Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации! (Алексей Махров) читать бесплатно онлайн полную версию книги

Глава 2

4 февраля 1942 года

День

Самолет тряхнуло на какой–то «воздушной кочке», и мне на мгновение показалось, что желудок подпрыгнул до горла. В щелях бомбоотсека переделанного под перевозку парашютистов «СБ» свистел ветер, мороз забирался под комбинезон, несмотря на меховую подкладку. В темноте, нарушаемой только тусклым светом небольшой лампы, фигура Валуева казалась спящим медведем — он сидел абсолютно неподвижно, положив руки поверх висящего на груди рюкзака.

— Подходим, — крикнул штурман, просунув голову из кабины. — Пять минут. Ветер боковой, будьте аккуратнее.

Я кивнул, хотя в темноте он вряд ли увидел мой жест. Сердце стучало ровно, но внутреннее напряжение потихоньку возрастало. Напряжение охотника, который знает, что зверь где–то рядом, но еще не видит его.

Петр наклонился ко мне, тронул за плечо.

— Готов, пионер? — голос его звучал глухо из–за высокого мехового воротника комбинезона.

— Всегда готов! — ответил я, и добавил одними губами: — Как Гагарин и Титов.

Красный свет зажегся неожиданно. Очень медленно, как мне показалось, распахнулся бомболюк, и в него ворвался морозный воздух, смешанный с мелкой снежной крупой. Внизу, насколько можно было разглядеть в разрывах облаков, простиралось черно–белое полотно сплошного лесного массива.

— Поехали! — крикнул Петр и шагнул в пустоту.

Я немедленно прыгнул следом, чтобы нас не разнесло при приземлении. Отсчитал три секунды, увидел «вспыхнувший» купол парашюта Валуева и сам рванул кольцо. Последовал рывок ремней подвесной системы, удар воздушной струи, на миг перехватившей дыхание, и наступила тишина. Слушались лишь свист ветра и шелест купола над головой.

Земля неторопливо приближалась. Где–то вдалеке тускло светились огоньки — скорее всего, город Лида. Немцы не соблюдали светомаскировку в глубоком тылу, чувствовали себя хозяевами. Я потянул за стропы, корректируя спуск, целясь в светлое пятно поляны на фоне темного леса.

Приземление оказалось мягче, чем я ожидал. Я провалился в снег почти по пояс, ледяные крупинки набились за воротник, обожгли шею. Несколько секунд ушло на то, чтобы отдышаться, оглядеться. Справа, метрах в пятидесяти, возился Петр, собирая купол — прием одновременной высадки сработал, нас не разнесло на большое расстояние.

Через десять минут мы стояли на опушке, глубоко закопав парашюты в снег под корнями старой ели. До весны их тут точно никто не найдет.

— Ориентир — железная дорога, — Петр перевесил рюкзак на спину, переложил пистолет из–за пазухи в набедренный карман, подышал паром на замерзшие ладони. — Лида в той стороне. Километров восемь, не больше. Удачно попали.

Первый километр дался легко. Лес стоял тихий, только иногда с веток срывался снег, падая с мягким шорохом. Луна пряталась за тучами, и это было нам на руку. Но когда лес кончился и началось поле, стало тяжелее. Снег здесь был глубокий, по колено, а местами и выше. Валуев, несмотря на свою громадную фигуру, шел легко, почти не проваливаясь, прокладывая для меня путь, словно грейдер, ровно и мощно дыша.

— Не отставай, пионер, — бросил через плечо Петя, не оборачиваясь. — В молодости я по такой целине и по сто верст ходил.

— Блин, тоже мне, старик, — усмехнулся я, стараясь ступать «след в след». — Ты старше меня всего лет на шесть.

Петя притормозил, глянул на меня, хмыкнул, но больше ничего не сказал.

К окраине Лиды вышли, когда небо на востоке начало светлеть — серо–розовая полоса прорезала тьму. Город лежал перед нами в низине: купол католического костела, крыши домов, тонкие столбики дыма из печных труб. Утро начиналось. Самое время для двух выздоравливающих офицеров Вермахта прогуляться по улицам.

На самом краю поля стоял покосившийся сарай — дощатый, крытый почерневшей соломой. Петр толкнул дверь, та жалобно скрипнула. Внутри пахло прелым сеном и мышами.

— Заходим, переодеваемся, — быстро осмотревшись, скомандовал Петр.

