Попаданка в тело ненужной жены

Глава 7. Тайна тела

Библиотека располагалась в той части дома, куда, судя по всему, обычные гости попадали редко.

Чем дальше мы с Мирой шли по восточному крылу, тем меньше становилось роскоши и тем больше — тишины. Ковры сменились гладким темным камнем, стены — деревянными панелями, окна сузились. Здесь не было салонной красоты. Только порядок, прохлада и ощущение, что в этих коридорах хранят не уют, а знания и тайны.

Мне это нравилось куда больше парадной части поместья.

У двери в библиотеку Мира остановилась.

— Я подожду снаружи, госпожа.

— Почему?

Она замялась.

— Архивариус не любит, когда ему мешают. И… меня он терпит меньше, чем пыль.

— Очаровательно.

Я толкнула дверь сама.

Первое, что ударило в меня, — запах. Сухая бумага, кожа переплетов, пыль, старое дерево, чернила, воск. Настоящий запах места, где годы складываются в стопки и никого не волнует, удобно тебе или нет.

Высокий зал уходил вверх на два этажа. Полки до самого потолка. Лестницы на колесиках. Длинные столы. Шкафы со стеклянными дверцами. Отдельные ниши с картами, футлярами, подшивками бумаг. Свет падал сквозь узкие окна длинными холодными полосами. У дальней стены горела лампа под зеленоватым стеклом.

И рядом с ней сидел старик.

Настолько сухой и прямой, что казался вырезанным из дерева. Длинные седые волосы были убраны назад, нос — острый, лицо — морщинистое и недовольное уже самим фактом существования посетителей. На нем был темно-коричневый сюртук, на переносице — тонкие очки в серебряной оправе.

Он не встал.

Просто медленно поднял глаза поверх книги и посмотрел на меня так, как смотрят на неожиданную протечку в крыше.

— Леди Арден, — произнес он. — Неожиданно.

— С сегодняшнего утра мне уже говорят это как комплимент, — ответила я.

Старик моргнул.

— Любопытно.

— Мне тоже. Вы мастер Таллен?

— К несчастью для моего спокойствия — да.

Я подошла ближе.

— Мне нужна помощь.

— Это уже совсем неожиданно, — сухо заметил он. — Обычно в этом доме помощь библиотекаря нужна только тогда, когда кому-то срочно понадобилось красиво процитировать предков на приеме.

Он мне нравился.

Не потому, что был приветлив. Совсем нет. Но в его колючести не было сладкой фальши. А после дома Арденов это ощущалось почти как честность.

— Тогда мне повезло, — сказала я. — Я пришла не за красивыми цитатами.

Он закрыл книгу и положил на нее ладонь.

— И за чем же пришла леди, которая последний год избегала библиотеки так усердно, словно здесь хранили не книги, а ее врагов?

Я замерла.

— Я избегала библиотеки?

— Последние месяцы — особенно. Раньше бывали реже, чем следовало бы для женщины вашего происхождения, но все же бывали. Потом перестали вовсе.

Интересно.

Значит, Эвелина раньше все-таки пыталась искать ответы.

А потом либо испугалась, либо ей «помогли» перестать.

— Возможно, мне стало нехорошо от некоторых мест, — осторожно сказала я.

Он прищурился.

— От некоторых мест в этом доме вам и впрямь может стать нехорошо.

Я сразу уловила смысл.

— Вы знаете что-то о моем состоянии?

— Я знаю, что в этом доме слишком многие путают слабость с удобством, — ответил он.

Вот уже второй человек за день дает мне понять, что версия «нежная нервная жена» далеко не всех убеждала.

— Тогда скажу прямо, — произнесла я. — Думаю, у меня есть магический дар. Или был. Или его годами подавляли. Мне нужно понять, что именно я чувствую, почему некоторые вещи вызывают боль, и можно ли это как-то проверить.

Мастер Таллен смотрел на меня долго.

Очень долго.

Потом медленно снял очки, протер их платком и надел обратно.

— И почему вы решили спросить об этом именно меня, а не лекаря, которого так любят приглашать в ваши покои?

Я достала из кармана керамический пузырек и поставила на стол перед ним.

— Потому что лекарю я больше не верю.

Старик не изменился в лице, но пальцы у него слегка напряглись.

Он притянул пузырек ближе, осторожно открыл, вдохнул и сразу же скривился.

— Какая дрянь.

