Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 9

Глава 9

7 февраля 1942 года

День

Кайзерштрассе была запружена людьми, несмотря на холод. Местные жители, в основном женщины и старики, осторожно пробирались вдоль стен, стараясь не привлекать к себе внимания. Немецкие солдаты и офицеры, громко переговариваясь, горделиво, как настоящие хозяева жизни, шагали посреди тротуара. Я свернул в переулок, чтобы сократить путь к портному, и тут же пожалел об этом — здесь, в узкой щели между домами, ветер выл по–волчьи, бросая в лицо пригоршни колючего снега, секущего кожу, словно наждачная бумага.

Дверь мастерской открылась почти сразу, едва я постучал.

— Герр лейтенант, прошу, прошу! — затараторил Целлер, отступая вглубь прихожей. — Я всё подготовил к примерке.

— Добрый день, герр Целлер, — я перешагнул порог, снимая фуражку.

Портной помог мне снять шинель, бережно повесил ее на вешалку у входа.

— Снимайте ваш старый мундир, герр лейтенант, — Целлер снял с манекена смётанный на белую нитку мундир. — Приступим к примерке.

Я расстегнул пуговицы, стянул с плеч свой поношенный мундир. При этом майка предательски задралась, обнажив правый бок. Целлер охнул и замер, уставившись на чудовищный, багрово–сизый шрам, тянущийся вдоль нижних ребер.

— О, майн готт… — выдохнул Целлер, отступая на шаг. — Герр лейтенант… как же так?

— Это фронт, герр Целлер, — ответил я спокойно, одергивая майку. — Там, знаете ли, такое часто бывает.

Портной смотрел на меня с каким–то новым, доселе невиданным выражением. В его выцветших глазах за стеклами очков плескались страх, восхищение и жалость одновременно.

— Вы, похоже, прошли через настоящий ад, — пробормотал он.

— И не один раз, герр Целлер, — кивнул я. — Но сейчас это не важно. А важно, чтобы костюмчик сидел! В смысле — мундир!

Целлер шмыгнул носом, помог мне надеть обновку, отошел на несколько шагов, чтобы оценить посадку. Вернулся, расправил складки, поправил рукава.

— Вы знаете, герр лейтенант, я сошью вам самый лучший в городе мундир! Вы в нем будете неотразимы! — сказал старик, и тут же торопливо добавил: — И не возьму с вас ни единого лишнего пфеннинга. Думаю, что он будет готов уже послезавтра.

Он еще раз критически осмотрел свою работу, подрисовал мелом какие–то черточки на плечах и жестом велел разоблачаться. Когда я переодевался, Целлер вдруг наклонился ко мне и заговорил шепотом, почти заговорщицки:

— Герр лейтенант, я должен вам кое–что сказать. Вчера вечером ко мне приходил один молодой человек. Фельдфебель. Расспрашивал о вас. Лицо у него было такое… странное. Худое, злое. Как у собаки. И глаза… пустые, как у рыбы на прилавке. Мне стало не по себе, герр лейтенант.

У меня внутри все похолодело. Это явно был Мертенс.

— И что вы ему рассказали? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А что я мог рассказать? Я же видел вас первый раз в жизни, — Целлер развел руками. — Сказал, что вы обычный фронтовик, вежливый, спокойный.

— Вы все правильно сделали, герр Целлер, — успокоил я его. — Это мой… знакомый, Эрик. Мы с ним пересекались в Смоленске. Он мне кое–что задолжал.

— Будьте с ним осторожны, герр лейтенант! — Целлер понизил голос. — У него было очень нехорошее выражение лица.

— Буду, — пообещал я, застегивая пуговицы. — Спасибо за предупреждение.

Целлер подал мне шинель, помог надеть, расправил воротник.

— Приходите послезавтра после обеда, герр лейтенант, — сказал он. — К этому времени всё будет готово.

— Благодарю, герр Целлер, — я протянул ему несколько рейхсмарок в качестве задатка. Он замялся, но взял, сунул купюры в карман жилетки. — До свидания.

— С богом, герр лейтенант, — перекрестил меня портной на прощание на католический манер — всей ладонью. — Берегите себя.

