Это теперь моя война! Книга 6. Приступить к ликвидации!

Глава 8

Глава 8

7 февраля 1942 года

Утро

Я проснулся от едва уловимого скрипа входной двери. Тело среагировало раньше, чем мозг — рука «сама собой» нырнула в карман, схватила рукоять «Браунинга», потащила пистолет наружу. Но в следующую секунду я узнал тяжелые шаги и расслабился.

— Петя? — спросил я в темноту прихожей.

— Я, — раздался усталый голос. — Ты чего не спишь?

Валуев прошел в комнату, щелкнул выключателем. Свет ударил в глаза, я зажмурился.

— Который час?

— Семь утра, — Петр медленно и как–то подозрительно «аккуратно» стянул шинель и попытался повесить ее на несуществующий крючок у двери. Шинель ожидаемо упала на пол. Петя проводил ее взглядом, но поднимать не стал, просто махнул рукой и осторожно сел в соседнее кресло. Только сейчас я понял — мой товарищ сильно пьян, буквально, как говориться, «в дрова», держится в вертикальном положении только на последних каплях самообладания.

— А ты рано! — пошутил я.

— Комендантский час только что закончился. Я сразу домой и двинул.

Я пригляделся к его лицу: Валуев выглядел усталым, но довольным. Глаза блестели, на губах играла легкая усмешка.

— Как прошла культурная программа? — невинно поинтересовался я.

Петр нагнулся и стащил сапоги. Носки отсутствовали. Значит, он явно где–то раздевался. Ну, «где» — понятно, не в бане же. Интересно, а трусы «спасти» удалось? Я непроизвольно хихикнул.

— Ох, пионер, там такое было… — Валуев покачал головой. — Ты даже не представляешь.

— Вот и просвети! — улыбнулся я. — А я пока чайник поставлю.

На самом деле я отлично представлял, что могло твориться после полуночи в заведении, подобном, кабаре «Варьете» — был у меня «удачный» опыт посещения подобных злачных мест — когда я после второго развода почти полгода мотался со старым другом Мишкой (тоже в тот момент разведённым) по ночным клубам и стриптиз–барам. В какой–то момент даже «тройнички» показались скучными — меньше чем трех–четырех девок я в «номера» не брал.

Я прошел на кухню, зажег примус, поставил чайник. Вернулся в комнату, сел напротив Валуева. Тот расстегнул мундир, откинулся на спинку кресла и блаженно вытянул ноги, шевеля пальцами.

— Значит так, — начал он. — Я пришел в это их «Варьете» около семи вечера. Место — подвал большого гастронома в конце нашей улицы. Над входом вывеска с надписью «Cabaret Varieté» и рисунок — девушка поправляет чулки. Вывеска небольшая, в глаза не бросается — видимо, новых клиентов они по–другому привлекают.

— Интересно, — хмыкнул я.

— Внутри еще интересней. Зал не очень большой, столики крохотные, только пару стаканов можно поставить. Но туда не кушать приходят. И даже не выпивать — цены на спиртное там заоблачные. Освещение приглушенное, тихая музыка — пианист и саксофонист возле сцены играют. Сама сцена довольно большая, но темная. И народу — никого. Я сначала думал — может, ошибся адресом? Но нет, правильно пришел — на входе девушка стоит, в немецком национальном платье с кружевным фартучком — типа метрдотеля: спросила строгим голосом, по чьей рекомендации я решил посетить их развлекательное заведение. Я ответил, что к ним меня послал фельдфебель Хофмайер. Тогда она сразу заулыбалась, предложила оставить шинель в гардеробе и проходить в зал. Официантка подошла в таком коротком платьице, что у меня чуть глаза на лоб не вылезли. Я велел принести пиво и сел ждать.

— И долго ждал?

— Минуты не прошло — подсела ко мне красотка. Блондинка с голубыми глазами. Худенькая, аж ключицы торчат. Носик у нее такой… очень и очень длинный. Одета во что–то типа комбинашки из прозрачной ткани, под которой… только панталончики. Спрашивает, не буду ли я против ее компании. Я, конечно же, ответил положительно.

