Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 14

Глава 14

8 февраля 1942 года

Вечер

Около семи вечера я вышел из дома в идеально сидящем новом мундире, готовый к любым неожиданностям. Снегопад, начавшийся после полудня, прекратился. Подморозило — температура упала градусов до пятнадцати. Минск лежал под свежим белым покрывалом, девственно чистым, словно не было на этих улицах ни войны, ни крови, ни оккупантов. Луна еще не взошла, но в расчистившимся от туч небе ярко сверкали звезды. Из труб домов поднимались вертикальные столбы дыма. В воздухе пахло свежестью, снежок хрустел под ногами.

Я неторопливо, прогулочным шагом, вышел на Фридрихштрассе и направился к «Норду» — мне обязательно нужно постоянно мелькать перед глазами знакомых, чтобы не забывали. Впрочем, после ночных приключений в «Варьете», я, кажется, стал «городской легендой».

Сегодня слежки не было — неужели «топтуны», изучив мои обычные маршруты, донесли начальству, что я самый обычный «типовой» офицер–отпускник, и меня оставили в покое?

«Норд» встретил меня теплом, запахом жареного мяса и приглушенным гулом голосов. При входе дежурил все тот же швейцар в серой ливрее — он узнал меня, кивнул с уважением, с легким поклоном распахнул дверь. В большом зале было немноголюдно — занята примерно половина столиков, причем одиночками или парочками, больших компаний не видно.

На своем привычном месте, в «кабинете», отгороженном ширмами, восседал майор Вондерер — как обычно, лицом к залу. Но сейчас компанию ему составлял не верный пёс Мертенс, а штурмбанфюрер Аксель Корф. Они о чем–то тихо разговаривали. При этом Вондерер ощутимо нервничал — зажигал одну сигарету от другой, делал пару затяжек, и тут же доставал новую. Потом он залпом выпил бокал, жестом подозвал официанта и заказал еще. Корф, напротив, был спокоен. Он пил коньяк мелкими, неторопливыми глотками, явно наслаждаясь напитком. У него был безмятежный вид человека, который никуда не спешит и просто наслаждается жизнью.

Я выбрал столик в углу, откуда хорошо просматривался вход и кабинка моих «добрых приятелей». Немолодой официант подошел почти сразу.

— Что прикажете, герр лейтенант? — спросил он с подобострастной улыбкой.

— Темное пиво, — сказал я. — И ржаные гренки. А на горячее — айнтопф со свининой и квашеной капустой.

— Сию минуту, герр лейтенант, — официант довольно резво для своего возраста ускакал на кухню.

Я откинулся на спинку стула, принял расслабленную позу человека, который пришел поужинать и ни о чем не думать. Но мои глаза продолжали следить за беседой двух пауков.

Вондерер выпил второй бокал так же быстро, как первый. Теперь он курил, не вынимая сигареты изо рта, и пепел падал прямо на скатерть. Корф что–то говорил ему — спокойно, размеренно, чуть наклонив голову. Вондерер резко ответил — я видел, как дернулись его плечи. Корф, нагнувшись к коллеге, снова принялся что–то ему размеренно втолковывать, и Вондерер сник, словно его «выключили». Потом Корф панибратски хлопнул его по плечу. Вондерер кивнул с каким–то обреченным видом, поднялся, одернул мундир. Его лицо было бледным, как у человека, который только что получил известие о смертном приговоре. Повязка на лице, скрывающая дырку от откушенного носа, показалась вдруг траурной. Майор, не заметив меня (или сделав вид, что не заметил), прошел к двери зала, на ходу закуривая новую сигарету.

Я проводил его взглядом и перевел глаза на Корфа. Тот остался сидеть за столиком, допил свой коньяк, поставил бокал на стол. Потом рассеянно оглядел зал — и наши взгляды встретились.

Корф узнал меня. Его лицо расплылось в добродушной улыбке, и он кивнул мне — коротко, по–свойски, как кивают знакомому, которого рады видеть. Я кивнул в ответ, не вставая, — лейтенант–фронтовик не вскакивает перед штурмбаннфюрером СС в ресторане, если тот не вызывает его официально. Корф, судя по всему, не обиделся. Он откинулся на спинку стула, взял бокал, понял, что тот пуст, и подозвал официанта.

