Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 11

Глава 11

7 февраля 1942 года

Ночь

До кабаре «Варьете» мы не дошли какие–то пятьдесят метров. Из темноты подворотни ближайшего дома выскользнула фигура в немецкой военной форме. Под тусклым светом далекого фонаря мелькнула вытянутая, как у добермана, рожа — фельдфебель Эрик Мертенс подошел к нам быстрым шагом. При этом снег под его ногами даже не скрипнул. Я почувствовал, как внутри все сжалось в тугой холодный узел. Адреналин хлынул в кровь, мгновенно разгоняя остатки пивного тумана.

— Пшел отсюда! — резким приказным тоном рявкнул Мертенс Генриху и мотнул головой в сторону борделя.

Хофмайер метнулся к цели нашего ночного похода, даже не обернувшись на меня. Хорошего я себе «камрада» приобрел, храброго…

— Отойдем в сторонку, поговорить надо! — обратился ко мне Мертенс, плавным движением руки указав на подворотню, в которой подстерегал нас.

Я спокойно шагнул в черный провал, готовый к любому развитию событий. Похоже, что цепной пёс Вондерера все–таки сорвался с поводка и сейчас попробует укусить. Подворотня оказалась длинным тоннелем сквозь всё здание — с улицы во двор. Первоначально мне показалось, что здесь царит непроглядная темень, но через десяток секунд глаза адаптировались к слабому свету, попадавшему сюда от слабенького фонаря, горящего над козырьком входной двери небольшого одноэтажного флигеля, стоящего в глубине двора. Пол под ногами оказался покрыт утоптанным снегом, превратившимся в скользкую наледь.

Я остановился примерно посередине, развернулся. Мертенс замер в трех шагах, его фигура почти сливалась с темнотой. Только бледное пятно лица да поблескивающие глаза выдавали его присутствие. Он смотрел на меня напряженно, как изготовившийся к прыжку хищник.

— Ну, русская свинья, — негромко произнес Мертенс. — Ты сам признаешься или снова придется тебя пытать?

Я промолчал, дожидаясь продолжения его тупого «наезда», одновременно готовясь к рукопашной и «сканируя» пространство вокруг: потолок низкий, всего на ладонь выше макушки, расстояние между стенами с облезлой штукатуркой — около двух метров, на полу — лед. Приемлемо…

— Думаешь, я поверил сказке, что ты стал нашим агентом? — злобно прошипел Мертенс, и его тонкие губы растянулись в улыбке, обнажив мелкие острые зубы. — Майор Вондерер, конечно, человек умный, но он совершил ошибку. Он поверил, что тебя можно перевербовать. Но я–то знаю правду.

Он сделал полшага вперед, и я почувствовал исходящий от него слабый запах мяты, словно фельдфебель жевал ментоловую жвачку.

— Я видел тебя в Смоленске, — сказал он, и его голос стал тихим, почти ласковым. — Я помню твои глаза, когда майор убил твою мать. В них была дикая ненависть. Такая не проходит. Ее нельзя вылечить, нельзя развеять уговорами или деньгами. Ты ненавидишь нас всем своим существом. И ты наверняка продолжаешь работать на Москву.

Я продолжал молча слушать его инсинуации, даже не изменившись в лице, и это взбесило обычно невозмутимого фельдфебеля еще больше.

— Майор Вондерер, похоже, закрывает на это глаза, — продолжал Мертенс. — У него есть какие–то свои причины. Но я честный солдат, и докажу, что ты двойной агент.

Он снова сделал шаг вперед, приблизившись почти вплотную. Я чувствовал его пахнущее мятой дыхание, чувствовал исходящую от него волну горячей злобы.

— Ты сам признаешься в своем предательстве, грязная русская свинья в немецком мундире! — прошептал он. — Или я сломаю тебя, как деревянную игрушку.

Я внимательно выслушал весь этот горячечный бред и нагло усмехнулся ему в лицо. Похоже, что кроме интуитивных домыслов, каких–либо доказательств моей работы на русскую разведку у Мертенса не было. Он отчаянно блефовал, ожидая, что я начну оправдываться, юлить, уверять, что он ошибается.

