Прятки с Драконом (СИ)

Эпилог Часть 2

Воздух в нашем доме был густым, словно перед грозой, но гроза бушевала только в одном месте — внутри Андора.

День предполагаемых родов. Он не находил себе места. Его обычное, скалистое спокойствие, та самая уверенность, что стала для меня опорой, растворилась без следа. Он метался по спальне, его шаги отдавались глухим стуком по полу, а через нашу связь лилась сплошная, неконтролируемая волна страха — жгучего, первобытного, такого острого, что его вкус отзывался на моём языке.

Я сидела в большом кресле у камина, положив руки на огромный, тугой живот, и старалась дышать ровно, посылая ему обратно волны умиротворения и нежности. Бесполезно. Его страх был стеной. Схваток пока не было. Всё было обманчиво спокойно. Но он... Он боялся за меня.

«Двое... Редкость у драконов...» — эта его случайная фраза, оброненная недели назад, теперь стала навязчивой идеей, терзавшей его изнутри. Роды у дракониц с одним детёнышем были испытанием. С двумя... В его роду таких случаев почти не было. И каждый, оставшийся в летописях, заканчивался... Он не договаривал, даже в мыслях, но я чувствовала обрывки его воспоминаний — тень чужой боли, безмолвный крик потери.

— Андор, — позвала я его тихо, заставляя голос не дрожать. — Всё в порядке. Со мной всё хорошо. Я чувствую.

Он остановился передо мной, заслонив собой свет от камина. Его золотистые глаза горели не огнём власти, а внутренним, лихорадочным пламенем ужаса.

— Ты не понимаешь, — его голос был хриплым, сорванным. — Двое... Это вдвое больше риска. Вдвое больше нагрузки на твоё тело, на твою магию. Ты — кицуне, а не...

Он не договорил, сжав кулаки так, что костяшки побелели. «А не драконица». Его тело, его плоть и кровь, были созданы для вынашивания могучего, требовательного потомства. Моё... было более хрупким. Изящным. Не предназначенным для такого подвига.

— Я сильнее, чем ты думаешь, — сказала я, протягивая к нему руку, чтобы он ощутил не призрачную связь, а реальное, тёплое прикосновение. — И у нас есть мы. И Людмила уже на пути. И лучшие целители со всех земель, каких только можно найти, дежурят в соседней комнате.

Он схватил мою руку, сжимая её так, как будто это был единственный якорь в бушующем море его паники.

— Я не переживу, если что-то случится с тобой, Диана. — В его словах не было драматизации, лишь голая, пугающая правда, выжженная в самой его сути. Наша связь была настолько глубокой, что потеря одной половины неминуемо уничтожила бы другую. Это была не метафора. Это был закон.

В этот миг я поняла. Его буря, этот непривычный, отчаянный страх — не слабость. Это обратная сторона его всепоглощающей любви. Та самая, что заставила его перенести дом и изменить климат. И сейчас моя задача — быть его скалой. Как он всегда был моей.

— Всё будет хорошо, — повторила я, глядя ему прямо в глаза и вкладывая в слова всю свою веру, всю свою силу, всё наше общее «мы». — Мы справимся. Все вместе. Наша дочь и наш сын ждут встречи с нами.

Он замер, и его взгляд, наконец, сфокусировался на мне, а не на призраках прошлого. Он медленно выдохнул, и его железная хватка ослабла. Он опустился на колени передо моим креслом, прижавшись лбом к моим ладоням. Его плечи содрогнулись.

— Прости, — прошептал он. — Прости за эту слабость.

— Это не слабость, — я провела пальцами по его волосам. — Это любовь.

Его буря ещё не утихла, но теперь он позволил мне стать его укрытием. Мы ждали. Вместе. И где-то глубоко внутри, под сердцем, я почувствовала первое, робкое движение — не схватку, а обещание. Обещание жизни, которая вот-вот готова была ворваться в этот мир, чтобы пополнить нашу странную, прекрасную семью.

И тут я ойкнула. Не громко, почти беззвучно, но этого было достаточно.

Андор замер. Его лицо, секунду назад искаженное бурей внутренней борьбы, стало вдруг чистым листом, на котором проступила, смешалась и застыла вся гамма чувств — шок, облегчение, животный ужас и тут же всепоглощающая, готовая на всё решимость. Он смотрел на меня, и в его глазах читалась вся вселенная.

Я встала и в тот же миг по ногам потекла теплая волна, безболезненная и неумолимая, оставляя после себя мокрый след на полу.