Мне принесли пиво и закуски. Темное, густое пиво пахло хмелем и карамелью, пена оседала на стенках высокой стеклянной кружки. Я сделал глоток — холодный, терпкий напиток обжег горло, и я почувствовал, как напряжение начало отпускать.

Корф сидел в своей кабинке, медленно допивал второй бокал. Потом поднялся, поправил воротник мундира, и вместо того чтобы направиться к выходу, пошел прямо ко мне.

Я продолжал спокойно пить пиво и закусывать гренками, делая вид, что не замечаю его приближения. Корф подошел, остановился напротив, и я поднял голову.

— Добрый вечер, лейтенант, — сказал он с дружелюбной улыбкой, которую несколько раз демонстрировал мне в кафе. — Не возражаете, если я присяду к вам?

Я сделал вид, что слегка удивлен, и указал на свободный стул.

— Пожалуйста, герр штурмбанфюрер. Для меня это честь.

Корф сел, откинулся на спинку, махнул официанту:

— Еще коньяку. Того же.

Я поднял свою кружку, сделал глоток. Корф смотрел на меня с легким любопытством, и в его голубых глазах, таких светлых, что они казались почти прозрачными, я не видел ничего, кроме дружелюбного интереса. Но я знал, что это обман.

— Хороший коньяк, — сказал Корф, когда официант принес ему бокал. Он поднял его к свету, посмотрел на янтарную жидкость, понюхал, сделал глоток. — Знаете, лейтенант, я ведь раньше, до войны, был убежден, что настоящий коньяк бывает только французский. А теперь… — он усмехнулся, — теперь я готов признать, что грузинский, которым нас угощают почти во всех приличных ресторанах Минска, ничуть не хуже. А может, и лучше.

— Позволю себе не согласиться, герр штурмбанфюрер, — сказал я спокойно. — Французский коньяк — это выдержка, мягкость, долгое послевкусие. А грузинский… — я покачал головой, — грузинский резковат. Слишком прямой, без полутонов. Как выстрел из пушки — мощно, но без изящества.

Корф рассмеялся — громко, открыто, так, что несколько человек за соседними столиками обернулись.

— Сравнение достойное офицера! — он поднял бокал. — За вашу прямоту, лейтенант. И за французский коньяк, которого мы, увы, давно не пробовали.

Я поднял кружку, мы чокнулись. Корф отпил, поставил бокал, вытер губы салфеткой.

Мне принесли горячее и я принялся за еду. Айнтопф был наваристым, с кусками жирной ветчины, которые таяли на языке. Я ел не спеша, чувствуя, как тело наполняется теплом и силой.

— Простите, герр штурмбанфюрер, — сказал я, делая вид, что говорю из вежливости, а не из желания получить информацию. — Мне показалось, майор Вондерер был чем–то расстроен, когда уходил. С ним все в порядке?

Корф посмотрел на меня, и его лицо стало чуть более серьезным. Но вопрос, казалось, его не насторожил — он просто озвучил случившиеся:

— Пропал его помощник, фельдфебель Мертенс. Не появлялся на службе со вчерашнего дня, на квартире его нет, знакомые не видели.

Я изобразил легкое удивление.

— Может, ушел в запой? Расслабился, бывает…

— Не думаю, лейтенант. Мертенс был… как бы это сказать… — Корф задумался, подбирая слова, — он был человеком, живущим по правилам. Такие люди редко пьют, а уж чтобы пропасть на двое суток… — Корф покачал головой. — В общем, какое–то темное дело. Возможно, его похитили подпольщики. Город, знаете ли, не такой спокойный, как кажется.

— Печально, — сказал я равнодушно, отрезая кусок свинины. — Хороших помощников найти трудно.

Корф кивнул, допил коньяк, поставил бокал. Я хотел было спросить что–то еще, чтобы поддержать разговор, но тут дверь ресторана открылась, и вошел Павленко. Сегодня он был в длинном синем пальто с меховым воротником, и в каракулевой шапке с золотым аграфом, в руке держал трость с серебряным набалдашником. Он двигался спокойной, неторопливой походкой человека, который уверен в своем праве находиться где угодно. Его пышные, «кайзеровские» усы были тщательно расчесаны, лицо выражало легкую брюзгливость — словно он уже заранее всем недоволен, но милостиво снисходит до посещения этого «грязного кабака».

