Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 10

Глава 10

7 февраля 1942 года

Вечер

Я спускался по лестнице, на ходу застегивая шинель, и на площадке между этажами нос к носу столкнулся с пани Ядвигой. Она, видимо, как раз возвращалась домой со службы в комендатуре. Увидев меня, соседка расплылась в слащавой улыбке, обнажив ряд изрядно пожелтевших от курения или просто от возраста зубов.

— О, пан лейтенант! Добрый вечер, добрый вечер! — затараторила она, незаметно, как я ей казалось, расправляя плечи и выпячивая грудь. — А я сегодня хотела пирог испечь, яблочный. Думаю, дай занесу хорошим людям. Вы же с паном унтер–офицером совсем одни, без женской заботы. А мужчинам горяченького всегда хочется.

Она говорила и говорила, совершенно определенно кокетничая, а я смотрел на её круглое, румяное лицо, на аккуратно уложенные волосы, на чистое, явно дорогое платье под распахнутым пальто, и чувство брезгливости снова поднялось где–то в горле. Но на словах нужно было проявить любезность, а тортик мы ей так и не вручили. И тут я вспомнил про флакон духов, который купил днём в парфюмерном магазине, проверяя слежку. Он так и лежал в кармане шинели — пахнущая розами жидкость, которая, видимо, здесь считается изысканным ароматом.

— Пани Ядвига, — перебил я её словоизлияния, доставая флакон. — Я хочу сделать вам небольшой подарок. Отплатить, так сказать, за вашу заботу.

Соседка уставилась на духи, и её глаза округлились. Она взяла флакон дрожащими руками, будто это была священная реликвия, повертела его, поднесла к носу, понюхала и ахнула.

— О, матка боска! Пан лейтенант! — выдохнула она, и в её голосе появились нотки искренней благодарности, которых я раньше не слышал. — Настоящая французская парфюмерия! «Коти»? Это же целое состояние! Пан лейтенант, я не могу принять такой подарок. Это слишком… слишком щедро.

— Берите, берите, — я уже начал раздражаться от этой сцены. — Такая красивая женщина должна пахнуть дорогими духами.

Ядвига прижала флакон к груди, и на её глазах выступили слёзы. То ли от умиления, то ли от осознания того, какой ценный трофей ей достался.

— Пан лейтенант… Вернер… — залепетала она. — Я… я даже не знаю, как благодарить. Если вам что–то понадобится — вы только скажите. Я всё сделаю, всё!

Кажется, она решила, что мне нужно… ее горячее тело. Мне с трудом удалось подавить рвотный рефлекс.

— Спасибо, пани Ядвига, учту! — я вежливо кивнул и, обойдя её, словно стоящий на пути стул, начал спускаться дальше. — Всего доброго.

— Счастливого вечера, пан лейтенант! — донеслось мне вслед. — И будьте осторожны, на улице темно!

Я вышел из подъезда и с наслаждением вдохнул морозный воздух. Назойливый запах духов, которым, видимо, пропитался весь подъезд за время нашего разговора, наконец–то выветрился из ноздрей. Из низких туч сыпался мелкий, колючий снежок. Фонари на Юбилейной горели тускло, жёлтыми пятнами разгоняя темноту ровно настолько, чтобы не дать людям расшибить лоб о стену.

Я свернул на Кайзерштрассе и сразу почувствовал знакомое, почти физическое ощущение легкой щекотки между лопатками. Я не стал оглядываться, не стал ускорять шаг. Просто шёл, как шёл, разглядывая витрины магазинов, которые за прошедший день изучил уже досконально.

