Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 12

Глава 12

8 февраля 1942 года

Утро

Из подвала «Варьете» я выполз в шесть утра. Небо над Минском было низким, свинцовым, набухшим снегом, который никак не решался упасть. Фонари уже погасли, но рассвет ещё не наступил — город висел в сером, безвременном мареве, когда ни ночь, ни день не могут взять верх. Чистый воздух, словно бальзам, наполнял лёгкие, вытесняя смрад борделя, и я сделал несколько глубоких вдохов, чувствуя, как остатки «чада кутежа» выветриваются из головы.

Рядом, пошатываясь, стоял Хофмайер. Фельдфебель успел слегка протрезветь, и даже самостоятельно застегнул мундир и нацепил фуражку на левое ухо, но глаза всё равно смотрели в разные стороны, а руки мелко дрожали. Вокруг нас собиралась толпа вывалившихся на улицу «гуляк» — человек двадцать, не меньше. Унтера, фельдфебели, пара лейтенантов, все в расстёгнутых шинелях, с помятыми физиономиями, кто–то поддерживал товарища под руку, кто–то, привалившись к стене, судорожно блевал.

Я сделал несколько шагов в сторону от входа, и увидел поблизости солдат с винтовками на плечах — сразу два парных патруля.

— А эти тут чего делают? — спросил я у Хофмайера, кивнув в сторону патрульных,.

Фельдфебель проследил за моим взглядом, сплюнул на снег, скривился.

— Эти уроды, — сказал он с нотками застарелой ненависти, — каждую ночь здесь дежурят. Ловят торопыг.

— Каких торопыг?

— А тех, кто пораньше уйти решил, — Хофмайер широко зевнул. — Комендантский час–то до шести. А эти… — он махнул рукой в сторону патрульных, — специально ночью сюда приходят. Ждут, пока кому–нибудь надоест развлекаться и он выскочит наружу. Тогда они его, хоп! — в комендатуру. Ходят слухи, что им сверху спускают план по отлову. Говорю же — уроды!

Я кивнул, внутренне усмехнувшись — вот тебе и солдатское братство.

— Ладно, Генрих, — я хлопнул фельдфебеля по плечу, — мне пора. Увидимся вечером.

— До встречи, — он кивнул, и вдруг его лицо расплылось в довольной улыбке. — Славно посидели ведь, правда? Не зря я тебя сюда притащил?

— Да, неплохое местечко! И девки тут веселые! — я подмигнул, развернулся и зашагал вверх по улице, не оглядываясь.

За спиной слышались пьяные голоса, хохот, кто–то затянул песню, но тут же оборвал — видимо, патрульные сделали замечание. До дома добрался минут за десять — он стоял на той же Юбилейной улице. Валуев, невзирая на ранний час, не спал, сидел на кухне, пил чай, читал какую–то немецкую газету. Увидев меня, поднял бровь.

— О, пионер вернулся, — сказал он спокойно, но я заметил, как его глаза скользнули по моему лицу, по мундиру, по сапогам — всё ли на месте, всё ли в порядке. — Где шлялся всю ночь?

— С блядями зависал, — я набросил шинель на вешалку, стянул сапоги, прошлёпал в комнату. — Всё, Петя, отбой. Дай поспать хотя бы пару часов.

— Пару часов? — он усмехнулся. — Спать, говорят, полезно до обеда. А потом — после.

— Некогда, — я рухнул на кровать, даже не раздеваясь. — В десять у меня встреча с Вондерером.

Валуев хотел спросить ещё что–то, но я уже закрыл глаза и через минуту провалился в тяжёлый, без сновидений сон.

Товарищ разбудил меня, аккуратно тронув за плечо, когда стрелки на стенных часах показывали девять. Я сел, с силой растер лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки свинцовой тяжести в голове. Два с небольшим часа сна — это, конечно, не полноценный отдых, но организм, приученный к постоянным стрессовым ситуациям, начал переключаться в активный режим.