Я вышел из мастерской, пересек двор и нырнул в арку. Мороз на улице немного спал, но ветер все еще злобно завывал, срывая с крыш снежную пыль и швыряя ее в прохожих.

Я постоял на углу, делая вид, что поправляю ремень с кобурой, а сам незаметно оглядел улицу. На Фридрихштрассе, в отличие от улицы Кайзера, было довольно пустынно. Старуха в платке тащила санки с мешком картошки, двое подростков в лохмотьях топтались у входа в аптеку фрау Мюллер, не решаясь войти. За ними лениво приглядывали стоящие на противоположной стороне патрульные, с винтовками на плече.

Значит, «доберман» решил начать на меня охоту. Интересно, это его собственное расследование или Вондерер приказал? Скорее первое. Вондереру слежка за мной ни к чему — он и без нее знает кто я такой и где меня искать, если что. А Мертенс, видимо, почуял неладное в объяснении шефа и решил копнуть глубже.

Я глубоко вдохнул морозный воздух и направился в сторону центра. Надо было навестить Хофмайера на его рабочем месте, в Отделе снабжения Штаба группы армий «Центр», на Подгорной, куда он меня накануне настоятельно зазывал. Я шел неторопливо, притормаживая у каждой витрины. И заметил в отражении нечто странное: двое мужчин в штатском, одетые, как типичные местные жители (один был в кепке и старом пальто с поднятым воротником, второй — в шапке–ушанке и замасленном черном ватнике), двигались чересчур смело — неспешно, но целенаправленно, посередине тротуара, причем, не старясь побыстрее убраться с глаз оккупантов.

Я толкнул дверь ближайшего магазина и под звяканье традиционного колокольчика зашел внутрь. Это оказался парфюмерный. Через стекло витрины, на полках которой стояли флаконы духов и лежали какие–то пудреницы, я проследил за этими странными типами — они медленно прошли мимо, даже не взглянув в мою сторону. Один из них, тот, что в кепке, что–то сказал спутнику, и оба скрылись за углом.

Я выдохнул. Может, показалось, и они шли не за мной?

В принципе, скрывать мне пока было нечего — я вел себя как типичный отпускник — посещал магазины и рестораны, тратил кровью заработанные деньги. Но надо было убедиться в слежке окончательно, чтобы понимать — подозревают меня или нет. Купив, для прикрытия, флакон каких–то мерзко пахнущих розами духов у улыбчивой немолодой продавщицы, я решил проложить маршрут к Отделу снабжения с несколькими петлями.

Прошел через небольшой, но людный рынок, где толкались местные жители, торгуя всякой всячиной, от квашеной капусты до напольных часов с маятником. Здесь было шумно, воняло каким–то гнильем и застарелой гарью. Покрутившись между рядами деревянных прилавков, делая вид, что присматриваюсь к разложенным на мешковине товарам, я несколько раз медленно, вроде бы как из любопытства, огляделся по сторонам. Но больше никого подозрительного не обнаружил.

Но когда я вышел с рынка и направился к Подгорной, снова заметил знакомую фигуру. Тип в кепке стоял у газетного киоска, делая вид, что читает свежий номер «Минской газеты» — коллаборационистского листка, который издавали оккупанты.

Я ускорил шаг. Подгорная уже была рядом. Трехэтажное здание Отдела снабжения, выкрашенное в грязно–желтый цвет, стояло в глубине небольшого сквера, обнесенного чугунной оградой. У входа дежурил часовой с винтовкой за плечом.

Я прошел через калитку, поднялся по ступенькам. Солдат лениво кивнул, и, не задавая вопросов, пропустил меня внутрь.

Вестибюль оказался огромным, с высоким лепным потолком и мраморными полами, которые теперь были заляпаны грязными сапогами. У стены стояла длинная деревянная скамья, на которой сидели несколько человек в штатском — видимо, местные поставщики или просители — с испуганными лицами и бумагами в руках. Слева от входа за небольшим деревянным барьером сидел дежурный с петлицами интенданта. Перед ним стояли два телефона и лежал толстый журнал.