Тишина в комнате стала абсолютной, оглушительной.

«Воды... У меня отошли воды».

Мысль пронеслась с кристальной ясностью, отсекая все лишнее. Страхи, сомнения, его паника — всё это испарилось, уступив место простому, непреложному факту. Началось.

Андор не зарычал, не закричал. Он сделал один шаг, стремительный и точный, и его руки уже были подле меня, сильные и уверенные, готовые поддержать, подхватить, нести.

— Всё, — сказал он, и в его голосе не было ни капли прежней тревоги. Только сталь. Только действие. — Всё, моя любовь. Я здесь.

Портал разверзся прямо в центре нашей спальни с оглушительным хлопком, рванувшим воздух. И даже сквозь нарастающую волну первого, пробного схваткообразного ощущения, я не могла не отметить про себя — он не просто позвал. Онпрорычалеё имя с такой силой, что, казалось, содрогнулись стены дома.

И Людмила услышала.

Она вышла из портала не как обычный смертный — шажками. Она буквальновыплылаиз него, словно её вытолкнула сама материя пространства. В одной руке — её неизменный кожаный чемоданчик, видавший виды, в другой — увесистая сумка, набитая, как я знала, травами, зельями и бог весть чем ещё. На её лице не было ни тени удивления или суеты, лишь привычное, сосредоточенное недовольство.

— Ну, что, крикуны, дождались? — её хриплый голос прозвучал как удар бича, рассекая напряжённую атмосферу. Её острый взгляд мгновенно оценил мою позу, лужу на полу и каменное лицо Андоры. — Так, дракон, освободи проход. Нечего тут грудью стену ломить. А ты, птенчик, на кровать. И не геройствуй, я всё вижу.

Андор, обычно не терпящий никаких приказов, молча, как подкошенный, отступил на шаг, дав ей дорогу. Людмила прошла к кровати, бросила сумки и упёрла руки в боки.

— Ну, докладывай, — бросила она мне, доставая из чемоданчика хронометр. — Схватки начались или только воды?

— Только... только воды, — выдохнула я, позволяя Андору помочь мне добраться до постели.

— Слава богам, хоть не на полпути меня позвали, — проворчала она, подходя и уверенно кладя свою тёплую, шершавую ладонь мне на живот. — Расслабься, глупышка. Дыши. Всё по плану. Всё будет хорошо.

И странное дело — в её грубоватой, безапелляционной манере была та самая, непоколебимая уверенность, которой так не хватало в комнате секунду назад. Наша акушерка-оборотень была здесь. И теперь я знала точно — всё и вправду будет хорошо.

Пространство в спальне едва успело затянуться после появления Людмилы, как снова разорвалось — на сей раз с более мягким, но не менее энергичным звуком. Из портала, не дожидаясь приглашения, вышла Василиса. Её взгляд мгновенно оценил обстановку: моё положение на кровати, сосредоточенную Людмилу и Андора, который стоял в двух шагах, напряжённый как струна, и, казалось, своим присутствием один нарушал всю атмосферу целесообразности, которую пыталась навести акушерка.

— Андор, я рядом! — заявила она, и в её голосе не было ни паники, ни суеты. Была та же стальная решимость, что и у брата, но облачённая в форму действия, а не оцепенения.

Людмила, не отрывая рук от моего живота и не глядя на новоприбывшую, рявкнула коротко и ясно, как отдавала команды на поле боя:

— Василис, уведи его. Сейчас же. Он тут как слон в посудной лавке, только мешает. Дышать не даёт.

Василиса даже бровью не повела. Она просто кивнула, словно получила самый ожидаемый приказ, и решительно направилась к брату.

— Пошли, — сказала она ему, хватая его за локоть. Её хватка была твёрдой, не оставляющей пространства для возражений.

Андор на мгновение сопротивлялся, его взгляд был прикован ко мне, полный немого вопроса и боли.

— Я... — начал он.

— Ты ничего, — отрезала Василиса, применяя силу и разворачивая его к выходу. — Твоя работа — быть там, когда всё кончится, и носить её на руках. А здесь — работа Людмилы. Не мешай профессионалу.

И она буквально вытолкала его из спальни. Дверь захлопнулась, и в комнате воцарилась странная, почти мирная тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым дыханием и деловитым ворчанием Людмилы.

— Вот, — облегчённо выдохнула акушерка. — Теперь можно и рожать начинать. Спокойно, без лишних глаз.