— Слушай внимательно, пёс шелудивый, — достаточно громко, с отчетливой глумливой интонацией, произнес я. — Сгинь с глаз моих, не хочу больше видеть твою мерзкую рожу! Вондерер говорил мне, что ты послушная собачка, но, видно, ошибся. Хозяин сказал тебе «сидеть», а ты продолжаешь задирать лапу и гадить. Завтра утром я расскажу майору о твоем самовольстве и он законопатит тебя на фронт, прямо под гусеницы русских танков. А теперь: брысь под лавку, мразь!

Лицо Мертенса дернулось. Он не ожидал такого откровенного хамства. И тогда он ударил. Быстро, без замаха, профессионально — кулаком в печень. Таким ударом он вырубил меня в Смоленске. Но тогда я был привязан к стулу, а сейчас свободен и готов к схватке.

Я не стал уклоняться назад — там была стена. Я сместил корпус вправо, одновременно поднимая левую руку, блокируя удар предплечьем. Кулак Мертенса скользнул по шинели, не причинив вреда. Одновременно я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и ударил — в голову, чуть ниже уха, где сонная артерия подходит близко к поверхности.

Мертенс отшатнулся в последнее мгновение — мой удар прошел по касательной, только обжег кожу. Его глаза расширились. Теперь в них не было спокойной уверенности хищника. Он понял, что я могу убить его всего одним ударом и впервые почувствовал страх.

— Ах ты, сволочь! — выдохнул он, вставая в стойку. — Ну, что же — давай поиграем, щенок!

Мертенс действительно когда–то был боксером, настоящим, профессиональным. Его стойка была классической — левая нога вперед, руки у лица, локти прижаты к корпусу. Он двигался легко, почти танцуя, но здесь, на скользком льду, его привычная манера давала сбой. Ноги, привыкшие к ровному твердому и сухому покрытию ринга, то и дело начинали скользить, и ему приходилось тратить лишние усилия, чтобы удерживать равновесие. А кирпичные стены вокруг не давали быстро разрывать дистанцию.

Меня же, напротив, учили драться в тесных пространствах, вроде лестничной площадки, купе поезда, да и той же подворотни, на любой поверхности — на мокрой глине, на обледенелых камнях, в грязи.

Мертенс сделал выпад левой — быстрый, хлесткий джеб. Я ушел нырком, пропуская кулак над головой. Фельдфебель тут же добавил правой — в корпус. Я блокировал предплечьем, принимая удар на кость. Было больно, даже сквозь одежду, но терпимо. «Доберман», наверное, по праву считался чемпионом — он бил сильно, точно, резко, но его удары были спортивными — рассчитанными на то, чтобы оглушить, вырубить соперника.

А меня учили убивать противника, быстро, без лишних телодвижений, с минимальными затратами сил.

Мертенс наседал, используя свою скорость. Он «работал» сериями — двойки, тройки, меняя уровни. Джеб в голову, правый прямой в корпус, левый хук в висок. Я уклонялся, блокировал, уходил, дожидаясь подходящего момента. И он наступил секунд через десять — в очередной раз попытавшись пробить мне в печень, «Доберман», поскользнувшись, слегка потерял равновесие и не сразу отдернул ударную руку.

Этой доли секунды мне хватило. Я взял его запястье в «замок» и резко дернул на себя и вниз, одновременно разворачивая корпус. Хруст кости прозвучал в тишине подворотни, как выстрел. Мертенс взвыл — коротко, сдавленно, по–звериному. Я сломал ему предплечье, и рука сразу повисла плетью.

Но фельдфебель, моментально преодолев болевой шок, попытался достать меня правой, однако я легко отскочил назад, и сказал с самой мерзкой улыбкой, на которую только был способен:

— Что, псина, бо–бо лапке?

Мертенс замер, прижимая сломанную руку к груди. Его лицо в полумраке казалось белым пятном, на котором черными дырами выделялись глаза. Я ждал, что он сдастся. Что боль согнет его волю.

Но я ошибся. Начался «второй раунд».