— Я лейтенант Шварц, — представился я дежурному. — Мне нужно видеть фельдфебеля Хофмайера.

Молодой гефрайтер с прыщавым лицом и близорукими глазами за толстыми стеклами очков в металлической оправе, подозрительно оглядел меня, окинул взглядом мою форму, погоны,

— Хофмайер? — переспросил он. — Есть такой. В третьем отделе. А вы, герр лейтенант, по какому вопросу?

— По личному, — ответил я с легкой улыбкой. — Генрих пригласил меня, чтобы обсудить одно… важное дело.

Гефрайтер снял трубку одного из телефонов, покрутил ручку.

— Дежурный вызывает, — сказал он в трубку. — Пришел лейтенант Шварц, спрашивает фельдфебеля Хофмайера. Что? — Он слушал, и его лицо постепенно приобретало насмешливое выражение. — Ага, понял. Ну, спускайся тогда.

Он замолчал, а потом как–то излишне аккуратно положил трубку.

— Герр Хофмайер сейчас спустится, — сказал он, и в его голосе появилась нотка подобострастия — видимо, на том конце провода подтвердили, что я — важный гость. — Подождите немного, герр лейтенант.

Я кивнул, отошел от стола и прислонился к стене, рассматривая интерьеры. Лестница, ведущая наверх, была широкой, с мраморными перилами и красной ковровой дорожкой, прижатой медными прутьями. Из коридоров, ведущих вглубь здания, доносился стук пишущих машинок и приглушенные голоса. Ждать пришлось минут пять. Наконец на лестнице показался Хофмайер. Он спускался, держась за перила, и вид у него был… слегка смущенный, что ли. Он явно не ожидал меня увидеть.

— Герр лейтенант! Вернер! — воскликнул он, подходя ко мне и протягивая руку. — Вот так сюрприз! А я… э–э… думал, вы придете попозже.

— Добрый день, Генрих, — я пожал его потную ладонь. — Вы же сами вчера приглашали зайти. Вот я и решил воспользоваться вашим любезным приглашением.

— Да–да, конечно! — Хофмайер закивал, но в глазах его мелькнула тень — он явно забыл о своем вчерашнем пьяном приглашении и теперь лихорадочно соображал, что делать с нежданным гостем. — Просто… у нас тут запарка, сами понимаете, весенняя кампания на носу, бумаг — море. Но раз уж вы пришли, я покажу вам наше скромное обиталище. Только предупреждаю — здесь нет ничего интересного. Только толпа бюрократов в военных мундирах.

Он засмеялся собственной шутке, но смех получился натянутым.

— Я понимаю, — ответил я. — Просто интересно было взглянуть, как работает машина снабжения Вермахта.

— О, машина! — Хофмайер оживился, видимо, решив, что раз гость уже пришел, надо соответствовать. — Это вы правильно сказали — машина. Бюрократическая машина. Пойдемте, я проведу вам небольшую экскурсию.

Он подхватил меня под локоть и потащил к лестнице. Дежурный проводил нас насмешливым взглядом.

— Вы уж извините, — зашептал Хофмайер, пока мы поднимались по лестнице. — Честно говоря, вчера я был немного… того. Перебрал малость. А когда выпиваю, я всегда становлюсь очень гостеприимным. Всем раздаю обещания, а наутро ничего не помню. Но раз вы пришли — значит, это судьба. Нам действительно надо поговорить.

Мы поднялись на второй этаж. Здесь было шумно — хлопали двери, слышались торопливые шаги, стучали десятки пишущих машинок. Коридор был длинный, с высокими потолками, вдоль стен стояли шкафы с папками, на подоконниках лежали кипы бумаг. На стенах висели портреты немецких генералов в золоченых рамах. Пахло чернилами и бумажной пылью.

— В этом здании сосредоточено снабжение всей группы армий «Центр», — пояснил Хофмайер, ведя меня по коридору. — Без нас ни одна дивизия не получит ни патрона, ни куска хлеба.

Он говорил громко, с гордостью, явно рисуясь передо мной. Мы заглядывали в открытые двери кабинетов. Везде сидели офицеры и унтеры, склонившиеся над бумагами с таблицами, и разлинованными толстыми тетрадями.