— Чай будешь? — спросил Валуев.

— Давай, — вздохнул я.

Он принёс кружку, сел напротив, положил руки на стол. Я отхлебнул — чай был крепким и очень сладким — то, что нужно после бессонной ночи.

— Рассказывай, — сказал Петя. — Где был, что делал.

Я неторопливо допил, поставил кружку, посмотрел на него и покачал головой.

— Я завалил Мертенса.

Валуев не изменился в лице. Только бровь чуть приподнялась — и всё.

— Когда?

— Ночью. По дороге в кабаре. Он меня перехватил, начал угрожать, полез драться. Я его… успокоил. А потом пошел в бордель, чтобы обеспечить себе алиби.

— Где тело?

— В сугробе, во дворе дома неподалеку от «Варьете»'. Я его закидал снегом, до весны не найдут. Других вариантов избавиться от него не было, поверь.

Валуев кивнул, помолчал, обдумывая информацию.

— Документы взял?

— А как же.

Я вытащил бумаги, добытые из карманов Мертенса, бросил на стол. Валуев развернул их, пролистал. Солдатская книжка, удостоверение Абвера в твердой обложке, пропуск–«вездеход» из толстого картона, какие–то списки. Он взял пропуск, повертел в пальцах, прочитал содержимое.

— Вещь, — сказал Валуев. — Таким бы обзавестись. С ним можно ходить по городу в любое время, днём и ночью, и никто не остановит.

— Я сегодня Вондереру скажу, чтобы нам такие же сделал, — ответил я.

— Думаешь, сделает?

— А куда он денется.

Валуев усмехнулся, отложил пропуск.

— Ладно. Надеюсь, что на тебя убийство Мертенса не повесят. А теперь про другое расскажи. Ну, и как тебе бордель?

Я поморщился.

— Да так себе, Петя. Не очень.

— То есть? — он удивился. — Ты же всю ночь там проторчал. Неужели не оторвался по полной?

— Оторвался, — я скривился. — Но в целом — это просто тихий ужас. Девки страшные. Жирные. С небритыми подмышками и промежностями, потные. Фу, мерзость.

Валуев посмотрел на меня с каким–то странным выражением — то ли удивлённым, то ли подозрительным.

— А где это ты, пионер, таких девок видел, чтобы подмышки брили? — спросил он медленно.

Я понял, что ляпнул лишнего. В моём времени женщины брили всё, что только можно и нельзя. А здесь, в сорок втором, даже проститутки не заморачивались такой гигиеной.

— Слышал, что в Париже бабы за собой ухаживают — ноги бреют, подмышки, лобок, — сказал я, пожимая плечами.

Валуев хмыкнул, но спорить не стал.

— Ну–ну, — сказал он. — В Париже, значит. Ладно, тебе собираться пора.

Я поднялся и пошел в ванную. Титан стоял нерастопленным и я умылся ледяной водой. Потом привёл в порядок мундир, проверил оружие.

— Будь осторожен, пионер! — сказал на прощание Петя.

Зал кафе «Линденалле» в этот час был заполнен наполовину. Внутри было тепло, пахло кофе и свежей выпечкой. Майор Вондерер сидел за дальним столиком в углу, лицом к залу. Перед ним стояла чашка кофе и пепельница, уже заполненная окурками. Он выглядел усталым — под глазами залегли тени, мундир сидел мешковато, словно он похудел за последние дни.

Я подошёл и сел напротив, не спрашивая разрешения. Вондерер поднял глаза, и в них привычно мелькнули искорки ненависти.

— Принес то, что я велел, Вольфганг? — сказал я без всяких приветствий. — Я давал тебе два дня.

Вондерер оглянулся по сторонам — никого рядом, официанты далеко, за соседним столиком пусто. Он сунул руку под стол и передал мне несколько сложенных вчетверо листков, исписанных мелким, убористым почерком. Я взял, не глядя, сунул во внутренний карман.