Мертенс выдохнул — длинно, шумно, как паровоз, — и снова двинулся на меня. Левую руку он прижимал к корпусу, но правая была по–прежнему оставалась боеспособной. Фельдфебель был зол, как черт, и эта злость придавала ему сил. Теперь он бил реже, но в каждый удар вкладывал всю свою ненависть. Он стал похож на загнанного в ловушку зверя, который огрызается до последнего. Правый прямой, правый боковой, правый снизу. Он пытался достать меня, пробить мою защиту, и ему это почти удалось — я не ожидал от него такой прыти — получил акцентированный удар снизу в челюсть, едва успев отдернуть голову в последний момент. Но перед глазами все–таки вспыхнули белые звездочки. «Второй раунд» «Доберман» выиграл «по очкам».

Я отступил к стене, разрывая дистанцию, чтобы отдышаться и оценить обстановку. С момента начала драки прошло, наверное, секунд пятнадцать–двадцать. Мертенс полностью утратил преимущество в отработанной боксерской технике — со сломанной рукой он уже не мог двигаться так же быстро, как раньше. К тому же при каждом ударе он терял равновесие.

Мне нужно было только немного успокоиться и поймать его при очередной атаке. Случай представился почти сразу — Мертенс сделал ложный замах правой, целя в голову, и тут же ударил ногой в корпус, решив, видимо, удивить меня. Но этот удар не стал для меня неожиданностью, я ушел в сторону, пропуская удар, и одновременно подсек его опорную ногу.

Падал Мертенс красиво, технично, стараясь сгруппироваться, выставить здоровую руку для амортизации, но лед снова сыграл на моей стороне — рука скользнула, и фельдфебель грохнулся навзничь со всей дури, приложившись об пол не только спиной, но и затылком.

Я мгновенно прыгнул на него сверху, целясь коленом в грудь. Раздался треск сломанных ребер, воздух с хрипом вырвался из его легких. Мертенс слабо махнул правой, пытаясь стряхнуть меня, но я перехватил его руку, выкручивая ее в локте. Новый треск — и вторая рука «Добермана» выгнулась под неестественным углом. Он закричал — громко, пронзительно, и этот крик эхом заметался между стен подворотни.

Чтобы заткнуть эту «сирену», я врезал ему ребром ладони по горлу, в точности по «науке» Гурама Петровича, вложив в удар всю ненависть, которая накопилась во мне с первых часов прибытия на оккупированную территорию. Мертенс захрипел, его глаза в полумраке широко распахнулись. Тело поганого фашиста выгнулось дугой, дернулось раз, другой, и замерло. Только ноги еще несколько секунд мелко вздрагивали, выбивая дробь по льду.

Я поднялся и встал, опираясь на стену, тяжело дыша. Сердце колотилось где–то в горле, грозя вырваться наружу. Во рту был вкус крови — то ли своей, то ли чужой. Руки дрожали мелкой противной дрожью от прилива огромной дозы адреналина.

Я посмотрел на распростертое тело Мертенса и впервые после десантирования почувствовал внутри знакомое тепло — удовлетворение от убийства еще одной мерзкой гадины. Целых три дня прошло «впустую», мне приходилось сдерживаться, изображать «своего парня», улыбаться этим упырям, и вот наконец–то удалось сломать хотя бы одному из них кадык!

Я поднял голову и огляделся. Подворотня по–прежнему была пуста, освещаемая лишь слабым фонариком с флигеля во дворе. Никто, к их счастью, не стал свидетелем нашей схватки. Сколько прошло времени с появления фельдфебеля? Минут пять от силы. Значит, если быстро спрятать тело, и добежать до борделя, у меня получится обеспечить себя алиби.

Первым делом я подобрал с пола и отряхнул от налипшего снега свою фуражку, улетевшую в сторону после первого удара. Было бы обидно потерять столь ценное недавнее приобретение. Напялив головной убор, я подошел к трупу врага. Мертенс лежал, широко раскинув руки, его голова была неестественно запрокинута, глаза открыты и смотрели в низкий потолок.

Я обыскал его карманы. Документы — стандартная немецкая солдатская книжка, удостоверение личности сотрудника Абвера в твердом переплете, карточка из толстого картона — пропуск–«вездеход», какие–то бумаги, сложенные вчетверо. Кошелек с деньгами, навскидку около двух сотен рейхсмарок. Берем, пригодится. Обыскав труп, я выпрямился и огляделся еще раз, более внимательно и, так сказать, «предметно» — с вопросом «куда засунуть тело?»