Команда наблюдения сменилась. Вместо утренних «топтунов» появились новые персонажи. И работали они ещё топорнее. Метрах в десяти за мной вышагивал немолодой мужчина в широкополой шляпе и длиннополом тёмном пальто. Он двигался неторопливо, солидно, как бюргер на вечерней прогулке, но слишком уж синхронно с моим шагом. А на противоположной стороне улицы, ближе к домам, держался парень лет семнадцати, не больше, в кепке, надвинутой на глаза, и короткой кожаной куртке, явно с чужого плеча. Он курил, демонстративно сплёвывая на тротуар, и делал вид, что его интересуют только собственные мысли.

Я спокойно дошёл до угла Немиги и Подгорной. Пивная «Бирхаус» размещалась в полуподвале старого, ещё дореволюционной постройки, трехэтажного дома с облупившейся штукатуркой. Над входом висела простая вывеска — деревянная доска с выжженными буквами и пивными бочками. За тяжелой дубовой дверью начинался спуск вниз, стилизованный «под старину» фонарь, давал ровно столько света, чтобы не сломать шею на узких ступеньках. В лицо ударила волна тепла, смешанного с запахами жареного мяса, кислой капусты, пива и табачного дыма. Спустившись вниз, я оказался в просторном зале с высокими арочными сводами, выложенными потемневшим от времени красным кирпичом. Узкие окошки под самым потолком вряд ли освещали помещение даже днем, а сейчас казались просто черными квадратами. Массивные дубовые столы, отполированные до блеска рукавами бесчисленных посетителей, стояли вдоль стен. Рядом с ними ровными рядами выстроились стулья с высокими спинками, сколоченные из двухдюймового бруса. В торце зала находилась длинная барная стойка, за которой две дородные женщины в условно белых фартуках ловко управлялись с начищенными медными кранами. В целом, первое впечатление пивная производила весьма положительное — желтоватый свет керосиновых ламп, развешанных на стенах в кованых держателях, создавал ощущение какого–то средневекового уюта.

Я выбрал столик в углу, откуда был виден и вход, и большая часть зала. Сел на высокий стул, повесив шинель на его спинку. Почти сразу ко мне подошла официантка — девушка лет двадцати, круглолицая, сильно накрашенная, одетая в стилизованный баварский костюм: белая блузка с широкими рукавами, корсаж на шнуровке, и пышная юбка до середины икры. На голове — смешной чепец с кружевами. Костюм выглядел чистым, но уже изрядно поношенным, и сидел на девушке мешковато.

— Гутен абенд, что желает герр офицер? — спросила она, и я сразу услышал характерный восточноевропейский акцент — официантка явно была чешкой или словачкой.

— Пшеничного пива, — ответил я. — И жареных колбасок.

— Вайсбир подойдет? — уточнила девушка. — А колбаски наша хозяйка готовит по–нюрнбергски.

Я молча кивнул и она упорхнула. В пивной пока было немноголюдно. За соседним столом двое пожилых унтеров в расстегнутых «до пупа» мундирах неспешно попивали пиво и о чём–то тихо переговаривались. В углу, у входа, сидела небольшая компания унтеров помоложе, они громко смеялась, хлопая друг друга ладонями по плечам. На меня никто не обратил внимания.

Официантка вернулась быстро, неся перед собой на вытянутых руках огромную, литровую, керамическую кружку с крышкой и большую оловянную тарелку. Кружка была такой большой, что её, наверное, можно было использовать вместо гантели. В тарелке оказались изогнутые подковой жареные колбаски — штук восемь, невероятно аппетитные, золотисто-коричневые, лоснящихся от жира. Рядом с ними горкой лежала густая тёмно–жёлтая горчица и ломоть ржаного хлеба с хрустящей корочкой.

Я взял запотевшую кружку и, нажав на рычажок, поднял крышку. Под ней плескалась мутноватая жидкость, увенчанная «шапочкой» белой пены. Я осторожно сделал глоток, но сомневался зря — пиво оказалось отличным — плотным, чуть сладковатым, с лёгким цитрусовым оттенком. Вот что хорошо умеют делать фрицы — варить пиво. Лучше бы только этим и занимались, суки, а не лезли в Россию.