— Вот тут у нас продовольственный отдел, — Хофмайер махнул рукой влево. — Там распределяют, кому сколько отпустить тушенки и галет. Дальше — вещевой отдел: мундиры, сапоги, шинели. Еще дальше — транспортный. Там у них вечно какие–то разборки: то вагонов не хватает, то паровозы ломаются, то партизаны рельсы взорвали.

Он засмеялся собственной шутке. Я вежливо улыбнулся.

— А вот здесь инженерное снабжение.

Я заглянул в приоткрытую дверь кабинета. Там, за большим столом, заваленным какими–то схемами, сидели два офицера. Гауптман с усталым лицом и мешками под глазами, что–то горячо втолковывал второму, молодому оберлейтенанту.

— Да пойми ты, — донеслось до нас, — эти понтонные парки надо было отправить уже вчера! А у нас до сих пор несколько эшелонов стоят на запасных путях под Брестом! Мне из штаба каждый день звонят: где переправочные средства, где переправочные средства? И что мне им отвечать?

Молодой оберлейтенант что–то пробурчал, но слов уже не было слышно — Хофмайер потянул меня дальше.

— Капитан Клюге, — пояснил он. — Хороший мужик, но зашивается совсем. Эти понтоны — его головная боль. Слышал, что весной собираются множество мостов через Днепр наводить.

Я запомнил эту информацию. Ценные сведения. Понтонные парки, застрявшие в эшелонах под Брестом, без которых немцам будет сложно вести наступление, — отличная цель для наших бомбардировщиков.

Мы прошли в самый конец коридора, и Хофмайер открыл дверь в небольшую комнату. Здесь стояли несколько кресел, низкий столик, на подоконнике сиротливо ютился горшок с засохшим цветком. На стене висела карта Европы с пометками. В углу на тумбочке стояла электрическая плитка с закопченным чайником.

— Это наша комната отдыха, — сказал Хофмайер, закрывая за нами дверь. — Здесь мы едим, когда нет времени в столовую идти. Присаживайтесь, Вернер. Сейчас я организую нам кофе. Правда, он здесь… — он скорчил гримасу, — эрзац, из желудей. Но горячий.

Он включил плитку, поставил чайник. Достал из шкафчика две кружки с отбитыми краями и жестяную банку, на которой было написано «Ersatzkaffee». Насыпал в кружки коричневого порошка, похожего на молотую глину, залил кипятком. Размешал ложкой, протянул одну кружку мне. Я с опаской сделал глоток темно–коричневой бурды. Напиток напоминал подгоревшие помои.

— Ну как? — спросил Хофмайер, усаживаясь в кресло напротив.

— Бодрит, — усмехнулся, аккуратно поставив полную кружку на столик.

— Это точно, бодрит, — Хофмайер вздохнул. — В Берлине сейчас, говорят, с настоящим кофе совсем плохо. А здесь, в Минске, еще можно раздобыть, если знаешь, где искать. Но цены, цены…

Он сделал паузу, потом наклонился ко мне и понизил голос до заговорщицкого шепота:

— Слушайте, герр лейтенант… Вернер. У меня к вам есть одно… предложение. Деловое.

Я изобразил вежливый интерес.

— Я слушаю, Генрих.

— Видите ли, — Хофмайер заерзал в кресле, — я, скажем так, имею доступ ко всяким… излишкам. Иногда на складах скапливается имущество, которое числится списанным или испорченным. А на самом деле оно вполне себе пригодное. Понимаете, к чему я клоню?

— Кажется, начинаю понимать, — ответил я осторожно.

— У меня есть партия отличных русских валенок, — выпалил Хофмайер. — Двести пар. Новенькие, прямо с трофейного склада. Числятся сгоревшими при пожаре. А на самом деле они лежат в надежном месте, в сухом подвале. Я знаю, как валенки ценятся на фронте. Парням в окопах нужно держать ноги в тепле. Я готов их продать любому желающему, а вы, за посредничество, получите неплохую комиссию, — он потер большим и указательным пальцами.