Тащить на улицу — бессмысленно — там, хоть и редкие фонари, но неподалеку вход в бордель, куда прямо сейчас стекаются со всех окрестных кабаков «голодные» самцы. Значит, во двор!

Я схватил мертвого фельдфебеля за воротник шинели и поволок во двор. И едва успел выбраться из подворотни и завернуть за угол, как по уличному тротуару мимо входа прошла небольшая компания гогочущих фрицев.

Двор оказался завален высокими, чуть ли не по грудь сугробами. В которых были пробиты всего две канавы–тропинки — к тому самому флигелю, на крыльце которого горел слабенький фонарь и к дровяному сараю у забора. Интересно, в этом флигеле кто–то живет? Наверное — иначе зачем повесили фонарик на козырьке и расчистили дорожку. Могли ли здешние обитатели слышать последний крик Мертенса? Сомнительно. Да и вряд ли кто–то высунется ночью, чтобы проверить что происходит — через пять минут начнется комендантский час.

Я подошел к дверям флигеля, прислушался. Тишина. Ни звука. Затем посмотрел на окна многоэтажного дома. Ни одна занавеска ни колыхнулась, никто не зажег свет. Все спят. Или делают вид, что спят.

Я быстро выкопал в самом большом сугробе, образовавшемся в дальнем углу двора, неглубокую яму и запихнул туда труп Мертенса. Закидал его снегом, выровнял, отошел на пару шагов, осмотрел импровизированную могилу. Вроде бы всё ровно. Ну, почти…

Я поднял голову, посмотрел на небо. Низкие тучи, ни звезд, ни луны. Снегопад прекратился, но ветер усилился, поднимая снежную крупу, заметая следы. К утру тут будет ровная белая нетронутая поверхность. И поганого фашиста найдут только месяца через полтора. Риск, конечно, оставался — вдруг кто–нибудь особо наблюдательный заметит неладное. Но другого выхода нет.

Я глубоко вздохнул, выровнял на голове фуражку, поправил ремень с кобурой, стряхнул снег с рукава шинели, и двинулся к выходу из подворотни. На улице было пустынно. Из дверей «Варьете» доносилась приглушенная музыка — видимо, началось представление на сцене. Не стоит опаздывать и пропускать культурную программу — я ускорил шаги.

Едва я толкнул дверь кабаре, как в лицо мне ударил «чад кутежа» — теплый, спертый воздух, пропитанный запахами перегара, табачного дыма, пота, дешевых духов. От этого могучего «амбрэ» мозг сразу переключился в другой режим.

У входа стояли две девушки–хостес, блондинка и рыжая, в немецких национальных платьях с ярко накрашенными кукольными личиками. Однако усталые глаза и едва заметные под слоем «штукатурки» морщинки выдавали в них сильно побитых жизнью дам предбальзаковского возраста. Как написал классик: «молодая была немолода».

— Добрый вечер! Здесь можно отдохнуть одинокому путнику? — весело сказал я, стараясь, чтобы голос звучал с легкой ленцой.

Матроны окинули меня быстрым взглядом — юное безусое лицо и офицерские погоны — и расплылись в профессиональных улыбках, чуть более живых, чем на плакате, рекламирующем зубную пасту.

— Вы у нас первый раз, господин лейтенант? — с легким прибалтийским акцентом спросила по–немецки рыжая. — Вам понравиться отдыхать здесь! У нас самые красивые девочки в городе. Прошу вас, проходите! Шинель можете оставить в гардеробе.

Я кивнул, снял фуражку, ремень и шинель, отдал сонной старухе в гардеробной каморке, нацепил ремень поверх мундира и шагнул в зал.

Низкое подвальное помещение с кирпичными сводами было набито битком — в нём «гудело» около шестидесяти «гостей», не меньше. Тесные компании сгрудились у крохотных столиков, украшенных лампами под красными абажурами. И повсюду между ними, как цветы на куче навоза, мелькали девушки с голыми руками и плечами, в ярких шелковых «комбинашках» с короткими подолами и глубокими вырезами. Они ходили между столиками, садились на колени к мужчинам, обнимали их за плечи, шептали что–то на ухо, громко смеялись.

