Прятки с Драконом (СИ)

Глава 25. Дом

Портал разверзся без предупреждения, и в моей гостиной появилась Василиса с видом полководца, вернувшегося с решающей битвы.

— Вечер, братец, — заявила она, отрезая любые возможные возражения. — У меня и твоей пары. Ты тоже будешь. Без опозданий и без твоих обычных мрачных размышлений.

Я поднял взгляд от бессмысленно развёрнутого свитка, чувствуя, как привычное напряжение возвращается в плечи.

— Василиса...

— Никаких «Василиса»! — она отрезала, подходя ближе и тыча пальцем в мою грудь. — Вы оба — два индюка, которые уже достали всех вокруг! Семья начинает косо смотреть на двух идиотов, не способных на простой разговор после обряда! — Она выдохнула, и в её глазах мелькнуло не только раздражение, но и усталая забота. — В твоём доме. В горах. Приводи себя в порядок.

И, развернувшись, она исчезла в портале так же стремительно, как и появилась.

Я остался один. В тишине, нарушаемой лишь треском камина. В моём доме. Та самая мысль, что он теперь и её дом, заставила что-то ёкнуть внутри. Я приготовился ждать, пытаясь обуздать смесь надежды и страха.

И тогда я почувствовал это. Не через портал. Через саму связь, что соединяла наши души.

Волну острой, щемящей вины. Её вины. Она корила себя. За что? За моё молчание? За свою нерешительность? Боги... после всего, через что она прошла, после всей боли, что я ей причинил...

Во мне копилось столько чувств — невысказанная нежность, горькое сожаление, всепоглощающая потребность защитить её даже от её собственных мыслей. И я, не в силах вынести её самообвинения, направил всё это на неё. Всю свою тихую, накопившуюся нежность, всё своё «прошу, не вини себя, это я во всём виноват», всё своё «ты не представляешь, как ты важна».

Я не требовал ответа. Не просил ничего. Просто... послал это. Как щит против её собственной боли, потому что больше не мог выносить мысли, что она страдает, даже если причина этого страдания — я. После ухода Василисы я не стал медлить. Я переоделся в простую, но качественную одежду — ничего, что могло бы давить или напоминать о статусе. Затем открыл портал и шагнул в него.

Я оказался в доме. Не в своих апартаментах в Академии, а в настоящем доме. Том самом, что я готовил всё это время, пока мы пребывали в мучительном молчании. Я прошёлся по просторным комнатам, проверяя, всё ли на месте. Всё было. Я сделал здесь всё, чтобы ей было комфортно. Каждая деталь, каждый камень был продуман. Этот дом... он должен был статьнашим.

Я готовил почву. Не для демонстрации силы или богатства. А чтобы показать ей. Показать свою любовь. Ту, что не умел выражать словами. Ту, что выливалась в действия, которые, как я теперь понимал, могли казаться ей подавляющими.

Я перенёс дом сюда, в эти горы, но не на голые скалы. Я выбрал место, где склоны были покрыты сочными лугами и полевыми цветами, где воздух был наплнен запахом полыни, лаванды и тёплой земли, чтобы она чувствовала себя, как дома, чтобы её лисья душа, тосковавшая по просторам её родных мест, нашла здесь отклик.

Я стоял у огромного панорамного окна, глядя на залитые закатом поля, и ждал. Всё было готово. Осталось лишь самое сложное — открыть дверь и встретить её и надеяться, что она увидит за этими стенами и зелёными склонами не дракона-собственника, а мужчину, который отчаянно пытается построить для неё гнездо и не знает, с каких слов начать.

Почувствовал, как вдали отрывается портал. Сердце замерло, а затем забилось с новой силой.

Я вышел на крыльцо. Вдалеке, по тропинке, что вела через поле, шли они. Василиса — уверенной походкой хозяйки положения, и... она.

Диана.

Она шла по высокой траве, и я чувствовал это — не видел, а именно чувствовал через нашу связь — как ей нравится здесь. Как тёплый ветерок ласкает её кожу, как запах луговых цветов наполняет её лёгкие. И как она... отпустила свою природу.

Её два золотистых хвоста свободно развевались за ней, сливаясь с колышущейся травой. Она не прятала их. Она была здесь, в месте, что я создал для неё, и была собой. Полностью.

Боги, она была прекрасна.