Я смотрел на него и думал. Предложение было рискованным, но, с точки зрения легенды, — идеальным. Хофмайер предлагал мне войти в «бизнес». Если я соглашусь, у нас появится общая тайна, которая свяжет нас крепче любой дружбы. И через него я смогу выйти на другие каналы снабжения, на других людей, причастных к махинациям. А это — новые источники информации.

— А не боитесь, Генрих? — спросил я. — Если начальство узнает — это трибунал.

— Кто узнает, начальство? — хмыкнул Хофмайер. — Там, наверху, воруют практически все. Причем целыми вагонами. А я–то всего–то двести пар хочу реализовать. Это мелочь. Главное — найти покупателя.

— И сколько вы хотите за пару?

— Для фронтовиков — по двадцать марок. Это дешево, если сравнивать с ценами на черном рынке.

Я задумался, делая вид, что взвешиваю все за и против. На самом деле я уже принял решение.

— Идея хорошая, Генрих, но есть одна проблема. У нас, фронтовиков, денег нет, — покачал я головой. — Жалованье, сами знаете, гроши.

Хофмайер замахал руками.

— Да какие деньги, герр лейтенант! Я назвал вам цену, чтобы сориентироваться. На самом деле я готов на обмен. Я вам товар, а вы мне — что–нибудь ценное из трофеев.

— Что именно вас интересует? Часы? Портсигары? Оружие? — уточнил я.

— Оружия не надо, — Хофмайер скривился. — Если только наградное. А вот часы — это да. И портсигары, золотые и серебряные. Ну, или обычные украшения, кольца, цепочки. Еще могут неплохо пойти… золотые зубы! Говорят, что у убитых комиссаров можно чуть не десяток вырвать, — он хмыкнул. — Удивительное дело — народ нищий, а комиссары с золотыми зубами.

— У меня кое–что припасено, Генрих. На приличную сумму, — тщательно подбирая слова, сказал я. — И у моих сослуживцев тоже. Нам с вами надо встретиться где–нибудь в тихом месте, чтобы обсудить детали. Не здесь, и не в «Норде».

— То есть — в принципе, вы готовы к сделке! — обрадовался Хофмайер, тряся мою руку. — Встретимся сегодня вечером, в семь часов, в пивной «Бирхаус». Это недалеко от вокзала, на углу Немиги и Подгорной. Там собирается наш брат — унтер–офицеры, фельдфебели. Пиво хорошее, и цены не кусаются. Приходите, поговорим спокойно.

— Договорились! — сказал я и поднялся. — Мне пора, Генрих. Спасибо за экскурсию и за… кофе.

— Вам спасибо, что зашли, — Хофмайер тоже встал. — Провожу до выхода.

Мы вышли из комнаты отдыха и направились к лестнице. Когда проходили мимо кабинета инженерного снабжения, я снова услышал голос капитана Клюге:

— … эти понтоны меня доконают! Семь эшелонов, семь! И все стоят! А мне говорят: к первому марта переправочные средства должны быть на исходных позициях. Как я их переброшу, если у меня паровозов нет?

Мы спустились вниз. У выхода Хофмайер еще раз пожал мне руку.

— Значит, в семь, в «Бирхаус», Вернер! Не сомневайтесь, сделка отличная! И это только начало — если всё пройдет гладко, можно будет поговорить о других партиях товара.

Я вышел на улицу. Часовой у входа кивнул, словно знакомому. Было около двух часов дня. Начался снегопад — крупные, пушистые хлопья медленно кружились в воздухе, оседая на крышах, тротуарах, плечах прохожих. Город приобрел какой–то призрачный, нереальный вид — все тонуло в белой круговерти.

Я с наслаждением набрал полную грудь морозного воздуха, такого бодрящего после спертой (во всех смыслах) атмосферы этого немецкого гадюшника, и направился в сторону Юбилейной. Идти было минут двадцать быстрым шагом, или полчаса, если не спешить.