— Там список контрразведывательных мероприятий, проводимых моим отделом, — пояснил Вондерер, закуривая новую сигарету.

— Скажи мне в двух словах: чем вы в принципе занимаетесь в Минске? — спросил я.

Вондерер несколько раз затянулся, прежде чем ответить.

— Мой отдел работает над обнаружением подпольной сети в городе. Ситуация сложная. Регулярный выход в эфир, практически каждую ночь, сразу двух радиостанций, каждая со своим радистом — это видно по «почерку», и со своим шифром, показывает, что в городе обосновались профессиональные советские агенты. Не любители.

Я кивнул, делая вид, что внимательно слушаю, а сам лихорадочно прокручивал в голове его слова. Две радиостанции. Два профессиональных радиста. Этого не может быть. Ткаченко, когда инструктировал меня перед выброской, говорил о подпольщиках, которые уже действуют в Минске — они именно любители, местные жители, без специальной подготовки. Настоящих разведчиков среди них нет.

Значит, в Минске появились какие–то посторонние. Те, о ком я ничего не знаю. Надо будет спросить у «Пастора»…

— И что вы предпринимаете для их обнаружения? — уточнил я.

— Запросили в Берлине пеленгаторы. Трясем осведомителей. Если повезёт, через неделю–две зацепим кончик и раскрутим.

— Если повезёт, — я усмехнулся. — Хороший план.

Вондерер обиженно поджал губы, но ничего не сказал. Я подозвал официанта и заказал кофе. И тут в кафе вошёл Корф. Он был в длинном кожаном пальто с меховым воротником, фуражке с высокой тульей. Эсэсовец оглядел зал, увидел Вондерера и меня, и его лицо расплылось в приветливой, почти дружеской улыбке. Он махнул нам рукой — небрежно, как давним приятелям — и направился к своему любимому столику в углу у входа.

Вондерер побледнел. Я видел, как его пальцы, лежащие на столе, начали мелко дрожать.

— Господи, — прошептал он, — он нас увидел. Вместе…

— Успокойся, Вольфганг! — я жестко оборвал его. — По нашей легенде, мы встречались в Смоленске. Почему бы двум старым знакомым не посидеть вместе за чашкой кофе? Было бы странно, если бы мы делали вид, что не знаем друг друга.

Вондерер судорожно сглотнул, кивнул. Дрожь в пальцах не прошла, но он хотя бы перестал выглядеть так, будто готов провалиться сквозь землю.

— Ты прав, — выдавил он, закуривая очередную сигарету. — Я переволновался…

Официант принес мой заказ, я взял чашку и начал пить мелкими глотками, исподволь наблюдая за Корфом. Тот снял пальто и фуражку, сел за свой столик, заказал кофе и что–то из выпечки. Вёл себя совершенно спокойно, ни разу не посмотрев в нашу сторону.

— Скажи, Игорь, а ты не видел Мертенса? — вдруг спросил Вондерер. — Вчера или сегодня?

— Я? — я сделал удивлённое лицо. — Нет. А что?

— Он не явился утром на службу, — Вондерер понизил голос до шёпота. — Я послал к нему на квартиру сотрудника. Мертенса там нет. И со вчерашнего дня его никто не видел.

Я покачал головой, изображая равнодушие.

— Может, запил где–нибудь. Или с бабой завис.

— Мертенс? — Вондерер усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Он же спортсмен — никогда не пил. И бабы ему были неинтересны. Он… он был одержим работой.

— Ну, значит, одержимость его и сгубила, — я пожал плечами. — Я тебе уже говорил, Вольфганг, что нужно жёстче воспитывать персонал. А то распустил их, вот они и… пропадают.

Вондерер ничего не ответил, только тяжело вздохнул. Я решил, что момент подходящий.

— Кстати, мне нужен пропуск–«вездеход», — небрежно сказал я. — На меня и на моего… коллегу.