— Ну, еще бы! — не преминул вставить я.

— Назвалась Эльзой. Спросила, не угощу ли я ее. Я согласился. Принесли бокал вина — по цене, как целый ящик. Ну, ладно, думаю, хрен с вами — деньги казённые. Сижу, пиво потягиваю, а блондинка давай меня расспрашивать — откуда я родом, из какой семьи, где воевал. Но, понимаю, ей все это не интересно — спрашивает механическим голосом, чисто для поддержания разговора, а глаза пустые, словно у куклы. Тогда я ей еще бокал вина заказал и сам расспрашивать начал. Она сказала, что родилась в Гамбурге, дочь аптекаря. Правда, после третьего бокала призналась, что в Германии вообще ни разу не была — родом из Таллина, фольксдойче — отец немец, мама эстонка.

— Принцесса, блин, — ухмыльнулся я и встал, услышав, как зашипел на кухне чайник. Я заварил чай, принес две кружки. Валуев отхлебнул, обжегся, поставил на стол и продолжил повествование, как–то странно улыбаясь.

— Народу в зале постепенно становилось больше — я так понял, что в кабаре после кабака принято приходить, уже изрядно набравшись. И к каждому посетителю немедленно девушка в неглиже за столик подсаживается. Красивые, зараза. Все как на подбор — молодые, стройные.

Валуев снова улыбнулся, вспоминая.

— А после девяти часов, незадолго до комендантского часа, началось! — он хлопнул ладонью по колену. — Как будто шлюзы открыли. Набежало человек пятьдесят, не меньше. В основном унтер–офицеры — от гефрайтеров до оберфельдфебелей. И все, понимаешь, культурные — дамам шампанское заказывают.

— Шампанское — из личных погребов князя Голицына, — пошутил я. — Выходит, это заведение — не для офицеров?

— Парочка лейтенантов и один гауптман там сидели. Но на этом — всё! Полагаю, что для офицеров есть похожее место, классом повыше. И с более высокими ценами.

Петя взял кружку с подостывшим чаем и жадно сделал несколько глотков.

— А потом культурная программа началась. Представление на сцене. Эротическое! Девушки танцуют почти голые, изгибаются… — Петр почему–то понизил голос, словно сообщал «страшную тайну». — Публика в восторге, аплодирует, заказывает танцовщицам шампанское.

— А потом эти… танцовщицы принялись между столиков ходить и на колени клиентам присаживаться? — «деловито» уточнил я.

— Как ты догадался? — удивился Петя. — Так и было! Некоторые немцы начали куда–то уходить в сопровождении девиц. Как потом выяснилось — в задние комнаты, для… «отдыха». Одним словом — «блядство», — Валуев покачал головой. — Но такое… завернутое в приличную обёртку. По–европейски, мать его.

— А ты набрал в себе… мужества поближе познакомиться с Эльзой? — подколол я товарища.

— А как же! — Петя не смутился и даже подмигнул. — Я ж не просто так в это гнездо разврата приперся. Мне надо было с людьми познакомиться, втереться в доверие. Вот я и втерся.

Я тихо рассмеялся.

— И как она?

— В постели? — Петр скривился. — Холодная, как рыба. И твердая, как доска. Лежит, глаза в потолок, терпит. Внутри, вместо страсти, — пустота. Я даже не получил удовольствия, честно скажу. Так, отметился для галочки. За полчаса все… дела сделал.

— А где ты тогда всю ночь шароёбился? — удивился я.

— Комендантский час начался! — пожал могучими плечами Валуев. — Это, оказывается, у фрицев нормальная практика — они в этот бордель приходят после кабаков, пьяные, и остаются на всю ночь. Ну, после похода в «комнаты отдыха», уже просто обычный «догон» начинается — довольный народец общается между собой. Я тоже пообщался. Сначала с унтерами познакомился — двое из штаба группы армий, один из комендатуры. Посидели, разговорились, выпили пива и шнапса, обсудили начальство.