Лёгкий, струящийся сарафан обвивал её фигуру, подчёркивая каждое движение. Широкополая шляпка скрывала её лицо, но я видел золотые волны её волос, сияющие на закатном солнце, словно второе светило. Она казалась такой лёгкой, воздушной, словно сотканной из самого света и летнего ветра.

И как она могла подумать, что не пара мне? В этот миг, глядя на неё, я видел не кицуне и дракона. Я видел совершенство. Она была создана для меня. Словно кусочек неба, спустившийся на землю в этом сарафане, с её волнами золотых волос, что были моим личным солнцем. Все мои сомнения, вся моя неуверенность растворились, уступая место одной, простой и ясной истине: я люблю её. Больше жизни. Больше власти. Больше самого себя. И я сделаю всё, чтобы она никогда больше в этом не сомневалась.

Они шли по полю, весело о чём-то болтая. Василиса что-то говорила, жестикулируя, а Диана... Диана улыбалась. Легко, по-настоящему. В этот миг она обернулась и встретилась со мной взглядом.

Я сглотнул. Воздух перестал поступать в лёгкие. Меня окатило волной такого силы, что я едва устоял на ногах. Это была не одна эмоция, а целый вихрь — её смятение и... нежность. Та самая, хрупкая, что я послал ей ранее, но как только я почувствовал эту нежность, эту чистую, незамутнённую болью эмоцию, во мне что-то щёлкнуло.

Я сделал шаг. Затем второй. Третий. Я преодолел расстояние между нами в три длинных шага, не осознавая этого. Я стоял перед ней, тяжело дыша, глядя в её широко раскрытые глаза.

Что-то сказать надо. Или что-то сделать.

Но я был полностью обескуражен. Ошеломлён силой её присутствия, этой смесью чувств, что лилась через нашу связь и её физической близостью.

Она стояла, смотрела на меня, и я чувствовал, как она чувствуетменя— мою растерянность, мою подавляющую нежность. Её глаза забегали, в них вспыхнула знакомая паника. И я почувствовал, как по нашей связи снова поползло это чёрное, липкое чувство — вина. Она снова винила себя. За мою растерянность? За эту неловкую паузу?

«Нет, — яростно подумал я. — Только не это».

И прежде чем страх и неуверенность снова сковали меня, я протянул руку. Не чтобы схватить. Не чтобы потребовать. Просто... протянул ладонь вверх, в безмолвном вопросе, в предложении. Голос отказался мне подчиняться, но этот жест был красноречивее любых слов.

Она с надеждой заглянула мне в глаза. В её глазах читалось столько всего — остатки страха, щемящая неуверенность, но главное — та самая хрупкая, живая надежда, что заставила моё сердце сжаться и тогда она робко, почти невесомо, вложила свою маленькую, тёплую руку в мою протянутую ладонь.

В тот миг мир перевернулся. Всё лишнее — тревога, боль, тяжёлые мысли — просто испарилось. Осталось только это. Трепетное прикосновение её кожи к моей. Лёгкость её пальцев, доверчиво лежащих на моей ладони. И та тихая, чистая радость, что хлынула через нашу связь, смывая последние следы её вины и моей растерянности. Я не сжимал её руку. Не притягивал к себе. Я просто держал её, чувствуя, как по моей собственной сущности разливается странное, непривычное спокойствие. Будто после долгой и ужасной бури я наконец-то ступил на твёрдую землю.

Я посмотрел на неё, и слова, наконец, нашли меня. Они были тихими, но абсолютно ясными.

— Добро пожаловать домой, Диана.

Я увидел, как румянец залил её щёки. Яркий, тёплый, как первый рассвет после долгой ночи. Он разлился под смущённо опущенными ресницами, и в этом не было ни капли прежней боли или страха. Только чистая, смущённая радость. Вот она. Моя Диана. Не беглянка, не строптивица, сражающаяся с судьбой. А просто... девушка. Смущающаяся и прекрасная в этом своём чувстве. В этом доверчивом прикосновении, в этом румянце, что говорил громче любых слов.

Вся её сущность в этот миг сияла через нашу связь — лёгкая, счастливая, принятая и это сияние было самым драгоценным, что я когда-либо видел.

Я не отпустил её руку. Мои пальцы мягко сомкнулись вокруг её пальцев, не сковывая, а просто... утверждая этот контакт. Этот момент.