Ополовинив одним махом содержимое кружки, я довольно ухнул, отломил кусок хлеба, макнул в горчицу, откусил сосиску. Вкус был божественным. Сочно, жирно, пряно. Я жевал и краем глаза поглядывал на вход.

Хофмайер появился, минут через пять, ровно в семь. Он спустился по ступенькам, оглядел зал, заметил меня и направился к моему столику. Вид у него был сосредоточенный, даже слегка озабоченный — ничего общего с тем поддатым, болтливым фельдфебелем, который вчера развлекал меня в ресторане. Сейчас он был деловит и собран. В руках он сжимал свёрток из грубой обёрточной бумаги, перевязанный бечёвкой.

— Добрый вечер, Вернер, — сказал он, плюхаясь на стул напротив. — Уже угощаешься?

Вместе с деловитостью в нём чувствовалось какое–то нервное напряжение — он как–то воровато оглянулся по сторонам, словно только что «подрезал» в трамвае кошелек у старушки и опасался неминуемой погони.

— Добрый вечер, Генрих, — я пододвинул блюдо в его сторону. — Присоединяйся. Тут на двоих хватит.

— Спасибо, — Хофмайер еще раз оглянулся по сторонам. — Я тут принёс… образец. Чтобы ты понимал, с чем имеешь дело.

Он начал возиться с принесенным свертком — незаметно для окружающих, как ему казалось, прямо на коленях развязал узел, развернул бумагу и сунул мне что–то под столом. Я заглянул вниз и увидел валенок. Самый обычный русский валенок — серый, свалянный из грубой овечьей шерсти. Хофмайер держал его, как фокусник держит кролика, извлечённого из шляпы.

— Видишь? — прошептал он, и в его голосе слышалась гордость человека, показывающего драгоценность. — Новенький. С трофейного склада. Ещё ни разу не ношенный. Прямо с фабрики, можно сказать.

Я еще раз посмотрел на валенок, потом на Хофмайера, и рассмеялся. Громко, искренне, от души. Хофмайер дёрнулся, словно я его ударил, и уставился на меня с обидой и недоумением. Его лицо вытянулось, брови полезли вверх.

— Ты чего? — спросил он растерянно. — Что смешного?

— Генрих, Генрих, — сказал я сквозь смех, — ты что, серьёзно? Я знаю, как выглядят русские валенки, я видел их сотни.

Хофмайер на мгновение опешил, потом до него дошёл комизм ситуации. Его напряжённое лицо расслабилось, плечи опустились, и он тоже усмехнулся. Напряжение, с которым он вошёл, схлынуло, словно вода из опрокинутого ведра.

— Ну да, — сказал он, пряча валенок обратно в свёрток и ставя его на пол возле своих ног. — Глупо вышло. Извини. Просто… я в первый раз таким делом занимаюсь, если честно. Боюсь проколоться.

— Расслабься, выпей! — посоветовал я. — Пиво здесь действительно отличное. И колбаски — просто пальчики оближешь. А потом поговорим о деле.

— Эй! — Хофмайер махнул рукой, подзывая официантку, которая как раз проходила мимо с подносом, уставленным пустыми кружками. — Принесите мне шнапса и светлого пива.

Девушка кивнула и убежала на кухню. Хофмайер снял, наконец, шинель, повесил её на спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Вид у него стал более расслабленным, даже каким–то домашним. Он взял одну сосиску с моего блюда, макнул в горчицу, откусил, прожевал и довольно зажмурился.

— Хорошо тут кормят, — сказал он с набитым ртом. — Не то, что в нашей столовой. Там жиденький супчик и много переваренной картошки без масла. А здесь — домашняя кухня. Хозяйка, фрау Эрна, сама готовит. Она из–под Гамбурга, в тридцать девятом приехала сюда с мужем, он тут на каком–то заводе инженером работал. А как война началась — муж в русскую армию добровольцем ушёл, и погиб через неделю под Кобриным. А она пивную открыла, когда мы Минск захватили. Говорят, неплохо зарабатывает.

