВ»?

Так, минуточку! Толи ВДВ в этом мире нет, хотя в нашем их создали второго августа тысяча девятьсот тридцатого года, толи этот род войск называется по-другому, толи сам Боровицкий такая бестолочь, что не знает – но мне это в любом случае не нравится!

– Воздушно-десантные войска, конечно же, – все-таки отвечаю я. – Их девиз: «никто, кроме нас».

– А, ясно! Никогда про такие не слышал.

Боровицкий отходит в сторону, и я смотрю ему вслед.

Ну, кажется, в этом мире еще есть, над чем поработать!

Еще ничего не кончено. Ничего!