«Хвост» появился почти сразу — два мужика в штатском, но не те, которых я видел утром. Эти были помоложе, одеты победнее, но вели себя наглее. Один шел за мной, не скрываясь, метрах в двадцати, второй топал по другой стороне улицы. Я свернул на Кайзерштрассе — они за мной. Я прибавил шагу — они тоже. Я остановился у витрины магазина, делая вид, что рассматриваю товар — они тоже остановились неподалеку, закурили, делая вид, что читают объявления на фонарном столбе.

Сомнений не осталось — за мной следили. Но не слишком умело — или делая вид, что неумело, чтобы я заметил и занервничал. Но кто? Люди Корфа? Вондерера? Мертенса?

Я понимал, что если начну уходить от слежки, то выдам себя — нормальный немецкий офицер вряд ли знает такие приёмы. Поэтому спокойно двинулся дальше, прямым маршрутом, не став петлять по проходным дворам и переулкам, попутно проверяя реакцию «топтунов». Они упорно шли за мной, не отставая, но и не приближаясь. Словно приклеенные.

Наконец, я нырнул в подъезд своего дома на Юбилейной, быстро поднялся на второй этаж, затаился у окна на лестничной клетке. Минуты через две преследователи подошли к подъезду, постояли, переглянулись, потом один ушел в сторону Фридрихштрассе, а второй скрылся в подворотне дома напротив. Классика: первый пошел докладывать, второй взял под наблюдение.

Я выругался про себя, достал ключи и вошел в квартиру. В коридоре божественно пахло жареной с луком картошкой. Из комнаты доносился голос Валуева — он негромко напевал солдатскую песню «Wenn die Soldaten».

Я скинул шинель и фуражку, аккуратно повесил их на вешалку и прошел в комнату. Петр, в одной майке, сидел за столом, на котором красовались сковорода с горой жареной картошки, тарелка с солеными огурцами, нарезанное сало, буханка черного хлеба, заварочный чайник.

— А, пионер вернулся! — воскликнул он, увидев меня. — А я тут, понимаешь, проснулся, а в доме — шаром покати, ни хлеба, ни сыра, ни колбасы. Только чай остался. Так товарищи не поступают! Пришлось голодному человеку в магазин тащиться по морозу и там, истекая слюной, вкусняшки покупать.

Валуев смотрел на меня с напускной строгостью, но в глазах плясали веселые чертики. Я рассмеялся.

— Прости, Петь, я думал, ты до вечера проспишь после своей ночной культурной программы, — я плюхнулся на стул напротив, отломил горбушку, накрыл сверху ломтем сала и с превеликим удовольствием откусил.

— Поешь горяченького. Картошка — пальчики оближешь. Я ее на сале жарил, по–деревенски, — Валуев подвинул ко мне сковороду. — И огурчики соленые — хрустящие. Я на рынок сходил, закупился кое–чем.

— Такая закуска без водки пропадает, да, Петь? — подколол я товарища.

— Ничего, потерпим! — усмехнулся Валуев, наливая ароматный чай в чашку и щедро бросая туда сразу четыре куска сахара. — Где тебя носило?

Я набил рот картошкой, прожевал, запил крепким сладким чаем. Вкусно было невероятно.

— Утром прогулялся по городу, провел, так сказать, рекогносцировку на местности, — начал я рассказывать, жуя. — Замерз, зашел в кафе «Линденалле» и… наткнулся там на Корфа.

— Штурмбанфюрера из контрразведки? — насторожился Валуев, откладывая вилку.

— Его самого. Он меня за свой столик пригласил, отказаться было невозможно, — и я рассказал Валуеву о разговоре с эсэсовцем, о том, как тот меня сканировал, и о визитке, которая теперь лежала у меня в кармане. Петр слушал молча, хмурясь все сильнее.

— Опасный тип, — резюмировал он, когда я закончил. — Очень опасный. И он уже взял тебя на заметку. Такие, как Корф, просто так не отстанут. Он будет тебя пасти, проверять, искать слабые места.

— Я знаю, — ответил я. — Но пока он только присматривается. Думает, что я просто необычный фронтовик. Будем надеяться, что его интерес не перерастет в подозрение.

— Надежда — плохой советчик, — отрезал Валуев. — Надо готовиться к худшему. Продумать пути отхода на случай провала.