— Узнал что–нибудь интересное?

— Да ерунду всякую. Кто сколько «берет на лапу», кто с кем спит, какой полковник — козел. Но, правда, кое–что полезное мелькнуло — один из штабных сказал, что в марте ожидается переброска свежих дивизий из Франции.

— Это важно, — кивнул я. — Надо запомнить.

— Запомнил уже. — Валуев потер лицо ладонями. — Потом я танцевать пошел. Сначала с одной девкой, потом с другой. Красивые, сучки… И такие… доступные. Я не удержался и… еще разок в заднюю комнату сходил. В компании одной из них.

— И на этот раз — удачно, если судить по твоей довольной роже? — усмехнулся я.

— Ага! Более чем! — Валуев допил чай, поставил кружку и расплылся в довольной улыбке, напоминая обожравшегося сметаны кота. — Брюнетка, зовут Ингрид, двадцать три года, из Клайпеды. Приехала в Минск три месяца назад, устроилась в «Варьете» танцовщицей, но по факту — проститутка. Очень дорогая, между прочим. Однако, умелая! И, главное — любящая… свою работу. Такой аттракцион мне устроила. У меня никогда, пионер, признаюсь честно, такого не было…

Я молча кивнул, прекрасно зная, о чем он говорит. Мне тоже попадались такие… любящие свою… работу.

— А потом я еще с одним фельдфебелем познакомился, из СД, — добавил Валуев. — Важный тип. Рассказывал мне, как они подполье ловят. Договорились завтра с ним встретиться и пивка попить.

— С завтрашним днем разберемся, — сказал я. — А сейчас давай–ка спать. Ты еле шевелишься.

Петр зевнул, прикрывая рот ладонью.

— Да, устал как собака. — Он встал, стянул мундир, небрежно уронил его за спинку кресла. Потом начал расстегивать брюки.

— Ты бы лучше в спальню прошел, — посоветовал я товарищу. — На кровати всяко удобнее спать.

— И то верно, — Валуев наконец справился с брюками, стянул их, бросил прямо на пол. Прошел в спальню, лег на скрипнувшую под его весом кровать, натянул одеяло до подбородка, что–то пробормотал и через минуту задышал ровно и глубоко — уснул, как провалился.

Я посидел еще немного, глядя на огонь в печке. Потом встал, подкинул дров, прикрыл заслонку. Февральское утро медленно вползало в город. В небе над Минском висели низкие, серые, набрякшие снегом тучи. Крыши домов тонули в молочной мгле, из которой торчали лишь печные трубы, лениво курившиеся дымом. Оккупированный город просыпался, натягивал на себя маску обыденности, под которой прятал страх, голод и смерть. Начинался новый день, насыщенный новыми встречами и разговорами.

Сегодня у меня по плану: примерка мундира, посещение Хофмайера на его рабочем месте (раз он так усиленно к себе зазывал, значит хочет что–то предложить), ужин в «Норде» и попытка разговорить Ганса Шпайделя — он сейчас самый перспективный источник.

Я прошел в ванную, покрутил краны. Вода ожидаемо шла только холодная. Придется греть титан. Дров оставалось — раз, два и обчелся, небольшая поленница у стены съежилась до жалких пяти–шести полешек. Надо идти в подвал. Я вздохнул, натянул сапоги, накинул шинель прямо на майку, и вышел на лестничную клетку.

В этот момент скрипнула дверь соседней квартиры. Я резко обернулся, рука машинально метнулась к карману, где лежал «Браунинг». Мне показалось, что в замочной скважине блеснул глаз.

— Кто здесь? — спросил я по–немецки и добавил «командирским» голосом: — Немедленно выходи!

— Ой, пан офицер! — раздался испуганный женский голос. — То я, Ядвига! Соседка ваша!

Я выдохнул, убрал руку от кармана.

— Пани Ядвига, — сказал я уже спокойнее. — Доброе утро.