Мы стянули комбинезоны, и сразу задрожали от холода. Я расстегнул рюкзак, достал аккуратно свернутую немецкую форму. Серо–зеленое сукно, жесткое от мороза, неприятно холодило пальцы. Лейтенантский мундир сел на меня, как влитой — портной на Лубянке сработал на отлично. Петр натянул форму унтер–офицера из чуть более грубой ткани, шинель, затянул ремень.

— Сапоги не жмут? — спросил он, внимательно оглядывая меня.

— Нормально, — я потопал ногами. Хромовые сапоги, сшитые по мерке, были на размер больше, чтобы можно было надеть толстые шерстяные носки — ведь большая часть времени, отведенного на выполнение задания, приходилась на зиму.

Суконные шапки–кепи мы надели, чуть сдвинув набекрень — так носили фронтовики. На шею — шарфы–токи, на руки — перчатки. «Парабеллумы», наше «штатное оружие, уложили в кобуру с левой стороны, как это было принято у фрицев. В карман брюк Петя спрятал 'Вальтер» ППК, а я проверенный «Браунинг Хай Пауэр» с магазином на тринадцать патронов.

Документы, «зольдбух» на имя лейтенанта Вернера Шварца, командира взвода третьей роты первого полка 227–й дивизии, и отпускное удостоверение, выписанное в госпитале Лиды, положил в нагрудный карман мундира, рядом со справкой о ранении.

— Вроде бы всё в порядке, — Валуев тщательно проверил мой внешний вид и остался довольным. Я тоже внимательно осмотрел напарника и лишних деталей, могущих выдать нас, не обнаружил.

— С богом, Петя!

— Мы же комсомольцы, у нас нет бога! — хмыкнув, медленно произнес Валуев.

— Похоже, дружище, что «русский бог» существует, иначе почему мы до сих пор живы? — улыбнулся я.

Мы закопали унты и комбинезоны в самом дальнем углу сарая и, осмотрев через щели в стенах окружающую местность, осторожно выбрались наружу. Холодный воздух обжег лицо и почти сразу забрался под тонкую шинель.

Дорога в Лиду вела через пустырь, заваленный обугленными досками и кучами битого кирпича. Потом потянулись дома — деревянные, с резными наличниками, но словно неживые. Во дворах чернели горки золы. Возле калиток висели аккуратные фанерные таблички с номерами и фамилиями новых хозяев, написанных готическим шрифтом. На столбах белели наклеенные объявления на немецком и русском: «За укрывательство евреев — расстрел», «За неподчинение приказам комендатуры — расстрел», «За нахождение на улице без пропуска после наступления комендантского часа — расстрел».

Город просыпался. Но люди попадались редко. Идущая навстречу женщина в ватнике и рваном платке, увидев нас, вжалась в стену, отвернулась, замерла, боясь дышать. Мальчишка лет десяти в огромных, явно отцовских, валенках, испуганно шмыгнул в первую попавшуюся калитку. Старик с палочкой перешел на другую сторону улицы, стараясь не поднимать на нас глаз.

— Как привидения, — тихо сказал Петр. — Ходят и боятся вздохнуть.

— Довели людей, суки фашистские, — ответил я так же тихо.

Мы вышли на более широкую улицу. Но и здесь особого «благоустройства» не наблюдалось — та же разруха и забвение. Снег, как мне показалось, не убирали с начала зимы, только протоптали узкие тропинки вдоль заборов. Сугробы высились чуть ли не метровые, грязные, с вмерзшими в них окурками, конским навозом, мусором. Мы свернули к госпиталю. Здание бывшей гимназии — трехэтажное, из красного кирпича, с высокими окнами — стояло на пригорке. Над входом болтался флаг с красным крестом на белом поле. У крыльца курили два немолодых солдатика в грязных белых халатах — видимо, санитары. Они лениво козырнули, увидев офицера.

— Где здесь канцелярия? — спросил я, имитируя саксонский выговор.

— Второй этаж, налево, герр лейтенант, — ответил санитар. — Только там нет никого. Время раннее, они раньше девяти утра на службу не приходят.

— Вот как, — я, сделав вид, что растерян, обернулся к Петру, но тот только пожал плечами. — Ладно, зайду попозже.

Санитары переглянулись.

— А чего вы хотели, герр лейтенант?

— Сослуживца ищу! Лейтенанта Фрица Брауна. Может видели — он невысокий блондин, ранение в голову?

— Вроде бы видели такого, — санитары снова переглянулись. — Но у нас тут множество народа лежало, всех не упомнишь. Вам в канцелярии точно скажут. Подойдите через пару часиков.