Принесли шнапс и пиво. Хофмайер ловко и привычно опрокинул рюмку в рот, крякнул, выдохнул и запил пивом.

— Хорошо пошла! Ты прав — водка без пива — деньги на ветер! — сказал он довольно, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ладно, Вернер, давай о деле. Ты сказал, у вас есть, что предложить. Рассказывай подробнее. Что за трофеи? Много? Качество какое?

Я откинулся на спинку стула, глядя на него с лёгкой ленцой, словно разговор о награбленном добре был для меня привычным и даже немного скучным делом.

— Понимаешь, Генрих, — начал я, тщательно подбирая слова и глядя куда–то в сторону, словно вспоминая, — мы, фронтовики, много чего интересного после боя находим. У русских комиссаров часто попадаются золотые вещи. Часы наручные и карманные, портсигары, перстни–печатки, большие нательные кресты. И монеты царской чеканки — десятки и пятёрки. Русские почему–то очень любят золото, прячут его в тайники на одежде и обуви. Видимо, на чёрный день! — я врал вдохновенно, играя на штампах немецкой пропаганды.

— Золото? — глаза Хофмайера загорелись жадным огоньком. Зрачки расширились, он даже привстал на табурете, подавшись вперёд. На чушь про кресты у комиссаров он даже не обратил внимания. — Настоящее золото?

— Настоящее, — подтвердил я. — Самое, что ни на есть!

— Портсигары, часы, кресты, монеты… — Хофмайер задумчиво перечислял, глядя в одну точку, прихлебывая из кружки, и его правый глаз начал мелко подёргиваться. Я видел, как под тонкой кожей века бьётся нерв, словно маленький моторчик. Жадность боролась в нём со страхом, и жадность явно побеждала с каждым глотком пива. — А много? Сколько примерно таких… предметов? Ну, хотя бы приблизительно?

— В моем батальоне, после захвата Смоленска, целый ящик такого добра скопился. Килограммов на десять. Офицеры сдавали трофеи в «общий котел», а потом делили. Мне, например, досталось два золотых портсигара. Оба я, правда, в госпитале врачам отдал — за то, что меня на ноги поставили. В общем, у фронтовиков есть, что предложить в обмен за нужные в окопах вещи. Монетами печку в блиндаже не растопишь и ноги не согреешь.

Хофмайер сглотнул. Кадык на его худой шее дёрнулся вверх–вниз. Он потянулся к рюмке, но она уже была пуста.

— Эй, фройляйн! — крикнул он официантке, поднимая пустую рюмку высоко над головой и размахивая ею, как флагом. — Ещё одну! Нет, давайте сразу бутылку! И две порции айнтопфа с капустой и свининой! Мяса побольше!

Девушка кивнула и скрылась на кухне. Хофмайер повернулся ко мне, и его лицо стало заговорщицким. Он наклонился через стол так близко, что я почувствовал запах застарелого перегара из его пасти.

— Слушай, Вернер, — зашептал он, почти касаясь губами моего уха, — если всё это добро действительно есть… я могу найти на обмен много всего интересного. Даже не только из Минска, но и… из других городов, в том числе с территории Райха. Даже из Берлина, если потребуется. У меня везде связи, много знакомых, которые в тылу сидят, в штабах. Ты мне только списочек составь, что вам на фронте нужно — найдем и доставим!

— Очень хорошо! — кивнул я, сохраняя на лице выражение деловой заинтересованности. — Предлагаю долговременное сотрудничество. Сориентируй по ассортименту, хотя бы примерно.