Дверь распахнулась и на пороге возникла фигура соседки. На ней было новое пальто с меховым воротником, голова повязана пуховым платком, в руках кожаная дамская сумочка. Похоже, что Ядвига собралась идти на службу в комендатуру.

— Ой, пан офицер, а я вчора так злякалася, коли вы с гарматом в подъезд вбегли! Думала, вже кирдык мне, розстриляють прямо на сходах! Сердце ледве не выскочило! — тетка от испуга затараторила на родном языке.

Я вспомнил вчерашний вечер, когда ворвался в подъезд с «Парабеллумом» наголо, и усмехнулся.

— Простите, пани Ядвига, — сказал я, стараясь придать голосу максимум любезности. — Вчера вышло недоразумение. Мне показалось, что за мной кто–то следит. Нервы, знаете ли.

Соседка всплеснула руками, едва не уронив сумочку.

— Ой, Боже ж мой, пане офицер! Так то ж не показалося! — зашептала она, приблизившись почти вплотную. И тут, наконец, до нее доперло, что она теряет имидж фольксдойче, разговаривая на варварском языке, и Ядвига перешла на ломаный немецкий: — Герр лейтенант, тут же кругом эти… коммунисты! Они по ночам шастают, сволочи, листовки клеют, а то и хуже делают. Намедни у вокзала патруль немецкий обстреляли, двух солдат убили! Ой, ужас!

Она перекрестилась «щепотью», как православная.

— Вы, герр лейтенант, будьте осторожны. А если что — сразу ступайте в комендатуру! К герру Шольцу, я у него в приемной работаю, — продолжала соседка, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Герр гауптман Шольц — он строгий, но справедливый. Он этих мерзавцев быстро к стенке поставит!

Я слушал ее и внутренне содрогался. Эта женщина искренне считала Шольца, которого сами немцы презирали за любовь к публичным казням, образцом справедливости, а своих сограждан, рисковавших жизнью ради освобождения города, — «мерзавцами». Но внешне я сохранял маску любезного интереса.

— Спасибо за совет, пани Ядвига, — кивнул я. — Обязательно зайду в комендатуру и пообщаюсь с гауптманом Шольцем. Мне рекомендовали его, как чрезвычайно опытного офицера.

— Ой, он точно — опытный! — закивала соседка. — И дотошный, все бумаги проверяет, никому спуску не дает. Вы, герр лейтенант, если что — прямо к нему. Скажете, от меня. Он меня уважает, я ему хорошо служу, машинка у меня всегда исправная, печатаю чисто, без ошибок.

Она захихикала, довольная собой. Я, вежливо пропустив ее вперед, спустился в подвал и набрал дров. Вернувшись в квартиру, первым делом заглянул в спальню. Петя лежал в той же позе, только одеяло сползло на пол. Я заботливо укрыл товарища. Тот пробурчал что–то неразборчивое, перевернулся на другой бок и продолжил спать. Видать, ночь в «Варьете» вымотала его не хуже, чем диверсия в тылу врага.

Я растопил «титан» и глянул на часы — половина девятого. Есть время перекусить остатками вчерашнего завтрака. Доев засохший хлеб, сыр и колбасу, присел к столу, достал карту Минска. Фридрихштрассе, Кайзерштрассе, Юбилейная, Соборная и Привокзальная площади, Захарьевская, Немига, Подгорная, Петропавловская. Я мысленно прокладывал маршруты, отмечал переулки, где можно укрыться от патруля, дворы–колодцы, проходные подъезды. Здесь, в захваченном врагом городе, знание «местности» становилось вопросом жизни и смерти. Каждая подворотня могла стать спасением, каждый тупик — ловушкой. К счастью, здесь фашисты не успели организовать гетто, как в истории моей прошлой жизни. И я не собирался давать им эту возможность.