Корф увидел его раньше, чем я успел сказать хоть слово. И реакция эсэсовца меня удивила: он вскочил, торопливо, почти испуганно, словно на пороге появился его непосредственный начальник. Бокал едва не опрокинулся, и Корф поймал его на лету, не глядя. Он машинально поправил складки мундира у пояса, и решительно пошел к входу, оставив меня за столиком.

Я видел, как он подошел к Павленко, как его лицо расплылось в улыбке — не той простоватой, «пролетарской», которой он пользовался для введения в заблуждение собеседников, а в улыбке подобострастной. Корф протянул ладонь для рукопожатия, но вместо ответного жеста Игнат Михайлович сунул ему свою шапку и перчатки, и Корф принял их так, словно это было его обязанностью. Потом он мягко взял старика под локоть и повел через зал — не в отдельный «кабинет», а прямо к моему столику.

Игнат Михайлович двигался величественно, оглядывая зал с выражением мученика, словно царственная особа, случайно попавшая на помойку. Он посмотрел на меня так, словно видел впервые.

— Герр Ланге, — Корф говорил с льстивой почтительностью, пододвигая стул, — позвольте представить вам лейтенанта Вернера Шварца. Прекрасный молодой офицер, фронтовик.

Игнат Михайлович сел на предложенный стул, бросил на меня короткий, равнодушный взгляд.

— Шварц? — его голос был сварливым, недовольным. — Мы сегодня утром уже встречались в кафе «Линденалле». Это тот герой, который… — он не закончил фразу, только скривил губы в усмешке.

— Тот самый, — подтвердил Корф, усаживаясь рядом с Павленко. Он подозвал официанта. — Что будете пить, герр Ланге?

— Сельтерской, — Павленко откинулся на спинку стула, положил трость на край стола. — И побыстрее, у меня мало времени.

Официант мгновенно принес стакан с шипящей водой. Павленко сделал глоток, скривился, словно хлебнул помоев, поставил стакан на стол и отодвинул его подальше двумя пальцами. Корф смотрел на все эти откровенно хамские выходки старика с каким–то немым восторгом, явно готовый выполнить любую прихоть внезапно спустившегося с небес божества. И это не было его обычной игрой в простачка, которую он демонстрировал всем остальным.

— Вы нечасто бываете в «Норде», герр Ланге, — заметил Корф, делая глоток коньяка.

— Предпочитаю «Палас», — ответил Павленко брюзгливо. — Там гораздо приятней. И публика, и обслуживание, и кухня.

Корф развел руками, изображая сожаление.

— Увы, но «Палас» — это заведение для избранных. Позволить себе бывать там могут только генералы и такие, как вы, герр Ланге. Богатые предприниматели. Нам же, простым служакам, приходится довольствоваться тем, что попроще.

Он сказал это с такой наигранной скромностью, что я едва удержался от усмешки. Павленко, кажется, тоже не оценил — он только поморщился и снова отпил сельтерской.

— Кстати, — Корф оживился, видимо, решив сменить тему на что–то более легкое, — сегодня произошел интересный случай — в город приехал настоящий японец. Я провел с ним проверочную беседу. Он собирается открыть здесь массажный салон.

Я порадовался про себя — значит, Хуршед благополучно добрался до Минска и уже прошел проверку в контрразведке.

— Японец? — Павленко слегка приподнял бровь и переспросил без всякого интереса. — В Минске?

— Да, — Корф кивнул. — Довольно экзотичный молодой человек. Я слышал, что в Японии существует какой–то свой особенный стиль массажа. Довольно популярный. Возможно, и у нас приживется.

Павленко отставил стакан, и в его голосе появилось раздражение.

— Хватит прелюдий, Аксель, — сказал он резко. — Давайте поговорим по делу. Вы мне утром обещали разобраться по моему вопросу.

Корф мгновенно стал серьезным. Он поставил бокал, сложил руки на столе, и его лицо утратило всякую простоватость. Теперь передо мной сидел не «простачок из пролетариата», а холодный, расчетливый оперативник.

— Я разобрался, герр Ланге, — сказал он негромко. — Изучил досье того человека. Фольксдойче, как вы и говорили. Приехал в Минск в ноябре, зарегистрировался как коммерсант. Весьма активен в деловых кругах.

— И? — Павленко смотрел на Корфа в упор, и в его глазах не было ничего, кроме нетерпения.