На сцене уже началось представление — две танцовщицы в смешных панталончиках с кружевными оборочками и перьями на голове извивались вокруг стула с высокой спинкой под заунывную музыку пианино и саксофона, то присаживались на него, широко раздвигая ноги, то вставая и прогибаясь, но никто на них не смотрел. Потому что почти на каждом клиенте висели доступные девки. На мой вкус все они страдали излишним весом — им бы скинуть килограмм по двадцать. Но даже липосакция не могла исправить коротких ног, квадратных жоп и гигантских отвисших сисек — стандарт красоты середины двадцатого века.

Я прошел к бару, лавируя между столиками. На меня оглядывались. Девушки провожали взглядами — я видел это краем глаза. Молодой, высокий, в офицерском мундире. Здесь, среди пьяных унтеров с красными рожами и круглыми животами, я выглядел непривычно и презентабельно.

— Герр лейтенант? — ко мне подплыла толстая барменша в розовом платьице с глубочайшим декольте, украшенном дурацкими цветочками, от которых у меня начало рябить в глазах. — Что будете заказывать?

— Светлого пива. И подскажите, где мне найти моего друга фельдфебеля Хофмайера.

— Герр Хофмайер вон там, — она быстро нацедила мне стакан, и кивнула куда–то в угол зала. — Но я советую вам сначала посмотреть выступление мадемуазель Лотты. Через пять минут начнется. Отсюда сцену лучше видно.

Я пригубил пиво — оно оказалось мерзким, теплым, как кошачья моча. Непроизвольно скривившись, я отмахнулся от кинувшейся ко мне, как голодная акула на кровь, девки в короткой белой комбинашке, из–под подола которой торчали жирные ляжки, затянутые в ажурные чулки, и побрёл искать приятеля.

Хофмайера я обнаружил за столиком у дальней стены. Он сидел в обнимку с двумя шлюхами — одна, рыжая и веснушчатая, откровенно лапала его за промежность, вторая, брюнетка со смазливым личиком, подливала ему шнапс из пузатой бутылки. Фельдфебель был уже почти невменяем — это было очень заметно по его замедленным движениям.

— Вернер! — заорал он, заметив меня. — Иди сюда, иди! Девочки, это мой друг! Фронтовик! Герой! И он, в отличие от меня, еще и красавчик, черт побери!

Шлюхи дружно повернули ко мне головы. Рыжая окинула меня оценивающим взглядом с ног до головы и одобрительно хмыкнула. Брюнетка отставила бутылку и подалась вперед, облизнув ярко накрашенные губы.

— О, да, — протянула она с легким польским акцентом. — Красивый. Очень красивый. И глаза такие… серьезные. Люблю серьезных мужчин.

Я присел на свободный стул, Хофмайер тут же пододвинул ко мне рюмку.

— Ты где застрял? — с трудом ворочая языком, сказал Генрих. — Я уже минут десять в одиночку бухаю.

Похоже, что эпизод встречи с Мертенсом пропал из памяти фельдфебеля, смытый ударной дозой шнапса. Это было мне на руку — теперь Генрих будет думать, что мы пришли в кабаре вместе, как и планировали.

— В сортир отходил. Пока мы из «Бирхауса» шли, приспичило.

— Успешно? — попытался пошутить Хофмайер.

— Да как сказать, — я пожал плечами, делая глоток мерзкого пива. — Ширинку расстегнуть не успел!

Хофмайер несколько секунд тупо глядел на меня, пока до него, наконец, не дошло. Заливисто захохотав, Генрих откинулся на спинку стула и чуть не сверзился на пол, потеряв равновесие.

Брюнетка тем временем, неестественно изогнулась, пытаясь одновременно продемонстрировать мне грудь и жопу — меня от этого вида потянуло блевать. Тогда она решила пойти на решительный штурм — взяла меня под руку, прижалась боком. Ярко накрашенное лицо приблизилось вплотную, тонкие губы слегка открылись, имитируя возбуждение, но глаза остались совершенно пустыми.