— Вы знаете, что это?

— Знаю достаточно, чтобы посоветовать вам немедленно перестать это принимать.

Я почувствовала, как внутри все собирается в одну ледяную линию.

— Это яд?

— Не в прямом смысле, — ответил он. — Умно подобранная смесь. Успокаивающие травы, притупляющие минералы, связывающие компоненты. Для здорового человека — просто средство, после которого мысли текут медленнее, воля становится мягче, а чувствительность падает. Для человека с тонким магическим восприятием — почти кандалы. Особенно при длительном приеме.

Я смотрела на него молча.

Он продолжил уже суше:

— Не убивает. Не парализует. Не оставляет очевидных следов. Просто делает вас менее… вами. Очень удобное средство, если нужно, чтобы женщина перестала чувствовать слишком много и задавать лишние вопросы.

В груди стало пусто.

Не от неожиданности. От подтверждения.

Эвелина не сходила с ума.

Ее действительно гасили.

— Кто мог это назначить? — спросила я.

— Формально — лекарь. Но такие средства не держат в доме без молчаливого согласия тех, кто распоряжается домом.

То есть кто-то из верхушки.

Свекровь? Муж? Оба? Кто-то еще?

— А мой дар? — спросила я. — Какой он?

Старик медленно поднялся.

Он оказался выше, чем казался за столом, и двигался не по-стариковски вяло, а удивительно точно.

— Идите за мной.

Он повел меня в дальнюю часть библиотеки, к застекленным шкафам, потом дальше, за тяжелую портьеру, скрывавшую узкий проход. За ней оказалась маленькая круглая комната без окон. Полки, стол, несколько странных предметов: чаши, камни, металлические пластины, рамки с кристаллами, тонкие нити, натянутые над деревянными подставками.

Комната ощущалась иначе.

Тише. Но не пусто. Воздух тут был плотнее, как перед грозой.

И как только я переступила порог, в висках знакомо кольнуло.

Я остановилась.

— Чувствуете? — спросил мастер Таллен.

— Да.

— Где именно?

Я медленно обвела взглядом комнату.

Слева слабее. У стола — сильнее. У дальней стены… почти как пульс.

Я указала туда.

Старик кивнул, будто именно этого и ждал.

На стене висела тонкая серебристая пластина, покрытая узором, похожим на переплетенные ветви.

— Это старый щитовой контур, — сказал он. — Защитная схема. Давно не активна полностью, но остаточный след есть. Большинство людей рядом с ней не почувствуют ничего. Максимум легкую прохладу. Вы почувствовали сразу.

Я подошла ближе.

От пластины действительно исходило нечто. Не свет. Не звук. Скорее внутреннее давление, словно мое тело узнает ритм, который ум пока не умеет назвать.

— Это значит?..

— Это значит, что вы не пусты, леди Арден.

От этих слов внутри что-то болезненно сжалось.

Надо же. Всего одна фраза. А будто кто-то вернул воздух в грудь.

— Тогда почему мой дар не проявлялся нормально?

Он посмотрел на меня пристально.

— Потому что некоторые способности не любят насилия. Их нельзя вытянуть из человека приказом или ожиданием. Они просыпаются тонко. Через чувствительность, доверие к собственным ощущениям, практику, безопасность. Если женщину годами убеждать, что ей все мерещится, если притуплять ее восприятие, если делать из нее послушную куклу, дар не исчезает. Он уходит глубже. И начинает пожирать носителя изнутри: головные боли, истощение, дурнота, срывы, страх определенных мест и вещей.

Эвелина.

Бокалы в руках.

Северная галерея.

Зеркальный кабинет.

Ночные капли.

Тошнота.

Страх.

Я медленно сжала пальцы.

— То есть я не больна.

— Не в том смысле, в каком вам внушали.

— А в каком тогда?

— Вы долго жили в разладе с собственной природой.

Старик произнес это без жалости, и оттого правда легла особенно жестко.

Да.

И Эвелина тоже. И я в прошлой жизни — если уж совсем честно.

Проверка

— Можно это доказать? — спросила я.

— Частично.

Он подошел к столу и взял тонкую металлическую рамку с прозрачным кристаллом в центре.

— Держите.

Я взяла.

Сначала ничего не произошло. Потом кристалл будто дрогнул изнутри, по нему пробежала едва заметная серебристая паутинка, и рамка нагрелась у меня в ладони.