— Я тебе, Вернер, могу не только валенки достать, — осклабился Хофмайер, и его глаз задергался с новой силой. — Полушубки русские, овчинные — лучшая вещь для зимы. Я слышал, что наши солдаты их обожают, они же чрезвычайно тёплые, не то, что наши шинели. Меховые шапки — тоже. А ещё… — он понизил голос до едва слышного шёпота и оглянулся по сторонам так, словно собирался сообщить государственную тайну, — есть у меня один знакомый оберлейтенант из отдела трофейного вооружения. Он может «списать» русские пистолеты. «ТТ» или «Наганы».

— Оружие? — я изобразил сомнение, нахмурив брови и покачав головой. — Оно нам ни к чему, Генрих, своего хватает. Да и за оружием следят строже, чем за валенками.

— Следят, — согласился Хофмайер, ничуть не смутившись. — Но если всё делать с умом… В общем, это потом. Давай сначала с валенками решим, а там посмотрим. Прощупаем почву, так сказать.

Принесли шнапс и два горшочка с дымящимся жарким — тушёная свинина с квашеной капустой и тмином. От горшков валил густой пар, мясом и специями пахло настолько аппетитно, что мой рот непроизвольно наполнился слюной. Хофмайер налил себе ещё шнапса, выпил, «полирнул» пивом, и принялся жадно поглощать жаркое. Я тут же наполнил его рюмку, и он машинально махнул, даже не заметив, что пьет в одиночку — я лишь макал нос в почти пустую кружку, только делая вид, что наслаждаюсь пивом.

В пивной тем временем становилось всё многолюднее. Около половины восьмого, нарочито громко топая сапогами, в зал спустился Валуев. Его огромная фигура в расстегнутой шинели заполнила собой весь дверной проём. Он остановился на пороге, окинул взглядом зал и, заметив меня, чуть заметно кивнул — приветственно, по–товарищески. Я в ответ поднял кружку, мол, вижу, заходи.

И тут из–за дальнего столика раздался возглас:

— Клаус! Наконец–то! Я уж думал, что ты забыл о нашей встрече. Иди сюда, пройдоха!

Валуев обернулся на голос, и его лицо расплылось в широченной улыбке. В углу сидел высокий мордастый парень с черными петлицами на мундире — обершарфюрер СС. Неужели это тот самый «фельдфебель из СД», про которого говорил Петр? Новый «друг» приветственно махал Валуеву рукой, приглашая присоединиться. Петр, не мешкая, направился к нему, на ходу снимая шинель. Они с эсэсовцем обменялись рукопожатием, хлопнули друг друга по плечам и тут же заказали у проходящей официантки по большой кружке пива. Валуев что–то сказал, с широкой улыбкой, явно пошутил, и эсэсовец громко, на весь зал, расхохотался, запрокинув голову.

Я перевёл взгляд на Хофмайера. Тот тоже смотрел на Валуева и его визави, и на его лице появилось странное выражение — смесь любопытства, осуждения и лёгкого испуга.

— Смотри–ка, — сказал он, кивая в ту сторону. — А твой приятель, Клаус, странного знакомого себе завёл. Ты знаешь, кто это?

— Какой–то обершарфюрер СС, — ответил я спокойно. — И чего?

— А того, — Хофмайер понизил голос и наклонился ко мне почти вплотную, — что этого эсэсовца, его фамилия, кажется, Краузе, все остальные парни, которые посещают эту пивную, обходят стороной. Видишь, как вокруг него пусто? Никто рядом не садится. Он из СД, из местного отделения, ловит партизан и подпольщиков. Говорят, у него здесь везде информаторы, и он за каждым следит, каждое слово записывает. Если он с твоим другом пьёт и так весело смеётся, значит, Клаус у него на хорошем счету. Или…

Он замолчал, не договорив, но я понял, что он хотел сказать. «Или Клаус — стукач». Я усмехнулся про себя. Петя сейчас, скорее всего, этого Краузе так профессионально обработает, что тот и сам не заметит, как расскажет ему все секреты минского СД. Но вслух я сказал другое:

— Да просто Клаус парень компанейский, душа нараспашку. Наверняка они разговорились случайно, «зацепились языками». Ну, какой из унтер–офицера Беккера стукач? Что он может обершарфюреру донести? Мы же всего два дня назад в Минск приехали.