Вондерер поднял голову, посмотрел удивлённо.

— Пропуск? Но это же документ ответственного учёта. Их выдают только…

— Я знаю, что это за документ, — перебил я. — И я знаю, что ты можешь его сделать.

Вондерер помолчал, потом медленно кивнул.

— Я… я проведу вас по базе моего отдела, как внештатных сотрудников. Это даст вам право на получение пропусков. Но это займёт время.

— Завтра, — сказал я. — В это же время, здесь. На меня и моего сослуживца унтер–офицера Клауса Беккера.

— Хорошо, сделаю, — Вондерер вздохнул, соглашаясь.

В этот момент дверь кафе снова открылась, и я машинально повернул голову. Вошёл мужчина — высокий, худощавый, в дорогом пальто и меховой шапке, с тростью в руке. Ему было лет шестьдесят, но держался он прямо, по–военному. Это был Игнат Павленко.

Он оглядел зал, увидел Корфа, и на его лице появилась спокойная, уверенная улыбка. Игнат направился к столику эсэсовца, поздоровался с ним за руку, и сел напротив. Они начали о чём–то разговаривать, негромко, склонившись друг к другу.

Я смотрел на них, стараясь, чтобы лицо моё оставалось равнодушным. Оказывается Павленко зря времени не терял.

— Кто это? — лениво спросил я, кивая в сторону их столика.

Вондерер проследил за моим взглядом.

— А, этот… Манфред Ланге. Богатый немецкий предприниматель. Приехал из Кёнигсберга в начале января.

— Вы же с Функом наверняка его проверяли? — я искоса смотрел на Павленко, который что–то рассказывал Корфу, жестикулируя руками. Вероятно, это был анекдот — эсэсовец рассмеялся.

— Бывший военный, майор в отставке, ветеран Рейхсвера, — Вондерер пожал плечами. — Цель приезда в Минск — получить концессию на добычу калийной соли. Довольно влиятельная фигура — имеет связи в высших кругах. Арендовал для проживания небольшой особняк в особо охраняемом районе, где живут генералы и чиновники гражданской администрации.

— И что он делает рядом с Корфом?

Вондерер усмехнулся — на этот раз спокойно, даже с оттенком цинизма.

— У Ланге множество знакомых среди верхушки местного «общества». Корф — не самый главный из них. Так, один из многих.

Я кивнул, откинулся на спинку стула. Выходило, что Абвер проверил Павленко и ничего не нашёл. Значит, на Лубянке создали очень хорошую легенду.

— Ладно, хер с ним, — сказал я, делая вид, что утратил интерес к Ланге. — Расскажи мне о подготовке планов весенней кампании.

Вондерер снова пожал плечами.

— Мне эти планы никто не сообщает, Игорь. Я получаю только общие сведения, чтобы обеспечить защиту от советских разведчиков. Мне сказали, что больших наступательных операций на центральном участке, после потерь зимнего наступления, не будет. Командование приказало мне сосредоточиться на зачистке тылового района от советских диверсантов.

Я кивнул, делая вид, что удовлетворён ответом. Аналогичные сведения мне вчера передал Хофмайер. И раз эта информация подтвердилась из другого источника, то она похожа на правду. Но меня насторожило, что всё это я узнал слишком легко — без усилий, без риска, без потерь. Это сильно попахивало дезинформацией, которую распространяют для широкой аудитории.

Но вслух я этого, конечно, не сказал.

— Хорошо, — я допил кофе, поставил чашку. — Мне пора. Завтра жду от тебя пропуск. Здесь, в это же время.

Вондерер кивнул, не поднимая глаз. Я поднялся, поправил шинель и направился к выходу, чувствуя на себе взгляд Корфа. Он смотрел на меня из своего угла, и на его лице играла какая–то хитрая улыбка. Павленко сидел к двери спиной и меня не видел.

Я уже взялся за ручку двери, когда голос Корфа остановил меня:

— Герр лейтенант! Одну минуту!