— Пойдём, — сказал я, и мой голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Покажу тебе наш дом.

И я повёл её по тропинке, чувствуя, как её рука всё увереннее лежит в моей. И как тот самый «кусочек неба» в лёгком сарафане наконец-то обрёл свою землю.

Я вёл её по тропинке к дому, и всё моё существо было настроено на неё. Я чувствовал каждый её вздох, каждый отзвук шага. Я чувствовал её трепет — лёгкий, как касание крыла бабочки. Чувствовал её волнение, что колотилось в такт нашему соединённому сердцебиению.

Но самое главное — я чувствовал её счастье.

Оно было тихим, ещё неуверенным, как первый росток, пробивающийся сквозь холодную землю. Но оно былонастоящим. Оно струилось через нашу связь тёплым, золотистым светом, и для меня это оказалось ценнее. Ценнее любой победы, любой магической силы, любого подчинённого королевства. Этот хрупкий, едва зародившийся росток счастья в её душе был величайшим сокровищем, которое я когда-либо держал в своих руках. Вернее, которое доверило себя моим рукам.

В этот миг я понял, что всё — перенос дома, смена климата, долгое ожидание — всё это было ничто по сравнению с этой одной-единственной задачей: охранять этот свет. Чтобы он больше никогда не гас. Я посмотрел на неё, на её профиль, озарённый закатом, на её руку, так доверчиво лежащую в моей.

— Здесь, — я остановился у входа, — всё для тебя.

И это была не просто фраза о доме из камня и дерева. Это было обещание. Обещание, что отныне моим главным предназначением будет её счастье.

Я повёл её по дому, который готовил для нас. Она молча смотрела на высокие потолки гостиной с камином, на просторную кухню, пахнущую деревом и травами, на две ванные комнаты. Я показал ей нашу спальню, где огромное окно выходило на бескрайние поля, и упомянул о личной ванне.

Она шла рядом, её рука всё так же лежала в моей, а её чувства текли ко мне — смесь изумления, растущего спокойствия и чего-то тёплого, что с каждым шагом становилось всё увереннее.

И вот мы подошли к последней двери в конце коридора, рядом с нашей спальней. Я замер на мгновение, чувствуя, как её любопытство через связь становится почти осязаемым. Затем я открыл дверь.

Она ахнула.

Тихий, сдавленный звук, полный такого изумления, что у меня сердце ёкнуло.

Комната была залита последними лучами заката. Стены цвета тёплого песка, резная деревянная кроватка у окна, мягкий ковёр, на котором могли бы играть.... Полки пока стояли пустые, ожидающие.

Это была детская.

Я смотрел на неё, чувствуя, как по нашей связи прокатывается шквал эмоций — шок, нежность, лёгкий страх перед этим будущим, и снова — та самая, всепоглощающая надежда.

— Я... — я начал и запнулся, глядя в её широко раскрытые глаза. — Я надеялся... что однажды... — я не мог подобрать слов. Все мои тщательно подготовленные речи разлетелись в прах.

Но они были и не нужны. Она всё поняла. Поняла, что этот дом, эта комната — не просто жест. Это была вера. Вера в нас. В наше будущее. В ту семью, что мы, возможно, однажды создадим.

И в её молчаливом, потрясённом взгляде я прочитал ответ, которого так боялся и так жаждал. Ответ, который был дороже любого «да». По её щекам потекли слёзы. Не горькие, не от боли. Тихие, светлые, оставляющие влажные дорожки на её залитых румянцем щеках.

— Диана, нет... — прошептал я, чувствуя, как что-то сжимается у меня в груди. — Не надо...

— Спасибо! — выдохнула она, и её голос дрожал, но в нём не было надлома. Только чистая, безудержная благодарность.

— За что? — спросил я, потерянно, не понимая.

— За всё, — она посмотрела на меня сквозь слёзы, и в её глазах сияла вся вселенная. — За терпение. За всё это... — она сделала широкий жест рукой, охватывая комнату, дом, наши жизни. — Я не знала. Не понимала глубины. Но теперь... теперь я вижу.