— Ну–ну, — хмыкнул Хофмайер, но спорить не стал, только покачал головой и снова залпом махнул рюмашку. Я подливал ему сразу, как он выпивал. Бутылка перед ним быстро пустела.

Вскоре в пивной уже было не протолкнуться — все столики заняты, у стойки толпились фельдфебели и унтера, заказывая пиво и шнапс. В какой-то момент мне показалось, что среди них мелькнула вытянутая рожа Эрика Мертенса. Стоял густой гул голосов, перемежаемый взрывами смеха и звоном кружек. Воздух пропитался табачным дымом и парами алкоголя так, что, казалось, его можно было резать ножом и есть ложкой. Хофмайер тем временем продолжал болтать, и его язык всё больше развязывался с каждой новой рюмкой. Шнапс делал своё дело, привычно превращая фельдфебеля в пьяное трепло.

— А знаешь, Вернер, — сказал Генрих, понижая голос до заговорщицкого шёпота, хотя вокруг никто не обращал на нас внимания, — тяжело нам сейчас. Очень тяжело. Снабжение — это же просто кошмар какой–то. Русские диверсанты каждый день рельсы взрывают, эшелоны пускают под откос. Я по своим каналам знаю точно: в декабре и январе мы потеряли больше двадцати процентов всех грузов, идущих на фронт. Двадцати процентов, Вернер! Ты представляешь? Это же катастрофа.

Я допил, наконец, пиво, вытер пену с губ и сказал, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более пафосно:

— Вермахт непобедим, Генрих!

— Вермахт, конечно же, непобедим! — с серьезным видом кивнул Хофмайер. — Но из–за проблем на железной дороге подготовка к весенней кампании идёт с большим трудом, прямо скажем, через пень–колоду. Снаряды, патроны, горючее — всего не хватает, склады пустые. Чем воевать?

Я слушал его с напряжённым вниманием, но внешне сохранял расслабленный вид, заказал вторую кружку пива и попивал его мелкими глоточками, изредка кивая. То, что он говорил, было бесценной информацией. Проблемы с логистикой, задержки с поставками, нехватка всего — это именно то, что нужно знать нашему командованию для планирования операций.

— А вообще, — Хофмайер понизил голос до едва слышного шёпота и оглянулся по сторонам так тщательно, словно собирался сообщить государственную тайну, — среди наших в штабе ходят упорные слухи, что наступать на центральном участке весной вообще не планируется. Сил нет, понимаешь? После нашего зимнего наступления и контрудара русских на центральном участке нет резервов. Говорят, основные удары будут на юге, на Кавказ, за нефтью, или на севере, на Ленинград, чтобы добить его. А здесь, в центре — только оборона и локальные операции, зачистка территории от партизан.

— Да ну? — я изобразил живейшее удивление, даже брови поднял. — А как же Москва? Фюрер же говорил, что Москва — главная цель.

— Москва? — Хофмайер горько усмехнулся и махнул рукой. — Москву мы, похоже, в этом году не возьмём. Если вообще когда–нибудь возьмём. Русские дерутся как черти, ты сам знаешь, ты же на фронте был. И морозы эти проклятые, и бездорожье… Летом прошлого года я был уверен, что мы победим быстро, к осени. А сейчас… Не знаю, Вернер, не знаю… Что–то пошло не так.

Он допил шнапс и замолчал, уставившись в пустую рюмку мутным взглядом. Я молчал, давая ему время переварить собственные слова и не вызывая подозрений излишними расспросами. Информация была сногсшибательной. Если немцы действительно не планируют наступления на центральном участке, это коренным образом меняло всю стратегию Красной Армии. Наши могли перебросить резервы с центра на юг или на север, туда, где ожидаются главные удары.