— И я готов помочь, — Корф ответил на этот взгляд спокойно, даже буднично. — Человек ведет себя нагло и неподобающе, не имея на то достаточных оснований. Создает ненужную конкуренцию тем, кто действительно заслуживает права зарабатывать в этом городе.

Я слушал этот разговор, стараясь не выдать своего интереса. Павленко — Ланге — явно решал вопрос с конкурентом при помощи «административного ресурса».

— Что вы предлагаете? — спросил Павленко.

— Выдворить его из Минска, — Корф пожал плечами, словно речь шла о пустяке. — Формально — за нарушение комендантского часа.

Павленко кивнул, и на его губах появилась довольная усмешка.

— Хорошо. И сколько это будет стоить?

Корф сделал глоток коньяка, поставил бокал, и в его глазах мелькнуло что–то, что я не сразу распознал. Жадность. Он прикидывал, сколько можно запросить, чтобы не прогадать, но и не особо борзеть.

— Пять тысяч рейхсмарок, — сказал он наконец. — Половина сейчас, половина после того, как он покинет город.

Игнат помолчал, потом кивнул. Но прежде чем ответить, повернулся ко мне.

— А что скажет наш юный друг? — спросил он, обращаясь к Корфу, но глядя на меня. — Вы ведь не просто так пригласили меня за его стол. Насколько я понимаю, он не просто свидетель нашего разговора?

Я сидел, опустив глаза в тарелку, делая вид, что их разговор меня не касается.

Корф усмехнулся, и в его усмешке не было ничего добродушного.

— Юноша, — сказал он, и его голос звучал спокойно, даже лениво, — будет держать язык за зубами. Я прав, Вернер?

— Я просто ужинаю, герр штурмбанфюрер, — ответил я спокойно.

Корф рассмеялся — негромко, удовлетворенно.

— Хороший ответ, — он повернулся к Павленко. — Видите, герр Ланге? Я же говорил — перспективный молодой человек.

Игнат смотрел на меня с тем же равнодушием, что и раньше, но я знал, что под этой маской он оценивает, насколько хорошо я держусь.

— Посмотрим, — сказал он сухо.

Корф и Павленко вернулись к обсуждению деталей. Я ел, пил пиво, слушал, запоминал. Корф называл имена, суммы, сроки. Игнат задавал уточняющие вопросы, торговался, но без особого напора — видно было, что пять тысяч для Ланге не деньги. Они говорили о каких–то складах, о подписях, о нужных людях в комендатуре. Я старался запомнить каждое имя, каждую цифру — все это могло пригодиться.

Наконец, через полчаса, Павленко взглянул на наручные часы — массивные, золотые, на широком плетеном ремешке — и снова поморщился.

— Мне пора, — сказал он, поднимаясь. — В «Паласе» сегодня несколько важных встреч.

Корф вскочил следом, подал шапку и перчатки, потянулся за тростью, но Павленко остановил его жестом.

— Не нужно, Аксель. Я сам.

Корф замер, и я видел, как ему хочется пойти с Ланге в заведение классом повыше, и он отчаянно ждет приглашения от «миллионера из Кенигсберга». Но Игнат промолчал.

— Удачи, герр Ланге, — наконец сказал Корф, и в его голосе прозвучала плохо скрытая тоска. — Если потребуется моя помощь…

— Я знаю, где вас найти, Аксель, — перебил Павленко.

Он надел шапку и перчатки, взял трость, и тут его взгляд упал на меня — все так же равнодушно, словно он только что заметил, что я все еще сижу за столом.

— Молодой человек, — сказал он сварливо, — вы играете в покер? В «Паласе» сегодня соберется небольшая компания любителей этой игры.

Я растерялся. Это было по–настоящему неожиданно — богатый предприниматель, который только что обсуждал с Корфом взятку за выдворение конкурента, сумма которой превышает мое годовое жалованье, вдруг приглашает меня, молодого лейтенанта, в «Палас». Краем глаза я заметил, что эсэсовец смотрит на меня с черной завистью.

— Играю, но давно не практиковался, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — На фронте редко встретишь достойного партнера.

Павленко кивнул, и на его губах появилась кривая усмешка.

— Тогда пойдем со мной. — Он повернулся к Корфу. — Вы ведь не против, Аксель?

Корф развел руками.

— Конечно, герр Ланге. Лейтенант Шварц — прекрасная компания.