Эсэсовец махал мне рукой, приглашая подойти. Павленко обернулся, посмотрел на меня равнодушным, спокойным взглядом — как смотрят на незнакомца, который помешал разговору. Я скрыл раздражение, вернулся к их столику.

— Вы хотели меня видеть, герр штурмбанфюрер? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал вежливо, но без подобострастия.

— Да просто поздороваться хотел, — Корф приветливо улыбнулся. — Как здоровье?

— Спасибо, не жалуюсь, — ответил я.

Корф кивнул, потом повернулся к Павленко, который сидел, откинувшись на спинку стула и рассматривая меня без всякого интереса.

— Позвольте представить, герр Ланге. Это лейтенант Вернер Шварц. Очень перспективный молодой человек.

Павленко чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Корф продолжил, и в его голосе появилась скабрезная нотка:

— Мне по секрету донесли, — он понизил голос, изображая заговорщицкую интригу, — что этой ночью наш юный друг совершил эпический подвиг!

Павленко равнодушно посмотрел на меня, потом на Корфа.

— И что же это за подвиг? — спросил он лениво.

Корф выдержал паузу, наслаждаясь моментом, и с торжественностью фокусника, вынимающего кролика из шляпы, объявил:

— Шварц ночью завалил в койку саму Лотту! И драл её всю ночь!

Павленко оживился — чуть–чуть, самую малость. Он повернулся ко мне, и в его глазах появилось что–то вроде любопытства.

— Это та певичка из солдатского борделя, которая вроде как никому не даёт? — уточнил он.

— Она самая, — Корф ухмыльнулся.

Павленко коротко хохотнул и посмотрел на меня с каким–то пренебрежением. Как смотрят на лысую обезьяну, которая выучилась кататься на велосипеде: забавно, но всерьёз воспринимать нельзя.

— Тоже мне, неприступная крепость, — сказал он скептически. — Тупая тощая шлюха с огромным самомнением.

Я изобразил на лице обиду. Настоящую, искреннюю обиду молодого человека, чей подвиг не оценили по достоинству.

— Если вы уже прекратили шутить, герр Корф, — сказал я, выделяя голосом слово «шутить», — то мне пора идти. Дела.

— Какой же вы занятой молодой человек, — Корф развёл руками. — Идите, идите.

Я развернулся, сделал два шага к двери, уже взялся за ручку, когда голос Корфа догнал меня:

— Ах да, Вернер!

Я остановился, не оборачиваясь.

— Вам не стоит посещать это грязное заведение для нижних чинов, — сказал он. — Есть гораздо более чистое и приятное место. С проверенными девушками, имеющими медицинские справки. Я вас, Вернер, как–нибудь туда отведу.

Я дёрнул ручку, вышел на улицу, с силой хлопнув дверью — так, чтобы Корф видел, что я зол.

Но на самом деле я не был зол. Я был страшно доволен.

Во–первых: алиби после убийства Мертенса «официально» подтвердилось — Корф откровенно дал понять, что знает о моем посещении борделя. Во–вторых: он сам познакомил меня с Игнатом Павленко — теперь ни у кого не возникнет вопроса «что общего у пехотного лейтенанта и богатого предпринимателя?» В–третьих, эсэсовец, похоже, решил записать меня в свой «ближний круг». Приглашение в элитный бордель — это не просто развлечение, это знак доверия. Или проверка. Или и то, и другое одновременно.

Я стоял на тротуаре, глядя на серое, низкое небо, и пытался разобраться в своих ощущениях. С одной стороны — прогресс. С другой стороны — всё это происходит слишком легко, слишком быстро, слишком гладко. В голове было пусто и шумно одновременно. Два часа сна давали о себе знать — мысли путались. Нужно было вернуться домой, поспать еще пару–тройку часиков, а потом сесть за изучение бумаг Вондерера.

Я поднял воротник, и зашагал в сторону Юбилейной.