— Эй, Вернер, — вдруг сказал Хофмайер, поднимая на меня осоловевшие глаза. — Ты это… никому не рассказывай, что я тебе говорил, ладно? Я и так, кажется, ляпнул лишнего, язык у меня без костей. Если узнают, что я такие вещи болтаю в пивной, мне не сдобровать.

— Не бойся, Генрих, — я похлопал его по руке успокаивающе. — Я могила. Мы же друзья! Мне твои секреты без надобности, я человек маленький, всего лишь командир взвода.

Хофмайер с облегчением выдохнул, расслабился и подозвал официантку, заказав ещё бутылку шнапса и кружку пива. Я сидел и думал о том, что сегодняшний вечер принёс гораздо больше, чем я мог ожидать. Не просто близкий контакт с Хофмайером, а конкретные разведданные, причём из первых рук, от человека, работающего в самом центре снабжения группы армий «Центр». Но нужно было узнать еще кое–что, пользуясь невменяемым состоянием собутыльника.

— Слушай, Генрих, а ты говорил, что у тебя связи в разных отделах. А твой земляк, Ганс Шпайдель, может какие–нибудь вопросы порешать?

Хофмайер сначала пьяно кивнул, но через пару секунд, поняв суть вопроса, махнул рукой и скривился, словно от кислого.

— Ганс? Да ты что, Вернер! Он же в Оперативном отделе штаба группы армий сидит. Там такие дела вертятся, что никаким барахлом они даже не поинтересуются. Ганс, конечно, мужик правильный, но для нашего дела абсолютно бесполезный. С ним кашу не сваришь — он как ледник, слова лишнего не вытянешь. Молчит всё время, думает. Такие люди нам не нужны.

— Всё равно надо бы его навестить, поговорить о том, о сём. Где он обитает? — спросил я, делая вид, что мне просто любопытно, как случайному знакомому.

— Здание их отдела — на Широкой улице, дом двенадцать, — Хофмайер снова выпил шнапса и запил пивом. — Но ты к нему без дела не суйся, — добавил он назидательно, погрозив пальцем. — Там с пропусками строго, не то, что у нас в снабжении. Никто тебе экскурсию проводить не будет — туда по личным делам в рабочее время ходить не принято, начальство не любит.

— А если не в рабочее? — усмехнулся я. — Можно ведь вечерком домой зайти, по рюмашке выпить? Он один живет?

— По рюмашке? — Хофмайер задумался, наморщив лоб и глядя в потолок. Он был уже, как говорится, «в сопли», — Почему бы и нет? Я к нему как–то раз заходил. Он на Новой улице живет. Район там приличный, для офицеров штаба. Дом трехэтажный, каменный, зелёный такой, с балконами. Если по Новой пройти от Кайзерштрассе в сторону Сторожевского кладбища, он слева будет, сразу за аптекой.

— Навещу как–нибудь. Это не срочно, — кивнул я, запоминая. — Просто он мне показался… серьёзным, что ли. Надёжным. С таким приятно иметь дело, если что.

— Серьёзный, это да, — согласился Хофмайер, наливая очередную рюмку, при этом проливая почти половину шнапса на стол. — Но скучный до ужаса. Не то что мы с тобой, Вернер. Мы люди простые, а он — настоящая штабная крыса, канцелярская душа. У них там своя жизнь, свои тайны, свои интриги. Нам с тобой туда ходу нет.

Я слушал его краем уха, а сам думал о том, что только что получил два важных адреса: места работы Шпайделя и его проживания. Оперативный отдел штаба группы армий «Центр» — это то самое место, где рождаются планы весенней кампании. Обязательно надо познакомиться со Шпайделем поближе, войти в доверие, попытаться добраться до этих планов. Но это требовало времени и осторожности.