Корф хотел еще что–то добавить, но Игнат уже двинулся к выходу, бросив мне через плечо:

— Не отставайте, Шварц!

Я поднялся, кивнул Корфу, сунул под край тарелки несколько купюр и торопливо вышел вслед за Павленко, едва не забыв забрать в гардеробе шинель и фуражку.

На улице было морозно, но я почти не чувствовал холода. Луна уже взошла, и ее холодный свет заливал улицы, превращая снег в серебряное поле. Дома стояли молчаливые, темные, только кое–где в окнах мерцали свечи или керосиновые лампы. Воздух был чистым, и я дышал полной грудью, чувствуя, как напряжение, накопившееся за вечер, начинает отпускать.

Павленко шел медленно, опираясь на трость, и его лицо, которое только что было лицом сварливого богатея, постепенно разглаживалось, становилось другим — спокойным, привычным лицом давно знакомого «деда Игната».

Мы прошли квартал. Игнат Михайлович оглянулся — улица была пуста, только вдалеке маячил патруль.

— Я очень рад тебя видеть, Игорь! — негромко сказал он по–русски. — Рад, что ты оклемался после того ранения в сентябре у Лозовой. Когда тебя увозили в тыл, ты был белее снега. Я боялся, что не выкарабкаешься.

— Не отлита еще та пуля, которая меня убьет! — усмехнулся я. — И я тоже рад вас видеть, Игнат Михайлович! Выглядите отлично. Такой авантажный с этими усами и тростью… — я не удержался от улыбки.

— Ухоженные усы — это очень важный атрибут солидности и достатка! — негромко рассмеялся Павленко, поправив рукой своё «украшение». — А в этой роли солидность — главное.

— Корф перед вами прямо стелется, — заметил я. — Это хорошо или плохо?

— Хорошо и плохо одновременно, — ответил Павленко. — Хорошо, что он мне доверяет и готов помогать. Плохо, что он слишком внимателен. Такие люди, как Корф, не стелются просто так. Он что–то ищет. Может быть, выход на генералов. Может быть, что–то другое.

— Он опасен, — сказал я.

— Очень, — Павленко кивнул. — Ты давно понял это?

— После первого разговора с ним. Он, прикидываясь дружелюбным простачком, втирается в доверие. Но глаза… глаза у него холодные, как у удава.

— Вот именно, — Павленко понизил голос. — Берегись его. Он не просто так к тебе подсел сегодня. И меня за твой стол привел. Он тебя проверяет. Да и меня, наверное. Не знаю, что именно он ищет, но роет на «полный штык».

Мы прошли еще квартал. Павленко замедлил шаг, достал портсигар, закурил. Дым тянулся в морозном воздухе, смешиваясь с паром изо рта.

— Как вы добрались до Минска? — спросил Игнат. — Успешно?

— Более чем, — ответил я. — Прибыли четвертого числа. Без происшествий. Прошли проверку и легализовались. Я завел несколько полезных знакомств, в том числе среди служащих штаба группы армий.

— Молодцы! — Павленко кивнул, выпустил дым изо рта и добавил, понизив голос, — А я здесь с начала января. Тоже прошел все проверки, легализовался. «Легенду» мне очень хорошую подготовили. Арендовал особняк — бывшая собственность профессора–еврея, семью которого немцы увезли в Варшавское гетто. Дом хороший, с мебелью, с библиотекой. Но… сам понимаешь, как в нем жить, зная, что хозяева, скорее всего, уже замучены насмерть.

Он замолчал, и я понял, что сейчас услышу что–то важное.

— Я начал деловые переговоры с чиновниками оккупационной администрации, — продолжил Павленко. — Давал взятки, втирался в доверие. Познакомился с верхушкой штаба группы армий «Центр».

Я остановился, недоверчиво посмотрел на Павленко.

— С самими генералами?

— А ты думал, — Павленко усмехнулся. — Я же Манфред Ланге, предприниматель с большими деньгами и связями в рейхе. Ко мне приходят сами. Один генерал даже «вспомнил», что мы вместе служили в Первую мировую. Молодыми лейтенантами в одном полку. Я подумал: почему бы и нет? И тоже его «узнал». Он рад старому знакомому, я рад полезному знакомству.

— А Корф? — спросил я. — Что ему нужно от вас?