Схватки нарастали с какой-то бешеной, нечеловеческой скоростью. Волны боли накатывали одна за другой, почти не давая передышки. Казалось, только закончилась одна, как уже подкатывала следующая, еще сильнее, еще неумолимее. Я вцепилась в простыни, пытаясь не кричать, но сдавленный стон все же вырвался из груди.

Людмила, не прекращая своих манипуляций, хрипло прошептала, и в её голосе сквозь привычную грубоватость пробивалась странная, суровая нежность:

— Ну, деточка... Двойня — это тебе не шутки. А еще и от дракона... Энергии тут на двоих, да какая! — Она вытерла мой лоб прохладной влажной тряпицей. — Но мы справимся. Мы постараемся, да? Ты держись. Силы у тебя — хоть отбавляй, я вижу.

Её слова, такие простые и лишенные всякого пафоса, стали тем якорем, за который можно было ухватиться в этом водовороте боли. Она не обещала, что будет легко. Она просто констатировала факт: будет тяжело, но мы — здесь, и мы — вместе. И это "мы" включало теперь и меня, и её, и двух наших малышей, рвущихся навстречу жизни.

Всё произошло в одно мгновение. Боль и давление достигли такого пика, что мой организм, доведённый до предела, инстинктивно рванулся к своей истинной сути. Моя форма проявилась с новой, дикой силой. Воздух затрепетал, и с хрустящим, почти костным звуком, который отозвался эхом в самой моей сути, из копчика вырвался ЧЕТВЁРТЫЙ хвост. Он был таким же золотистым и пушистым, но ощущался иначе — более плотным, заряженным, будто в него перетекла вся моя боль, превращаясь в чистую, необузданную энергию. Это было не просто рождение. Это было преображение.

Людмила, увидев это, не ахнула. Её глаза лишь сузились, оценивая новый фактор. Но сейчас было не до удивления.

— Вижу, силы прибавилось! — рявкнула она, и в её голосе прозвучало одобрение. — Не зевай теперь! Тужься, деточка, тужься! Пора! Дай им дорогу!

И я, чувствуя, как этот новый, четвертый хвост пульсирует в такт схваткам, отдавая мне свою мощь, собрала всю свою волю в кулак и послушалась. Я вскрикнула — не от боли, а от этого ослепительного, всесокрушающего прорыва, когда всё внутри напряглось и вытолкнуло наружу новую жизнь. И в тот же миг, сквозь туман собственного напряжения, я почувствовала его.

Резкий, как удар кинжала, всплеск абсолютного, животного ужаса. Андор. Он стоял где-то там, за дверью, и его страх был настолько сильным, что на секунду перекрыл всё — и боль, и усилия. Он не видел четвёртого хвоста. Он не видел моей силы. Он услышал мой крик. И для его драконьей сути, для его одержимости защитой, этот звук был хуже любой физической угрозы. В нём не было гнева, лишь леденящая душу беспомощность.

Но Людмила была тут как тут.

— Не на него внимание, роженица! — её голос прозвучал как щелчок кнута, возвращая меня в реальность. — Он свою работу сделал, теперь твоя очередь! Тужься!

И я, стиснув зубы, послала ему через нашу связь короткий, ясный импульс — не боли, а решимости. Чтобы он знал. Чтобы он понял. Всё в порядке. Я справляюсь. И вот — первый крик. Пронзительный, чистый, оглушительный в своей жизненной силе. Он разрезал напряжённую тишину комнаты, и японяла— он услышал.

За дверью раздался оглушительный рык, не ярости, а нетерпения, смешанного с облегчением. Онрвалсявнутрь, я чувствовала его мощь, бьющуюся о сдерживающую хватку Василисы, как волна о скалу.

— Мальчик, — объявила Людмила, и её голос прозвучал устало, но с торжеством. Она быстро обтерла кроху и завернула его в тёплую пелёнку.

И тут же в моей груди, в самой глубине души, где жила наша связь, отозвалось низкое, могучее эхо. Не слово, а сама суть, первозданное осознание: Драко. Наследник. Продолжение его крови, его силы.

Я, всё ещё лежа в поту и изнеможении, слабо улыбнулась и прошептала, глядя на маленький свёрточек в руках акушерки:

— Драко.

И где-то за дверью, услышав это сквозь дерево и камень, Андор замер, и его яростное напряжение сменилось чем-то другим — благоговейным, всепоглощающим трепетом.