— Вы один, герр лейтенант? — спросила она. — Какой красивый! А я одна, скучаю…

— Одна? — я усмехнулся, оглядев зал. — Вон сколько видных мужиков, а ты застоялась?

Везде творилось одно и то же. За ближним столиком толстый унтер, задрав юбку у сидевший у него на коленях проститутки, засунул руку ей между ног и мял её лобок, словно пекарь тесто. Девица откинула голову, прикрыла глазки, и для приличия постанывала. За следующим столиком двое фельдфебелей по очереди лезли мордами в ложбинку между сиськами своей подружки, уже снявшей лифчик, и ржали при этом, как жеребцы.

— Ой, что вы! — брюнетка хихикнула, игриво стукнула меня ладошкой по груди. — Я только для хороших господ. А вы, я сразу вижу, хороший.

— Ну, если сразу видишь, — я, решив соответствовать традиции этого заведения, положил ладонь на бедро брюнетки и слегка сжал. Плоть под тонкой тканью чулок была мягкая, податливая. — Тебя как звать–то?

— Урсула, — она пискнула, но не отстранилась, наоборот, прижалась теснее. — Ой, какой вы сильный! А вас как зовут?

— Вернер. Только меня не зовут, я обычно сам прихожу, — усмехнулся я.

— Вы здесь впервые, Вернер? Я вас раньше не видела, — Урсула улыбнулась, но глаза оставались пустыми, оценивающими. — А таких, как вы, тяжело не заметить, — в ее голосе появилась игривость. Она провела пальцем по моему погону. — Вы такой молодой, красивый. Все наши девочки наверняка уже слюной исходят.

— А ты?

— А я первая, — Урсула снова улыбнулась, и в этот раз улыбка вышла почти искренней. — Угостите меня вином?

— Угощу.

Я подозвал официантку, заказал бутылку «Мозельского». Урсула расслабилась, положила голову мне на плечо. Ее пальцы играли с пуговицей мундира.

В зале между тем становилось все шумнее. Ввалились еще две компании фрицев, изрядно набравшихся в других кабаках. Унтера, фельдфебели, пара лейтенантов. Свободных столиков уже не оставалось. Опоздавшие толпились у барной стойки, прижимая к себе полуголых девиц, которые словно вырастали из–под пола — к каждому посетителю немедленно «приклеивалась» шлюха.

— Сегодня много народу, — заметил я.

— Всегда так, — Урсула устало повела плечом. — К десяти все уже здесь. К началу комендантского часа. И гуляют здесь до утра.

— А если кому–то надоест гулять? — с интересом спросил я.

— Надоесть не может, — Урсула подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что–то темное, почти злое. — Или вы думаете, герр лейтенант, что наши гости скучают?

Я не успел ответить.

Свет в зале погас. Только красные абажуры на столиках разгоняли мрак. Потом вспыхнул софит на сцене, за ним второй. Музыка сменилась — пианист и саксофонист заиграли медленную, тягучую мелодию, в которой чувствовалось что–то восточное, томное.

На сцену вышла певица.

Она была прекрасна. Высокая, с длинными каштановыми волосами, уложенными волнами, в платье с глубоким разрезом до бедра, блестящем, как ртуть. Платье облегало каждый изгиб ее худощавого тела, но не обнажало — только обещало. Певица встала у стойки микрофона, взялась за нее длинными пальцами, и зал затих.

Она запела на французском, низким, грудным голосом, который, казалось, проникал под кожу, заставляя мурашки бежать по спине. Я не разбирал слов, но музыка говорила сама за себя — о желании, о потере, о чем–то сладком и недоступном.

А потом из–за кулис вышли танцовщицы — четыре девушки в длинных перчатках и шляпках с вуалью, одетые в корсеты и чулки, между которыми белела голая кожа. Они двигались медленно, томно, обвивая друг друга, скользя по сцене, как кошки. Вуали закрывали лица, но тела говорили все.

Певица вела их голосом. Она тянула ноты, а девушки, подчиняясь ритму, сбрасывали одежду — одну деталь за другой. Перчатки летели в зал. Шляпки. Вуали. Корсеты расстегивались медленно, под аплодисменты и пьяные выкрики.