— Увы, камрады, нет у меня этих часиков, — вздохнул я. — Скоро поезд, еду на фронт.

— Так у нас тут все так. Лежат, лежат, а потом — раз, и на восток! — с извинительной интонацией сказал санитар.

Я грустно кивнул, делая вид, что разглядываю фасад, на самом деле запоминая детали: главный вход, два боковых, окна подвала зарешечены, пожарная лестница с торца, запущенный садик за покосившимся штакетником. Петр подошел ближе, и, вертя в пальцах портсигар, небрежно спросил со своим швабским акцентом:

— А столовая у вас где?

— Так в подвале, герр унтер. Там и кухня, и все дела, — охотно ответил санитар. — Раненых много, наверху свободных помещений для столовой нет.

— Сигареткой не угостите? — спросил Петя. — А то еще вчера вечером закончились. Теперь вот мучаюсь.

Санитар протянул пачку «Юно». Валуев взял одну сигарету, прикурил от протянутой спички, с видимым наслаждением затянулся.

— Спасибо, камрады, спасли, можно сказать!

— Пойдем, Беккер, а то на поезд опоздаем! — сказал я. — Удачи вам, камрады!

— Удачи на фронте, герр лейтенант! — санитары внезапно вытянулись по стойке «смирно» и щелкнули каблуками.

Мы пошли к вокзалу — местность и особенности здания госпиталя, в котором мы, якобы, пролежали около месяца, мы запомнили — на случай расспросов в контрразведке.

До вокзала нужно было пройти через базарную площадь. Я ожидал хоть какого–нибудь оживления, но площадь была практически безлюдна. Базарный день, видимо, не сегодня. Торговые ряды — деревянные прилавки под навесами — стояли пустыми. Только в углу, у покосившегося сарая, плюгавый мужичонка в рваном заячьем треухе торговал мерзлой картошкой и квашеной капустой из бочки. К нему выстроилась очередь из пяти женщин в платках, молчаливых, как на похоронах.

Но не они заставили меня замедлить шаг — посреди площади, на высоких деревянных помостах, стояли виселицы. Много — почти десяток. И на каждой висели тела.

Мы подошли ближе. Ноги стали ватными, но я заставил себя идти ровно.

На груди у казненных болтались таблички из фанеры. С крупной надписью черной краской: «Jude». Несколько мужчин. Две женщины. И девушка.

Мужчины — раздетые до исподнего, босые, с синими промерзшими ступнями. На голове одного из них напялен черный котелок, привязанный веревкой к подбородку. Этот странный «перформанс» явно сделан уже после смерти повешенного, похоже, что с целью издевательства — в таком виде несчастный напоминал еврея с антисемитского плаката.

Женщины — пожилые, с растрепанными седыми волосами. Им, наверное, за шестьдесят.

А девушка… Ей лет семнадцать. Не больше. Длинная черная коса, перекинутая через плечо, свисает почти до пояса. Лицо — белое, шея неестественно вывернута, глаза открыты, смотрят в небо, рот распахнут в последнем крике. Из одежды на худом тельце — только легкое голубое ситцевое платьице. Тонкие худые ножки перетянуты у лодыжек широким ремнем.

Рядом с виселицами стояли три полицая в черных шинелях с белыми повязками на рукавах. На плече у каждого небрежно болталась русская трехлинейка. Один — молодой, с рябым лицом, что–то рассказывал, размахивая руками. Двое других слушали и ржали — громко, на всю площадь, будто в цирке, а не на месте казни.

— … и, главное, легкая такая, падла, — голос рябого долетал до нас сквозь ветер. — Петля на шее никак не затягивается, и потому она дрыгается, как рыбка на крючке! Минут пять так болталась — живучая оказалась, падаль. Унтер Мерц над ней сжалился — на ногах повис всей своей тушей, только тогда эта сучка затихла.

Он вытянул шею, запрокинул голову, закатил глаза, высунул язык и начал мелко трястись, подергивая ногами, будто в конвульсиях — изобразил умирающую жертву.

— Вот так! — закончив «представление», с ухмылкой сказал полицай. — А мы стояли и корчились от смеха.

Его слушатели тоже зашлись от хохота. Один хлопал рябого по плечу, второй утирал слезы.

Я остановился. Внутри, в груди, поднялась такая волна ярости, что потемнело в глазах. Рука сама дернулась к карману, где лежал «Браунинг». Еще секунда — и я выхватил бы его. Три выстрела. Три трупа.