Вскоре загудел «титан», из крана в ванной побежала сначала чуть теплая, а затем и почти кипящая вода. Я наполнил чугунную ванну почти до краев. Погружение в горячую водичку было таким удовольствием, что я едва не застонал вслух. Закрыв глаза, я чувствовал, как жар разгоняет кровь, расслабляет мышцы, смывает напряжение последних дней. Забыв обо всем, пролежал, наверное, минут сорок, пока не почувствовал, что вода остывает. Только тогда я намылился «Земляничным» мылом, с наслаждением вдыхая сладковатый, детский запах, такой неуместный здесь, среди крови и смерти.

Вылез, растерся жестким полотенцем, надел чистое белье, мундир, брюки, сапоги. Перед уходом снова заглянул к Петру. Он спал, уткнувшись носом в подушку, и вид у него был совершенно беззащитный, почти детский. Я поправил одеяло, еще раз укутал его поплотнее. Пусть отдыхает, сил набирается. Ночная «культурная программа» — это вам не шутка.

В прихожей надел шинель, фуражку, привычным движением проверил оружие. «Парабеллум» в кобуре на поясе и «Браунинг» в кармане. Оба заряжены, предохранители включены. Вышел на лестничную клетку, прислушался — было тихо, говорливая соседка на службе. Запер дверь ключом и вышел на улицу.

Город уже давно проснулся. По тротуарам торопливо, прижимаясь к стенам домов, шагали местные жители, с испуганными глазами, шарахающиеся от каждого патруля. Немцы ходили иначе — быстро, но уверенно, чувствуя себя хозяевами жизни. Мимо прошла группа унтер–офицеров, громко обсуждая вчерашнюю попойку. На углу два штатских в очень дорогих пальто остановились у витрины магазина, что–то в ней высматривая. На перекрестке патруль фельджандармерии с горжетами на груди проверял документы у какого–то трясущегося бородатого мужика с двумя большими корзинами.

Я двигался спокойным «деловым» шагом, ровно посередине тротуара — лейтенант Вермахта в отпуске прогуливается по городу в утренний час. С видом человека, который «имеет право», сворачивал в переулки, проходил дворами, запоминал. Вот здесь, между домами номер 12 и 14 по Кайзерштрассе, есть проход в соседний квартал — узкая щель, почти незаметная с улицы. Вот здесь, у старого костела, разветвленная сеть переулков, можно уйти от любой погони. Вот тут, на углу Немиги и Подгорной, руины сгоревшего дома — через них можно перебраться на соседнюю улицу, если знать ходы.

Я довольно долго бродил по городу, пока не начал ощутимо коченеть. Надо было зайти куда–нибудь, погреться — до встречи с Целлером оставалось около получаса. И тут мне «подвернулось» кафе «Линденалле». Я глянул через окно в зал — Вондерера не было. Видимо, он уже принял «утреннюю дозу кофеина» и ушел на службу. Не то, что я боялся новой встречи, просто не хотел лишний раз видеть его изуродованную морду.

Убедившись, что абверовца нет, я толкнул массивную дверь и вошел. Внутри было относительно многолюдно, человек десять–пятнадцать сидели за столиками, пили кофе, читали газеты, негромко переговаривались. Пахло дорогим ароматным табаком, свежей сдобой и поджаренными кофейными зернами.

Я неторопливо оглянулся, выбирая столик. И тут увидел в ближнем углу, непросматриваемом из окна, штурмбанфюрера СС Акселя Корфа.

Лет сорока, высокий, с широкими плечами и руками борца, но уже заметно обрюзгший — живот намечался вполне основательный, несмотря на хорошо подогнанный мундир. Белобрысый, с голубыми глазами и розовым, холеным лицом человека, который хорошо питается и много спит. Типичный «ариец» с нацистских плакатов, только чуть располневший от сытой жизни. Он пил кофе маленькими глотками и оценивающе смотрел прямо на меня, топтавшегося у входа.

Я встретил его взгляд спокойно, без вызова, просто как человек, который заметил, что на него смотрят. Корф внезапно улыбнулся и кивнул мне, как старому знакомому. Улыбка у него была открытая, даже какая–то «добрая». Он поднялся из–за стола и сделал приглашающий жест.