— Изначально это я к нему обратился, — ответил Павленко. — Есть тут один типчик, из прибалтийских немцев. Беспринципная сволочь. Тоже за концессию борется. И тоже втирается в доверие администрации, тоже взятки раздает. Вот мне знающие люди, из числа моих новых «друзей» и посоветовали — привлечь к устранению конкурента контрразведку. Связали меня с Корфом через «знакомых его знакомых». А эта эсэсовская тварь очень хитрой оказалась — через меня он хочет пробраться поближе к генералам, в тот круг, который сейчас для него закрыт. В «Паласе», например, Корф бывает редко — туда пускают только старших офицеров, от полковника и выше, а всех прочих — лишь по приглашению. Штурмбанфюрер СС — это аналог майора. К тому же армейцы недолюбливают членов СД. Поэтому для него двери туда открыты не всегда. — Павленко усмехнулся. — А я там свой человек.

Мы снова пошли вперед. Улица Кайзерштрассе была широкой, хорошо освещенной — здесь, в центре, немцы не экономили на электричестве. Фонари горели ровным желтым светом, и снег под ними казался золотистым.

— Есть у меня одна загадка, — сказал я. — Вчера я засек за собой слежку. Две пары «топтунов» в штатском, одна водила меня утром, вторая вечером. Провожали до самого дома.

Павленко нахмурился.

— Абвер?

— Там наш агент на высокой должности. Ему нет смысла за мной следить. Он знает, что я его сдам при первой же попытке предательства.

— СД?

— А какие у них могут быть подозрения? Я в городе четыре дня, веду себя идеально.

Павленко покачал головой.

— Тогда кто?

— Не знаю, — ответил я. — Но и это не все. От того же источника в Абвере поступила информация, что в Минске активно работают две радиостанции. Выходят в эфир почти каждую ночь. Абвер уже запросил пеленгаторы.

Павленко резко остановился, посмотрел на меня.

— А что говорят подпольщики? Ты ведь с ними связался?

— Подпольщики сказали, что у них всего одна радиостанция, — сказал я. — И выходит в эфир раз в неделю, не чаще.

— Значит, в городе есть кто–то еще, — задумчиво сказал Игнат. — А мы, кстати, уже пришли.

«Палас» располагался в бывшем Доме культуры комсостава — массивном здании, в стиле «сталинского ампира», с высокими колоннами под треугольным фронтоном и широкими ступенями громадной лестницы. Здание было ярко освещено — не только вход — окна горели на первом и втором этажах, и оттуда доносилась приглушенная музыка. У входа стояли два часовых в шинелях, и почему–то с автоматами на груди.

Павленко снова достал портсигар, не спеша закурил.

— Там сейчас собралась почти вся верхушка штаба фронта. Включая командующего — генерал–фельдмаршала Гюнтера фон Клюге. Ты готов к общению с ними? — спросил Павленко, выпуская дым в морозный воздух.

— Готов, — решительно ответил я, непроизвольно подумав, что было бы неплохо принести в «Палас» взрывчатку и одним махом обезглавить группу армий «Центр».

— Тогда запомни главное, — Павленко повернулся ко мне, и его голос стал жестким, командирским. — В этом гадюшнике ты — всего лишь лейтенант Вернер Шварц. Герой–фронтовик, которого я пригласил сыграть в покер. Вид у тебя сейчас, в новом мундире, подходящий, бравый, не то, что утром. Но всё равно — вперед не лезь, сам ни к кому не подходи. Ты — мое приложение.

— Я понял, — кивнул я.

— Но всё, что там увидишь, запоминай! — Павленко потушил сигарету, бросил ее в сугроб. — Кто с кем сидит, кто пьет, кто играет. Генералы, полковники, чиновники — все они там. И каждый из них — наша цель. Не сегодня, не завтра, но когда–нибудь каждый из них будет ликвидирован.

Я посмотрел на освещенные окна «Паласа», и где–то в глубине души почувствовал нарастающий азарт охотника.

— А теперь, — Павленко поправил усы, и его лицо снова стало маской Манфреда Ланге — брюзгливого, высокомерного, богатого, — идем. Не отставай, молодой человек. И постарайся не опозорить меня за карточным столом.

Он взял меня под локоть — жестом собственника, который ведет своего протеже, — и мы начали подниматься по широким ступеням к освещенным дверям «Паласа».