— Шварц, — голос Петра прозвучал жестко, как удар кнута. — Идем. На поезд опоздаем.

Он взял меня под локоть. Сильно, до боли, сжал руку и повел прочь от эшафота.

Я шел, четко отбивая промерзшими подошвами ритм, как на строевом плацу, глядя прямо перед собой. Но видел лишь девушку с черной косой и открытыми глазами, смотрящими в небо.

— Эй, герр офицер! — крикнул вслед рябой. — Гутен морген! Ха–ха–ха!

Я сжал зубы так, что скулы заболели.

— Не смей, — тихо, но очень отчетливо сказал Петр. — Не смей, Игорь. Ты понял?

— Понял, — выдавил я.

Ярость отступила, ее место в душе привычно заняла пустота. Я знал это чувство. Оно приходило всегда, когда смертей становилось слишком много — мозг отключал эмоции, чтобы не сойти с ума.

— Шушера подзаборная, тараканы, — тихо, почти беззвучно, сказал Петр, когда мы отошли шагов на двадцать. — На малине таких голыми руками давят.

Я покосился на него. Лицо Валуева напоминало каменную маску.

— Я давно хотел спросить тебя, Петя… — сказал я, когда мы отошли метров на двести. — У тебя изредка такие словечки проскакивают… Откуда ты их знаешь?

— Это уголовный слэнг, пионер. Так называемая «Феня», — усмехнулся Валуев. — Я же не с рождения в органах служил. В детстве был беспризорником, полстраны объехал. Потом в банду попал, на подхвате был, на шухере стоял. В четырнадцать лет меня поймали и определили в школу–интернат имени Достоевского. Там из меня нормального человека сделали. Кинокартину «Путевка в жизнь» смотрел? Вот почти как там. Ладно, это длинная история, потом как–нибудь расскажу. Вон уже вокзал показался.

Привокзальная площадь оказалась довольно оживленной. Несколько десятков немецких солдат и парочка офицеров, четверо гражданских с чемоданами, похожих на чиновников из администрации. Вход в вокзал — длинное желтое здание с колоннами — охраняли два рядовых в касках и гефрайтер с автоматом на боку.

— Документы, битте, — строго глянув на нас, произнес автоматчик. Мы предъявили «зольдбухи» и отпускные удостоверения. Гейфрайтер лениво глянул, козырнул и посторонился, пропуская внутрь.

Внутри вокзала было тепло. Пахло углем, табаком, эрзац–кофе из цикория и чем–то кислым — похоже, что тушеной капустой. Зал ожидания был полон. Немцы сидели на скамьях, читали газеты, курили. Местные жались в углах, на чемоданах и узлах.

Мы прошли к расписанию. Поезд из Германии в Минск должен был прибыть через сорок минут на второй путь. Мы прошли к кассам, снова предъявили удостоверения и получили посадочные талоны в вагон второго класса.

— Есть время, — сказал Петр, оглянувшись по сторонам. — Перекусим?

— Давай.

В буфете было накурено так, что можно было вешать не только топор, но и еще парочку столярных инструментов. Мы взяли два стакана эрзац–кофе и две булки с повидлом. Сели за столик у окна, откуда был виден перрон.

Петя молча жевал булку, запивал кофе, рассеянно глядел по сторонам. Я смотрел, как за окном грузят какие–то ящики в товарный состав. За соседний стол уселся немолодой мужчина в дорогом шерстяном костюме и длиннополом сером пальто. С собой он принес местный кофеек, но, попробовав, и скривившись от отвращения, пить не стал, а развернул газету и принялся усиленно делать вид, что читает. А сам косился на посетителей буфета.

— Что задумался, Шварц? — вдруг спросил по–немецки Валуев.

— Считаю, — ответил я. — Я считаю.

— Чего?

— Дни. Когда вернемся в фатерлянд.

Петя хмыкнул.

— Мы пришли в эту дикую страну, чтобы убить всех этих русских свиней и захапать их дома и пожитки. И пока не сделаем этого, я домой не вернусь! — пробурчал Петя.

К счастью, скоро пришел наш поезд, состав из разноцветных пассажирских вагонов, дополненный платформами с охраной перед паровозом и парой теплушек в хвосте. Мы зашли в вагон второго класса — с деревянными лавками, обитыми коричневым дерматином, и печкой–буржуйкой в углу. В вагоне было тепло и накурено.