— Нравится? — шепнула Урсула мне на ухо, касаясь губами мочки.

— Недурно, — скупо похвалил я. Для сельской самодеятельности сойдет.

— Это еще не все, — снова шепнула Урсула.

На сцене остались две танцовщицы, почти обнаженные, в одних панталончиках и чулках. Они обвивали друг друга руками и ногами — со стороны это напоминало шевелящийся клубок змей. Но на собравшихся в зале фрицев это подействовало убойно — даже у пьяных «в сопли» фельдфебелей за соседними столиками отвисли челюсти. Певица взяла высокую ноту, замерла, глядя прямо в зал, и мне показалось на секунду — прямо на меня.

Музыка оборвалась. Зал взорвался аплодисментами, свистом, топотом. Танцовщицы раскланялись, подбирая с пола брошенные вещи. Певица на несколько секунд задержалась на сцене, чуть запрокинув голову, словно купаясь в овациях.

— Она хороша, — сказал я, кивая в сторону сцены.

— Лотта? — Урсула завистливо вздохнула. — Она настоящая звезда. Может себе позволить выбирать. Далеко не с каждым уединяется. И не за деньги.

Она хотела добавить что–то еще, но к нашему столику наконец–то подошла официантка с заказом и наполнила бокалы белым «Мозельским». Вино оказалось неплохим, гораздо лучше пива и я решил далее пить именно его, хотя «эту бормотуху» никогда не любил, даже в прошлой жизни, различая лишь по цвету.

По залу прошло едва заметное движение — клиенты, обнимая девиц, направлялись в заднюю часть, где, как я понял, находились «комнаты для отдыха». На их место вернулись другие, уже закончившие свои «дела». Они садились за столики, заказывали еще выпивку, прижимали к себе новых спутниц. Это был настоящий отлаженный конвейер.

Хофмайер тоже ушел «отдыхать» с рыжей девицей.

— Мне кажется, что вы заскучали, Вернер, — Урсула провела рукой по моему бедру. — Может, пройдем в комнату? Я покажу вам… кое–что.

— Успеется, — усмехнулся я — очень не хотелось окунаться в эту грязь. — Дай посмотреть представление.

Она обиженно надула губки, но спорить не стала. Только прижалась теснее, положив голову на плечо.

На сцене началось новое выступление. На этот раз — акробатки. Две широкоплечие девицы в цирковых трико со стразами выделывали какие–то невероятные кульбиты. Но зрители в зале смотрели вяло.

Певица Лотта сидела в одиночестве за маленьким столиком у сцены, потягивая что–то из тонкого бокала. К ней то и дело подходили разгоряченные гости. Она улыбалась всем, но ни с кем не уходила. Я поймал ее взгляд. Всего на секунду. Она смотрела на меня — не на мундир, не на погоны, на лицо. Я кивнул, чуть приподняв бокал. Она ответила тем же — медленно, едва заметно, и отвела глаза.

— Вы ей понравились, Вернер, — в голосе Урсулы прозвучала ревность.

— С чего ты взяла? — улыбнулся я.

— Она на вас смотрела. Так она смотрит только на тех… кто ей интересен.

— Интересен для чего?

— Для всего, — Урсула пожала плечами. — Если хотите, я могу передать ей, что вы приглашаете…

— Не стоит, — оборвал я. — Мне вполне достаточно близкого знакомства с тобой.

Брюнетка почему–то покраснела, хотя, казалось бы, должна быть привычной к таким словам.

— Будем веселиться! — усмехнулся я. Урсула благодарно погладила меня по рукаву мундира, и, наклонившись, чмокнула в щеку.

На сцену вышли три девушки в одних чулках и шляпках, уже без всяких панталончиков — а–ля натурель. Причем «натурель» самая «натуральная» — с густыми зарослями волос на всех интимных местах, включая подмышки. Девки принялись задорно танцевать канкан, задирая ноги до ушей. Публика орала, свистела, кидала на сцену деньги. Похоже, начался настоящий разгул. Я смотрел на всё это «шоу» с энтомологическим интересом, словно на ползающих по говну мух, пил «Мозельское» маленькими глотками, щипал Урсулу за ляжку, и тогда она, как по команде, лезла целоваться.