— Прошу вас, лейтенант, присаживайтесь, — сказал Корф. Голос у него оказался низким, чуть хрипловатым, с берлинским выговором. — Составите компанию? Одному скучно.

Я внутренне напрягся, но внешне оставался спокоен.

— Почту за честь, герр штурмбанфюрер, — ответил я, снимая фуражку и шинель.

Корф тяжело опустился на стул напротив меня, и расстегнул верхнюю пуговицу мундира.

— Я видел вас позавчера в «Норде», — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — И сразу обратил внимание — вы, не смотря на молодость, держались очень уверенно. Каюсь, я спросил о вас майора Вондерера, его люди обязаны проверять всех офицеров, прибывающих в город. И он, как выяснилось, даже знает вас лично! Сказал, что вы геройствовали в Смоленске полтора месяца назад.

— Ну, уж и геройствовал, — усмехнулся я. — Скорее — пытался выжить. Впрочем, как все там. Увы, это удалось немногим.

— Да, я видел сводки и отчеты, — кивнул Корф. — Потери были чудовищные. Вы были свидетелем убийства фон Бока и Гудериана?

— К счастью, герр штурмбанфюрер, нет! — спокойно ответил я. — Убыл к своему подразделению днем ранее.

— Вот как? — Корф приподнял бровь. — А где вы служите?

— 227–я пехотная дивизия, командир взвода.

— Насколько я знаю, ваша дивизия понесла чудовищные потери, угодив в окружение у этого… как его… русского городка, — Корф задумчиво потер указательным пальцем лоб над бровью.

— Да, вы правы — мы были окружены под Ярцево, выходили с боями, потеряли больше половины личного состава, — я говорил спокойно, уверенно, с легкой ноткой горечи, будто вспоминая «павших камрадов». — Это была чудовищная бойня.

— Этого можно было избежать? — с заинтересованным видом спросил Корф. — Я имею в виду — окружения? Говорят, что «Быстроходный Гейнц» слишком увлекся, забыл про фланги.

— Я не имею права обсуждать действия командующего танковой группой! — твердо ответил я. — Тем более, покойного. — И процитировал на латыни: — «De mortuis aut bene, aut nihil».

— Либо ничего, кроме правды… — тихо произнес Корф. — А вы хорошо образованы, лейтенант.

— У нас в школе был хороший учитель истории. Герр Нойман. Обожал Римскую империю, — пожал я плечами.

— А откуда вы родом, лейтенант? — спросил Корф.

— Из Торгау, герр штурмбаннфюрер. Это в Саксонии, на Эльбе.

— Торгау, Торгау… — Корф задумался, словно вспоминая что–то. — Маленький городок, кажется? Я там не бывал. А я сам из Людвигсхафена. Слыхали про такой?

— Конечно, герр штурмбаннфюрер. Город на Рейне, рядом с Мангеймом. Там большой химический завод, кажется.

— Мой отец всю жизнь на этом заводе проработал, — усмехнулся Корф. — Инженером–химиком. А я, как видите, по другой линии пошел. Гитлерюгенд, спорт, партия, СС. Простой парень, сделавший себя сам. Правда, сейчас уже не тот, что в тридцать шестом, когда на Олимпиаде выступал. — Он усмехнулся и хлопнул себя ладонью по животу. — Тогда я шестьдесят восемь килограммов весил, сухой был, как гончая. А сейчас… — он махнул рукой, — сидячая кабинетная работа.

В его глазах мелькнула ненаигранная грусть — видимо, воспоминания о спортивных достижениях были для него дороги.

Подошел официант. Корф, едва взглянув на него, распорядился:

— Принеси–ка мне еще одну чашку кофе, и пирожное «Эстерхази Шниттен». Моему гостю то же самое. И две рюмки коньяку.

— Слушаюсь, герр штурмбанфюрер, — официант поклонился и исчез.