Свободных мест оказалось немного — почти все лавки занимали военные и чиновники в штатском. Под потолком плавали густые сизые облака табачного дыма, сильно пахло потом и дешевым одеколоном. В конце вагона, у окна, я заметил двоих. Молодой фельдфебель с круглым румяным лицом и оберлейтенант постарше, худощавый, с аккуратными усиками. Они сидели напротив друг друга, и рядом с ними пустовало два места.

— Разрешите? — я подошел к ним и показал на свободные места.

Фельдфебель вскинул голову, увидел лейтенантские погоны, и лицо его расплылось в приветливой улыбке.

— О, конечно, герр лейтенант! Прошу вас, прошу! — Он даже привстал, будто собирался уступить мне место у окна, но сразу плюхнулся обратно. — Садитесь, пожалуйста. Здесь свободно, мы никого не ждем.

Оберлейтенант тоже кивнул, чуть более сдержанно, но с явным уважением во взгляде — понял, что мы фронтовики. Мы сели. Фельдфебель смотрел на нас с таким выражением, будто мы были как минимум кавалерами Рыцарского Железного креста.

— Генрих Хофмайер, — представился он, протягивая руку. — Фельдфебель, штаб группы армий «Центр». А это мой земляк, оберлейтенант Ганс Шпайдель. Мы из Дрездена, вместе служим.

— Лейтенант Вернер Шварц, — ответил я, пожимая руку. — Мой заместитель, унтер–офицер Клаус Беккер. Двести двадцать седьмая пехотная.

Хофмайер удивленно присвистнул:

— Двести двадцать седьмая? Это же ваша дивизия почти вся полегла под Ярцево… — Он запнулся, подбирая слова. — Наслышаны, герр лейтенант. Очень наслышаны. Говорят, вы там дрались до последнего.

Шпайдель тоже посмотрел с уважением.

— Тяжело там было? — спросил он тихо.

— Всяко бывало, — уклончиво ответил я. — А вы, я смотрю, из отпуска?

— Так точно, — Хофмайер просиял. — Побывали дома, в Дрездене. Только вчера сели на поезд. А вы?

— Мы прямиком из госпиталя, нас только утром выписали, — ответил я. — Почти месяц провалялись.

— И теперь в Минск? — Хофмайер смотрел с живым интересом. — Надолго?

— Две недели отпуска после ранения. А там — опять на фронт.

— О, две недели — хороший срок! — Хофмайер оживился еще больше. Он вдруг хлопнул себя по лбу: — Слушайте, герр лейтенант, а выпить хотите? У нас вот, — он полез в вещмешок и извлек бутылку, завернутую в газету, — настоящий грушевый шнапс, домашний! Матушка сама гнала, специально для меня. Составите компанию?

Он смотрел с такой надеждой, что отказаться было бы просто невежливо.

— С удовольствием, — ответил я.

Хофмайер просиял, как начищенный медный таз. Он быстро достал складные стаканчики, ловко разлил мутную жидкость. Запахло фруктами и сивухой.

— За встречу! — провозгласил он. — И за наших фронтовиков!

Мы выпили. Шнапс обжег горло, разлился теплом. Самогон оказался крепким, градусов под шестьдесят.

— А чего в Минск, а не в рейх? — спросил Шпайдель. — После госпиталя обычно домой отправляются.

— Так у нас близких родственников почти не осталось, — пожал я плечами. — У Клауса тетка в Штутгарте, но она его видеть не хочет. Старые счёты. А у меня только старшая сестра, замужняя, с кучей ребятишек. Вот мы с Клаусом и решили: поедем в Минск, отдохнем по–человечески. Говорят, там сейчас прилично: рестораны, казино…

— О, это вы правильно придумали! — Хофмайер аж подпрыгнул на месте. — Мы с Гансом как раз там служим. В Минске сейчас — как в Берлине, честное слово! Рестораны, кабаре, девушки… Правда, холодно. Но вам, фронтовикам, к холоду не привыкать, да?

— Ага, мы привычные, — усмехнулся Петр, — ко всему.

Шпайдель смотрел на нас внимательно, но без тени подозрения. Скорее, с профессиональным интересом человека, который привык наблюдать и анализировать. Но взгляд его был мягким, даже сочувственным.

— Вы давно на фронте? — спросил он.

— С июня, — ответил я. — С самого начала. В группе Гудериана до Смоленска дошли, потом до Ярцево…

— Ох, это чертово Ярцево, — Шпайдель покачал головой. — Мы в штабе читали сводки. Кошмар. Говорят, русские там новые танки применяли.