Народ в пивной между тем начал постепенно рассасываться. Около половины десятого многие компании, изрядно поднабравшись, начали расплачиваться и выходить на улицу, при этом не прощаясь, явно собираясь продолжать веселье где–то в другом месте. И я даже догадывался в каком…

Шум стихал, освобождались столики, официантки сновали между ними, собирая пустую посуду. Валуев со обершарфюрером тоже ушли. В зале остались только мы с Генрихом и два пожилых унтера, сонно клюющие носом. Хофмайер с трудом огляделся, чуть не навернувшись при этом со стула, посмотрел на свои часы и повернулся ко мне с многозначительным видом.

— Слушай, Вернер, а ты не хочешь продолжить вечер… в неформальной обстановке? — заплетающимся языком спросил Генрих.

Я, усмехнувшись про себя, сделал вид, что не понимаю, о чём речь.

— В смысле? В другой пивной? Или в ресторан пойдём?

— Ты что, с луны свалился, Вернер? — Хофмайер усмехнулся. — Пойдем в бордель! Там девочки, выпивка, можно отдохнуть по–человечески. А то мы с тобой всё о делах, да о делах, о каких–то вонючих валенках да о сраных портсигарах. Надо ведь и о душе подумать, и телу дать отдых.

Я задумался, глядя в свою пустую кружку. Идти сейчас в бордель не хотелось категорически. Мало того, что наверняка придется тащить своего «нового друга» на себе, так еще и особого настроения не было. Нет, так–то я был не против «подружиться организмами» с какой–нибудь милой девицей. Но не из дешевого борделя для нижних чинов!

Но и отказываться «прямо в лоб» было нельзя. В глазах Хофмайера и его круга, отказ от такого предложения мог вызвать подозрения. Ведь немецкие офицеры, особенно фронтовики, в тылу отрывались по полной, стараясь наверстать упущенное. И игнорирование шлюх сочтут за признак нетрадиционной ориентации.

Хофмайер, видимо, принял мои размышления за сомнения практического свойства, поэтому заговорщицки подмигнул, и похлопал себя по нагрудному карману кителя.

— У меня целый десяток гандонов в запасе, насчёт этого не беспокойся, поделюсь с тобой! — сказал он, довольно ухмыляясь. — Гандоны самые лучшие — «Фроммс Акт».

Я с трудом подавил усмешку, которая так и рвалась наружу. Вот уж действительно, тыловая крыса позаботилась обо всех аспектах отдыха.

— Ладно, уговорил, — сказал я, допивая остатки пива и ставя кружку на стол. — Пошли, Генрих. Развеемся немного, как ты говоришь. Показывай дорогу.

Хофмайер расплылся в довольной улыбке до ушей. Он подозвал официантку, расплатился за нас обоих, не дав мне и слова сказать, сунул девушке прямо в декольте щедрые чаевые.

Ночной Минск встретил нас ледяным дыханием и густой, почти осязаемой темнотой, которая обступила со всех сторон. Фонари на улице горели редко, через один, и их тусклый, желтоватый свет тонул в морозной дымке, висящей над мостовой. Снег перестал, но ветер усилился, стал порывистым, злым, бросал в лицо пригоршни колючей ледяной пыли, секущей кожу, как наждачная бумага.

Я глубоко вдохнул, пытаясь проветрить лёгкие от пивного и табачного перегара, которым пропитался в «Бирхаусе». Хофмайер, немного взбодрившийся на холоде, поднял воротник шинели и, поёживаясь, довольно бодро, хотя и сильно раскачиваясь, потопал вперёд.

Я пошёл за ним, краем глаза оглядываясь по сторонам. «Хвоста» видно не было — то ли «топтуны» замёрзли и ушли, то ли переключились на кого–то другого. Снег скрипел под ногами, и где–то вдали, за крышами домов, слышался приглушённый гул ветра в проводах.