Эти слова, тихие и искренние, сломали последние преграды внутри меня. Я не сдержался. Я потянул её к себе, обвивая руками её хрупкие плечи, и прижал к груди. И она... она не просто позволила. Она вжалась в меня с такой силой, с такой полной, безоговорочной самоотдачей, что я замер. Её руки обхватили мою спину, её лицо уткнулось в мою грудь, а её слёзы текли по моей коже, горячие и очищающие. Она не просто приняла мое объятие. Она искала в нём убежище, опору, дом и в этот миг я понял — мы дома. Не в этих стенах из камня и дерева. А здесь, в этом объятии. Потому что дом — это не место. Это там, где тебя любят и понимают всей глубиной твоей, подчас невыносимой, сущности.

И я держал её, свою половинку, свою судьбу, свою Диану, и знал, что бы ни случилось, мы справимся. Потому что теперь мы — вместе.

— Диана? — её имя сорвалось с моих губ шёпотом, в котором застыл вопрос. Вопрос, который я не мог выговорить. Я смотрел на её губы, так близко, и хотел... Боги, как я хотел...

Но страх, старый, выедающий, снова поднял голову. Я боялся, что она оттолкнёт. Что этот хрупкий мир, что мы только что построили, рассыплется от одного неверного движения. Она почувствовала моё смятение. Через нашу связь, столь ясную сейчас, просочилась дрожь моей неуверенности. Она медленно подняла на меня глаза. В них не было страха. Не было отторжения. Лишь та же тихая, всепонимающая нежность, что была в её слезах.

И она... просто кивнула и этого было достаточно.

Я наклонился, стирая последние сантиметры между нами, и мои губы наконец коснулись её. Это был не яростный поцелуй, как раньше. Это было обещание. Обещание беречь, любить и больше никогда не давать ей усомниться в том, что она — самое драгоценное, что у меня есть.

Её руки обвили мою шею, и... Боги.

Я так явно чувствовал её любовь. Не просто принятие, не благодарность. Всепоглощающую, огненную, безоговорочную любовь, что выплеснулась из самой глубины её души и накрыла меня с головой. И я отдавал её тоже. Всю свою, накопленную за века тишины, всю свою ярость, превращённую в преданность, всю свою нежность, что прежде не знала выхода. Я не мог больше стоять. Я подхватил её на руки, и она доверчиво прижалась ко мне, не разрывая поцелуя. Я понёс её в нашу спальню и каждый шаг был торжественным, каждое прикосновение — клятвой.

Теперь я чувствовал её как никогда. Каждую трепетную ноту её души, каждый вздох облегчения, каждую тень былой боли, что наконец растворялась в этом свете. И я слышал. Не ушами. Душой. Этот крик. Немой, но оглушительный. Он исходил от неё и врезался в самое моё нутро.

ДА.

Она не просто разрешила. Она так же, как и я, кричала через нашу связь. Кричала «да», чтобы стереть все последние сомнения, все страхи, все воспоминания о прошлых ранах. Это был её выбор. Её воля. Её любовь, данная мне так же свободно и полно, как я отдавал свою ей.

И когда я опустил её на покрывало нашей кровати, глядя в её сияющие, полные доверия глаза, я понял — мы наконец-то дома. Не в стенах. А в сердцах друг друга. И это было единственное место, которое когда-либо имело значение.

— Сама, — сказал я, и голос мой прозвучал низко и хрипло от нахлынувших чувств.

Я взял её руку — ту самую, что так доверчиво лежала в моей, — и мягко направил её к пуговицам своей простой льняной рубашки. Она затрепетала. Лёгкая дрожь пробежала по её пальцам, но она не отняла руку. Напротив, её пальцы начали движение, неуверенно, но настойчиво расстегивая первую пуговицу. На меня обрушилась волна. Через нашу связь хлынуло её смущение, смешанное с оглушительным, пьянящим желанием. Это было так же интенсивно, как и её любовь, и от этого у меня перехватило дыхание.

Пока её дрожащие пальцы медленно расстегивали мою рубашку, обнажая кожу, мои собственные руки нашли пуговицы на её сарафане. Пуговица за пуговицей. Каждый тихий щелчок был похож на отсчёт до чего-то нового, невероятного. Это был не просто раздевание. Это был ритуал. Медленное, взаимное обнажение не только тел, но и душ. С каждым расстёгнутым замочком мы снимали слой прошлых обид, страхов и недопонимания. И под ними оставалась только чистая, обжигающая правда нашего чувства.