Время шло. Я был здесь. Я был виден. Этого хватало.

В какой–то момент Урсула, набравшись смелости после третьего бокала, уселась ко мне на колени, обвила руками шею.

— Ну, пойдемте уже в комнату, Вернер! — капризно прошептала она, дыша перегаром. — Я вся горю…

— Погоди, — я кивнул в сторону сцены. — Дай представление досмотреть.

— Да ну его, — она опять надула губки. — Оно каждую ночь одно и то же.

— А ты, значит, каждую ночь не одно и то же делаешь? — подколол я.

— Я? — она пьяно хихикнула. — Я разная. Для хорошего человека — все что угодно.

— Погоди, успеем проверить твои умения, — я цинично усмехнулся. — Вся ночь впереди! Но градус горения поддерживай!

Я налил ей еще вина, и сам сделал вид, что пью. Урсула выпила до дна, захмелела еще больше, резко прижалась, сунула руку под полу мундира.

— Ого, а вы такой… твердый, — прошептала она заплетающимся языком.

— Это пистолет, — без улыбки отрезал я, убирая ее руку. — Не торопи события.

Она обиженно засопела, но спорить не стала. Сидела на коленях, покачивалась, изображала возбуждение (или реально возбудилась?). Я рассеянно смотрел на сцену, где кривлялись новые «артистки», на зал, на парочки, которые уходили и возвращались, уходили и возвращались.

Ближе к полуночи, когда я уже начал думать, что пора бы действительно «сходить в номера», исключительно «для конспирации», к моему столику подошла Лотта. Она отсалютовала мне бокалом, и уставилась на Урсулу злобным взглядом.

Брюнетка, увидев появление местной «звезды», замерла, а потом сползла с моих колен, и села рядом, суетливо поправляя подол платья.

— Вечер добрый, герр лейтенант, — низким звучным голосом произнесла певица. — Не помешаю?

— Я всегда рад хорошей компании, — я указал на свободный стул.

Она изящно села, поставила бокал, посмотрела на Урсулу, как на коровью «лепешку», от чего брюнетка вжалась в спинку стула, пытаясь сделаться маленькой и незаметной.

— Милочка, ты не могла бы нас оставить? — словно королева служанку, спросила Лотта. — Мне нужно поговорить с господином лейтенантом, — она говорила с отчетливым берлинским акцентом. Неужели единственная настоящая немка в этом борделе?

Урсула открыла было рот, словно хотела возразить, но сразу передумала и, не сказав больше ни слова, поднялась и исчезла в толпе возле сцены.

— Как ваше имя, герр лейтенант? — спросил певица, вертя в пальцах бокал.

— Шварц. Вернер Шварц, — с интонациями известного киноперсонажа ответил я.

— Вы же здесь впервые, Вернер? — Лотта оглянулась на зал. — И как вам наше заведение?

— Шумно, — я пожал плечами. — Но весело.

— Весело, — она повторила, усмехнувшись. — Но вы не похожи на тех, кто приходит сюда веселиться.

— Почему вы так решили? — усмехнулся я.

Она посмотрела мне в глаза, долго, пристально. Я выдержал взгляд.

— Я заметила, как вы непроизвольно морщились, глядя на сцену.

— А может быть я просто не интересуюсь женским полом? — с максимально наглой улыбкой спросил я.

— Простите, Вернер, на педераста вы не похожи, я их в Берлине много видела, глаз у меня намётан, — рассмеялась Лотта.

— А вы наблюдательны! — похвалил я. — Вам бы в контрразведке работать.

— Может быть ещё и поработаю, — она подняла бокал. — За знакомство, господин лейтенант Вернер Шварц.

— За знакомство, фройляйн Лотта, — ответил я, тоже поднимая бокал с надоевшим до чертиков «Мозельским».

Мы выпили. Я лишь слегка пригубил, а она буквально опрокинула остатки вина в рот, не моргнув.

— Я живу здесь, — внезапно сказала Лотта, кивая куда–то вверх. — Над залом. Не хотите полюбоваться портьерами в моей спальне?