— Так я этим и занимался, когда утром по улицам гулял. Нашел несколько интересных вариантов. Потом на карте покажу, — ответил я. — А после встречи с Корфом к портному ходил на примерку мундира. Там такое дело… — я замялся. — Вчера вечером к нему приходил фельдфебель Мертенс и расспрашивал про меня.

— Мертенс? Помощник Вондерера? — уточнил Валуев.

— Он самый. «Доберман».

— Плохо, — Петр нахмурился, принялся задумчиво вертеть в пальцах огурец. — Очень плохо. С ним надо что–то делать.

— Пока рано паниковать, — я отобрал у него огурец, с хрустом откусил. — Я расскажу об этом Вондереру, прикажу унять своего пса.

— Думаешь, это его частная инициатива? — спросил Валуев. — Не приказ Вондерера?

— Почти уверен, что Мертенс решил провести собственное расследование.

— Ладно, пока отложим этот вопрос, — пожал могучими голыми плечами Валуев, подхватывая с миски еще один огурец. — Чего еще делал?

— После портного пошел к Хофмайеру, в штаб. — Я коротко рассказал про экскурсию по отделу, пересказал разговор с фельдфебелем про обмен валенок на золотые зубы.

— Вот ведь жучила! — хмыкнул Валуев. — Коммерсант недорезанный! Зубы, значит, у комиссаров золотые… Но ты верно решил, что ответил согласием. Через Хофмайера мы можем выйти на его сослуживцев, узнать побольше про снабжение, про переброску снаряжения и боеприпасов. Где, говоришь, он предложил встретиться и перетереть?

— В пивной «Бирхаус».

— В «Бирхаусе»? — Валуев вдруг оживился. — Это на углу Немиги и Подгорной?

— Да. А что?

— А то, — Петр усмехнулся, — что я тоже сегодня вечером туда иду. Мой новый знакомый, фельдфебель из СД, назначил встречу именно в «Бирхаусе». В семь часов.

Я присвистнул.

— Ничего себе совпадение. Значит, у нас обе встречи в одно время и в одном месте.

— Это не совпадение, пионер, — Валуев покачал головой. — Это хорошая примета. Видать, «Бирхаус» — главная тусовка минского унтер–офицерства. Все там бывают. Ладно, значит, вместе пойдем. Заодно прикроем друг друга, — Валуев взялся за вилку и принялся поглощать подостывшую картошку.

Но тут я снова испортил ему аппетит.

— Два раза за день я заметил за собой слежку!

— Твою мать! — Валуев в сердцах швырнул несчастную вилку на стол. — Кто это был?

— Мужчины, средних лет, в штатском. Одеты, как местные. Работали двумя парами. Довольно топорно.

— Значит, все–таки ты на чем–то прокололся и тебя взяли в оборот, — Петр раздраженно вскочил из–за стола и принялся ходить по комнате. — Теперь надо быть предельно аккуратными. Никаких лишних движений, пока не поймем причину установления слежки. Ведем себя, как обычные фронтовики, дорвавшиеся до отдыха.

— Бухаем и ходим по девочкам? — усмехнулся я.

— Кроме шуток, пионер, так и делаем! — кивнул Валуев.

— А как же встреча с Хофмайером? — спросил я.

— Мне кажется, что махинации — неотъемлемая черта тылового воинства. Так что эта встреча — лишний штришок твоей «нормальности». Значит, поболтать с фельдфебелем ты пойдешь обязательно! — решительно сказал Валуев, снова присаживаясь за стол. — Но один. Я выйду сразу после тебя, и посмотрю на твой «хвост».

За окном медленно темнело. Февральский день короток, как выдох. Серое небо наливалось свинцовой чернотой, снег, лежащий на крышах соседних домов, отливал синим.

— Ладно, — Валуев поднялся, потянулся, хрустнув суставами. — Пойду собираться. Помни, пионер: сегодня главное — не привлекать внимания, не светиться, не высовываться. Просто два фронтовика пьют пиво с новыми знакомыми. Всё.

— Всё, — согласился я, тоже вставая. — До встречи в «Бирхаусе».