— Применяли, — кивнул я. — И не только танки. У меня дырка в боку, при непогоде ноет.

— Когда русские прорвали фронт, и мы очутились в окружении, наш полк почти неделю держал оборону у деревни Скачково. Пока все окруженные не вышли, побросав технику… — медленно произнес Валуев. — От нашей роты только три человека осталось — я, Шварц и Фриц Браун.

— Да, страшное дело, — вздохнул Шпайдель. — А мы тут в тылу… Бумажки перекладываем, и стрелочки на картах рисуем. Иногда стыдно становится.

— Бросьте, герр оберлейтенант, — я махнул рукой. — Без ваших бумажек мы бы вообще не знали, куда наступать.

Хофмайер, который тем временем разлил по второй, вдруг спросил с какой–то детской надеждой в глазах:

— А скажите, герр лейтенант, вы, на фронте, верите, что мы победим? А то в тылу всякое говорят. Про то, что русские не сдаются, что у них танки лучше, что зима…

Он смотрел на меня так, будто я был оракулом, который должен предсказать исход войны. Я ответил твердо:

— Верим. Конечно, верим. Мы же их бьем? Бьем. Мы до Москвы не дошли? Не дошли, но это временно. Весной начнется новое наступление, и тогда мы их дожмем.

— За фюрера и рейх! — гаркнул Хофмайер, поднимая стакан.

— И за победу! За нашу победу! — кивнул я.

Мы выпили.

Дальше разговор потек легко и непринужденно. Хофмайер рассказывал о Дрездене, о своей невесте, о том, как они с Гансом в детстве бегали на Эльбу купаться. Шпайдель говорил меньше, но когда вступал в разговор — по делу, без лишних слов.

— Если хотите, лейтенант, мы можем показать вам город, — в какой–то момент предложил Шпайдель. — Хофмайер у нас знаток всех злачных мест.

— О, да! — подхватил Хофмайер. — Герр лейтенант, давайте завтра встретимся? Мы вас в такое место отведем — пальчики оближете! Ресторан «Норд» при гостинице «Дойчес Хаус». Лучшее место в Минске! Кухня отличная, вино, музыка. И офицеры там собираются приличные. Познакомим вас с интересными людьми.

Я посмотрел на Петра. Тот с энтузиазмом кивнул.

— Отлично, — ответил я. — Мы готовы! Где встречаемся?

— Давайте прямо у входа в ресторан, он находится на Кайзерштрассе, дом три. Мы закажем столик на семь, — предложил Хофмайер.

— Завтра в семь? Идет, — кивнул я.

— Идет! — Хофмайер просиял. — Вот это я понимаю, начало замечательной дружбы!

Он снова потянулся к бутылке, но Шпайдель мягко остановил его:

— Генрих, не налегай. Нам еще в Минске являться перед начальством.

— Да ладно, Ганс, мы ж для знакомства! — Хофмайер обиженно надул губы, но бутылку убрал.

За окном начало темнеть. В вагоне зажглись тусклые лампы. Поезд мерно стучал колесами, укачивая. Петр сидел, полузакрыв глаза, но я знал — он не спит, слушает каждое слово, запоминает каждую интонацию. Хофмайер начал травить пошлые анекдоты, Шпайдель рассказал пару смешных историй из штабной жизни.

Я смотрел в темное окно, за которым изредка проплывали огоньки каких–то деревень, и думал о том, что первые контакты налажены. Хофмайер — простодушный, болтливый, идеальный источник информации. Шпайдель — поумнее, поосторожнее, но тоже, кажется, проникся к нам уважением.

Поезд нес нас в Минск. Впереди были рестораны, казино, штабы и — где–то в глубине города — Вондерер, Павленко, Хуршед и Кофманн.

— Подъезжаем, — вдруг сказал Шпайдель, выглядывая в окно. — Минут через десять будем.

Хофмайер встрепенулся, начал собирать вещи.

— Герр лейтенант, вы не забудете? Завтра, в семь, «Норд»! Мы будем ждать!

— Не забуду, — пообещал я.

Поезд замедлил ход. За окном поползли огни вокзала, перрон, фигуры в шинелях.

— Счастливо оставаться, лейтенант! — Хофмайер протянул руку. — До завтра!

— До завтра, Генрих.

Шпайдель кивнул на прощание, и они вышли.

Мы остались вдвоем. Петр потянулся, хрустнул суставами.

— Повезло нам, — сказал он тихо. — Этот Генрих — вообще душа нараспашку. Болтать будет — заслушаешься.

— А второй?