— Угощаю! Я в вашем возрасте, лейтенант, весьма любил сладкое, — Корф повернулся ко мне. — Мне с вами интересно говорить. Редко встретишь такого молодого, но уже опытного офицера. Вы, должно быть, очень способный. Или очень удачливый.

— И то, и другое, герр штурмбанфюрер, — ответил я с легкой улыбкой. — Способности дают удачу, а удача развивает способности.

Корф расхохотался — громко, искренне.

— Отлично сказано! — он хлопнул ладонью по столу. — Это я запомню. Вы, саксонцы, народ острый на язык. Не то что мы, рейнские простаки.

Принесли кофе, коньяк, пирожные. Корф поднял свою рюмку.

— Ну, за победу, лейтенант! За то, чтобы мы поскорее раздавили этих русских недочеловеков и вернулись домой, к женам и детям!

— За нашу победу, герр штурмбанфюрер, — ответил я, чокаясь.

Мы выпили. Коньяк был отличный — мягкий, с долгим послевкусием. Видимо, грузинский, из трофейных запасов. Корф схватил пирожное по–простецки, прямо рукой, откусил половину в один укус, прожевал, довольно жмурясь.

— Хорошо здесь кормят, — заметил он, вытирая испачканные кремом пальцы салфеткой. — В Берлине сейчас с продуктами хуже, чем в Минске. Вы не поверите — по карточкам дают столько, чтобы только не умереть с голоду, но не наесться. А здесь — свежие булочки, масло, колбаса. Оккупация имеет свои преимущества.

Он засмеялся собственной шутке. Я вежливо улыбнулся, отпивая кофе. Кофе был неплох, но не «супер–пупер» — местный бариста явно пережарил зерна — напиток ощутимо горчил.

— Расскажите, как там на самом деле на фронте? Не по сводкам, а по правде? — спросил Корф. — Как воюют русские?

Вопрос был опасный. Ответ надо было дать такой, чтобы и легенде не противоречил, и Корфа удовлетворил, и не выдал моих истинных чувств.

— Воюют отчаянно, герр штурмбанфюрер, — ответил я после паузы. — Я не скажу, что они хорошие солдаты в нашем понимании. Дисциплина у них хромает, инициатива отсутствует, командиры — тупые и жестокие. Но они умеют умирать. Им плевать на потери. Они лезут и лезут, пока всех не перебьют. Воевать с ними трудно не потому, что они умные, а потому что их много и им не жалко себя.

Корф слушал внимательно, не перебивая. В его глазах я видел профессиональный интерес контрразведчика, который оценивает собеседника, проверяет его на прочность.

— Верно говорите, — сказал он. — Я с такими же оценками сталкивался и в других отчетах. Русский солдат — фанатик. Его вера в своего вождя, в свой коммунизм, она сильнее, чем наш разум. С ними нельзя воевать обычными методами. Их надо уничтожать полностью, как вид. Иначе они расплодятся и снова полезут.

Корф сказал это спокойно, буднично, как о погоде или ценах на рынке. У меня внутри все сжалось в тугой узел, но лицо оставалось непроницаемым.

Он откинулся на спинку стула, поиграл пустой рюмкой, потом вдруг спросил:

— А в Москве вы бывали?

Я замер на долю секунды, но тут же взял себя в руки.

— Нет, герр штурмбанфюрер. Не довелось.

— А я бывал, — Корф улыбнулся, и в его глазах появилось что–то хитрое. — Перед самой войной, в тридцать девятом. Ездил в составе торговой делегации. И Москву посмотрел. Интересный город. Совсем не такой, как наши немецкие города.

— Герр штурмбанфюрер, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал с легкой иронией, — я офицер Вермахта. Посетить Москву я смогу лишь в составе своего полка, с оружием в руках. Вот тогда и посмотрю на тамошние красоты. А пока что меня больше интересует, как в Минске с дровами и горячей водой, чем архитектура Кремля.

Корф снова расхохотался. Хохот у него был громкий, заразительный, от души.