Моя рубашка упала на пол первой, бесшумной тканью. Следом, скользнув по её коже, упал её сарафан. Она стояла передо мной в одном лишь нижнем белье, и свет заката, пробивавшийся в окно, окутывал её силуэт золотистым сиянием. Я стянул с себя штаны, не отводя от неё взгляда ни на секунду. Я чувствовал её смущение — горячее, щемящее, заставляющее её кожу покрываться румянцем, но сквозь него, сильнее и ярче, бился ровный, мощный поток любви и это было важнее всего.

Мои руки поднялись и нашли маленькую, изящную застёжку её лифчика. Один лёгкий, точный щелчок — и он расстегнулся. Я всё так же смотрел ей в глаза, в эти бездонные глубины, где читалось доверие, желание и полное принятие.

Желание в воздухе стало тягучим, как мёд, густым и сладким. Лифчик мягко соскользнул с её плеч и упал на пол.

Затем я медленно опустился на одно колено перед ней. Мои пальцы зацепились за тонкие кружевные бока её трусиков. Я медленно, почти ритуально, стал стягивать их вниз. Она ахнула — коротко, сдавленно, но не отпрянула. Её пальцы впились в мои плечи, не чтобы оттолкнуть, а чтобы обрести опору. Её доверие в этот миг было полным, безоговорочным. И в этом была величайшая награда, какую я только мог получить. Я стянул с себя трусы, и последний барьер между нами исчез. Воздух звенел от натянутой тишины, нарушаемой лишь нашим прерывистым дыханием.

Затем я уложил её на кровать. Нанашукровать.

Это было не грубое движение, не порыв страсти. Это было бережное, почти благоговейное действо. Её тело мягко утонуло в прохладном шёлке покрывала, а её распущенные золотые волосы разметались по подушке, как сияющий ореол.

Я смотрел на неё, и всё во мне замирало. Она была совершенна. И она была здесь. Со мной. Доверяющая, любящая, отдавшаяся мне всей душой и телом. Я чувствовал её — её трепетное ожидание, её смущение, смешанное с пьянящим желанием, и ту самую, всепоглощающую любовь, что связывала нас воедино и моё собственное желание было не просто физическим. Оно было потребностью соединиться с ней на всех уровнях, стереть последние границы, стать одним целым.

Опускаясь над ней, я видел лишь её глаза, полные доверия, и чувствовал, как наша связь поёт в унисон, готовая к этому финальному, самому главному слиянию.

Она сама развела свои ноги. Нежно, без стыда, с тем же доверчивым движением, с которым вложила руку в мою. Этот жест был красноречивее любых клятв.

— Андор, — её голос прозвучал тихо, но с абсолютной ясностью, — я... я принимаю тебя.

Эти слова ударили в самую глубь, сильнее любого прикосновения. «Принимаю». Не «хочу». Не «позволяю». Принимаю. Со всей силой, яростью, прошлым, любовью. Всё.

Я вошёл в неё медленно, давая ей привыкнуть к каждому миллиметру, чувствуя, как её тело раскрывается для меня, принимая. И в её глазах не было ни тени страха, лишь чистая, сияющая любовь и тихое, торжествующее «да», что эхом отзывалось в нашей связи.

Это был другой секс.

Я ничего подобного не ощущал ранее. Ни с кем. Никогда. Это было не просто физическое соединение, не яростное утверждение власти или снятие напряжения.

Это было... всепоглощающее слияние.

Слияние душ, сердец, самой нашей сути. Каждое движение, каждый вздох, каждый стон был общим. Я чувствовал её наслаждение как своё собственное, её экстаз отзывался огненными волнами во мне. Когда она была на грани, это поднимало и меня. Когда я погружался в неё глубже, её тело отвечало таким полным, таким доверчивым принятием, что у меня перехватывало дыхание. Я кончил в неё уже в третий раз, но моё тело, моя душа, казалось, не знали насыщения. Член всё стоял, требовал больше, глубже, полнее. А она... она всё принимала. С той же невероятной, неиссякаемой нежностью и страстью. Её тело не уставало, а её душа, казалось, только сильнее раскрывалась с каждым новым слиянием.

Что это было? Я не знаю. Это было больше, чем страсть. Больше, чем любовь. Это было какое-то первозданное, магическое единение, которое было возможно только с истинной парой. После веков одиночества и холодного существования я наконец ощутил, что значит быть целым. И мы провели так весь день. Не выпуская друг друга из объятий, из соединённых взглядов, из сплетённых душ. Как будто только впервые познакомились.