— Ещё одно усилие, девочка, последний рывок! — скомандовала Людмила, и я, собрав остатки сил, повиновалась.

И новый крик наполнил комнату — не такой пронзительный, как первый, но более требовательный и звонкий, словно маленький колокольчик, заявляющий о своих правах на этот мир.

Алисия.

Имя вспыхнуло в моём сознании с такой же ясностью, как когда-то «Драко». Я выдохнула его, едва слышно, утопая в волне облегчения:

— Алисия...

И в тот же миг я почувствовала, как любовь Андора, до этого сдерживаемая за дверью, подобно воде за дамбой, хлынула в нашу связь. Она перетекала в меня тёплым, живительным потоком, смывая остатки боли и страха. Он рвался не просто войти, он рвалсяподдержать, окутать, принять в своё сердце всех нас сразу — меня, нашего сына и нашу дочь.

Пока Галина, помощница Людмилы, укутывала и обмывала малышей, я лежала уставшая, совершенно разбитая, но невероятно лёгкая. Я впитывала этот миг, это новое время, новую эру нашей жизни, что началась здесь и сейчас, в этой комнате, наполненной криками наших детей.

Василиса, видя, что самое страшное позади, наконец отпустила его. Дверь с грохотом распахнулась, и он ворвался в комнату. Не как ректор, не как могущественный дракон, а как муж и отец, с глазами, полными такого смятения, любви и трепета, что у меня снова выступили слёзы на глазах.

Я лежала, не в силах пошевелиться, но на моих руках, прижатые к груди, лежали они. Наша девочка — с голубыми глазами-озёрцами и золотистыми завитушками, разметавшимися по крошечному личику. И наш мальчик — с его золотыми глазами и не по-младенчески серьёзным взглядом, в обрамлении иссиня-чёрных волос.

Он подошёл, опустился на колени у кровати и осторожно, дрожащей рукой, коснулся сначала головки дочери, затем — сына. Он не говорил ничего. Он просто смотрел, и его молчание было красноречивее любых клятв. В его взгляде читалась вся вселенная, которую он был готов отдать за нас.

Его голос прозвучал тихо, срывшись на хриплый шёпот, в котором смешались благоговение, боль прошедших часов и всепоглощающая любовь. Он не смотрел на детей, его взгляд был прикован ко мне.

— Боги, Диана... — он медленно покачал головой, и в его сияющих глазах стояли слёзы. — Ты... ты само совершенство.

Его рука, тёплая и чуть дрожащая, коснулась моей щеки, смахивая влагу слёз и пота.

— И ты подарила мне... — его голос окончательно прервался, он лишь с немым восторгом перевёл взгляд на двух запеленутых комочков, лежащих у меня на груди. Он не находил слов. — Два таких же совершенных чуда

Он наклонился и прижался лбом к моему виску, глубоко вдыхая воздух, и через нашу связь хлынул такой мощный, безграничный поток обожания, гордости и такой нежной, почти болезненной благодарности, что у меня перехватило дыхание. В этом безмолвном признании было всё. Вся его душа, отданная нам троим.

Дверь приоткрылась с едва слышным скрипом, и в проёме возникла Василиса. Она ступила в комнату с неожиданной для неё аккуратностью, будто боясь нарушить хрупкое заклинание, что витало над нами. Её взгляд скользнул по Андору, застывшему на коленях у кровати, по мне с детьми на руках, и её обычно колкие глаза смягчились. На её губах играла лёгкая, почти застенчивая улыбка.

— Диан, — тихо позвала она, словно боясь спугнуть. — Я тут... Наталью привела. Она там, в гостиной, изводится от волнения. Разрешишь?

Я слабо кивнула, чувствуя, как новая волна тепла разливается по груди. Усталость всё ещё тяжело лежала на веках, но сердце пело.

— Конечно! — прошептала я, и голос мой прозвучал сипло, но с неподдельной радостью. — Она будет... крестной для дочки. А ты для сына.

Василиса счастливо улыбнулась — широко и по-настоящему, что бывало с ней нечасто.

— Так и передам, — кивнула она и так же тихо, как вошла, выскользнула из комнаты, чтобы позвать Наташу.

Андор, услышав это, лишь глубже прижался ко мне и я почувствовала, как его безмолвное одобрение и согласие тёплой волной прокатилось по нашей связи. Наша маленькая семья становилась больше, обрастая верными сердцами. И в этом была своя, особенная правда.