— Логично, черт возьми! — воскликнул он. — Очень логично, лейтенант! Вы правы — сначала надо взять Москву, потом любоваться ее красотами. А дрова, между прочим, проблема серьезная. У вас в квартире тепло?

— Не жалуюсь, герр штурмбанфюрер. Печка есть, дрова в подвале, приличный запас, но он быстро истощается.

— А вы, кстати, где остановились? — как бы «между делом» спросил Корф.

— На Юбилейной улице, квартиру выделили в комендатуре.

— Значит, соседствуете с гауптманом Функом, — Корф улыбнулся, но улыбка получилась странная, с подтекстом. — Он тоже где–то на Юбилейной живет.

Я не стал комментировать эту «ценную» информацию, а вместо этого сказал, взглянув на часы на стене (было без четверти одиннадцать):

— Простите, герр штурмбанфюрер, но мне уже пора.

— Гулять пойдете?

— Нет, мне надо зайти к портному на примерку, а он весьма занятой человек, может обидеться, если я опоздаю.

— О, а это не герр Целлер? — уточнил Корф.

— Он самый, — непритворно удивился я осведомленности эсэсовца.

— Да, он действительно весьма востребованный мастер! — кивнул Корф. — Ступайте, лейтенант. Мне было приятно познакомиться с вами и поговорить. Редко встретишь в Минске такого собеседника — не тупого исполнителя, а человека с головой. Если будут проблемы или вопросы — обращайтесь напрямую ко мне. Я всегда рад помочь талантливой молодежи.

Он полез в нагрудный карман мундира, достал визитную карточку, протянул мне.

— Здесь мой местный телефонный номер. Если меня не будет на месте — позвоните в управление СД, оставьте сообщение дежурному. И обязательно приходите в «Норд» по вечерам — я там часто бываю.

Я взял карточку, бегло взглянул. На плотной белой бумаге готическим шрифтом было вытиснено: «Штурмбаннфюрер СС Аксель Корф. Спецпредставитель РСХА». И номер телефона.

— Благодарю за доверие, герр штурмбанфюрер. Обязательно воспользуюсь, если возникнет необходимость.

— Ну и отлично, — Корф поднялся, протянул руку. — До скорой встречи, лейтенант.

Я пожал его руку и направился к выходу. Мороз ударил в лицо, обжег щеки. Но холод уличный был ничем по сравнению с тем холодом, который я чувствовал внутри. Корф… Этот человек опаснее Вондерера в тысячу раз. Вондерер — эмоциональный, мстительный, им можно манипулировать через страх и ненависть. А Корф… Корф умен, хитер и, главное, уже обратил на меня внимание. Просто так, из праздного любопытства. Он не знает, кто я на самом деле, но его профессиональное чутье контрразведчика уже уловило что–то необычное. Молодой лейтенант, слишком уверенный, слишком разумный, слишком хорошо говорящий. Для него я — загадка, которую хочется разгадать.

Я быстро зашагал в сторону Фридрихштрассе. Снег скрипел под сапогами, ветер бросал в лицо колючую крупу. Люди шарахались от меня в стороны — немецкий офицер с мрачным лицом не предвещал ничего хорошего. А я шел и думал, перебирая в голове каждое слово нашего разговора.

Где я ошибся? Нигде. Я ответил на все вопросы правильно, не дал слабины, не проговорился. Но сам факт, что Корф обратил на меня внимание — плохой знак. Он будет присматриваться, проверять, искать несоответствия. А в нашей легенде несоответствия есть, это неизбежно. Рано или поздно он может докопаться.

В голове крутились слова Корфа, его улыбка, его цепкий взгляд. «Очень способный. Или очень удачливый». Он не знает, насколько он близок к истине. Удачливый — да. Способный — тоже. Но главное — я из другого времени, и я знаю, чем кончится эта война. Знаю, что Корф, со всей его арийской уверенностью, сгниет в земле где–нибудь между Минском и Берлином. А я должен выжить и сделать так, чтобы наша победа пришла как можно раньше.