Я вздрогнула.

— Что это?

— Простейший резонатор. Реагирует на прикосновение к магическому полю. У обычного человека останется холодным. У сильного мага вспыхнет. У того, чья чувствительность долго подавлялась, даст именно такую дрожь и нагрев.

Я смотрела на кристалл не отрываясь.

— Значит, это правда.

— Да.

Мне хотелось одновременно смеяться и плакать.

Не от счастья даже. От ярости.

Сколько месяцев, сколько, может быть, лет Эвелина жила рядом с этим знанием почти вплотную — и ее каждый раз убеждали, что ей кажется.

— Вы можете научить меня? — спросила я.

Мастер Таллен поставил на стол еще один предмет — небольшой плоский камень с тонкой серебряной сеткой по поверхности.

— Научить быстро — нет. Помочь начать слышать себя — возможно.

— Я согласна.

— Вы даже не спросили, какая будет цена.

Я посмотрела ему в глаза.

— После всего, что у меня уже забрали, возможность наконец понять себя звучит не как цена, а как роскошь.

Он слегка склонил голову. Не вежливо — оценочно.

— Сядьте.

Я села на стул у стола.

— Положите ладони на камень.

Я сделала, как он сказал.

Камень оказался прохладным, гладким.

— Закройте глаза, — произнес он. — И не пытайтесь ничего сделать. Это важно. Женщин вашего круга часто учат, что они должны либо нравиться, либо соответствовать. Но дар — не поклонник и не муж. Ему не нужно ваше старание. Ему нужно, чтобы вы перестали лгать себе.

Последняя фраза ударила неожиданно сильно.

Я закрыла глаза.

Сначала слышала только собственное дыхание и тихий голос мастера Таллена:

— Вспомните место, где вам было по-настоящему больно. Не телом. Внутри. И не убегайте от этого чувства.

Перед глазами почти сразу вспыхнул ресторан.

Мокрая улица.

Лицо Артема.

«Ты перестала быть женщиной, рядом с которой хочется дышать легко».

Грудь сдавило.

— Теперь не цепляйтесь за эту боль, — продолжил старик. — Просто признайте: она была. Ее причинили. Но она не определяет вас.

Я вдохнула медленно.

Картинка дрогнула, сменилась.

Столовая.

Взгляд Селесты.

Холодный голос Ардена:

«Пока помните свое место».

Под ребрами шевельнулось уже не страдание. Гнев.

— Хорошо, — тихо сказал он, будто видел что-то по моему лицу. — А теперь найдите под этой болью то, что осталось вашим.

Моим.

Не мужчины.

Не дома.

Не унижения.

Что-то мое.

Сначала была только темнота.

Потом — странное ощущение, будто где-то глубоко, под слоями усталости, страха и привычки терпеть, лежит очень тонкая нить. Живая. Натянутая. Почти незаметная. Но не порванная.

Я потянулась к ней внутренне — и в ту же секунду ладони обожгло теплом.

Я резко открыла глаза.

По серебряной сетке на камне бежали тонкие светлые линии, как если бы внутри него просыпался узор.

— Не двигайтесь, — резко сказал Таллен.

Но было уже поздно.

Тепло из ладоней поднялось выше, в запястья, в грудь, под горло. Воздух в маленькой комнате дрогнул. Со стола со звоном покатился металлический зажим. Один из кристаллов на полке вспыхнул и тут же погас.

Я отдернула руки.

Все сразу стихло.

Только сердце колотилось так, будто я пробежала несколько лестничных пролетов.

— Что это было? — выдохнула я.

Мастер Таллен смотрел на меня уже совсем иначе.

Не как на беспокойную хозяйку дома. И даже не как на несчастную жену.

Как на факт.

— Это было первое честное пробуждение, — сказал он. — Очень неровное, очень сырое, но настоящее.

— Я не понимаю, что именно умею.

— Пока — чувствовать и отзываться. Ваш дар похож на резонансный. Вы считываете остатки силы в предметах, местах, защитах, людях. Возможно, сможете распознавать ложь в магических конструкциях, вскрывать печати, чувствовать отравленные или искаженные потоки. Это редкая способность. Не зрелищная. Но опасная для тех, кто любит скрывать правду.

Вот теперь мне стало по-настоящему холодно.

Не потому, что я испугалась дара.

Потому что вдруг поняла: если кто-то знал или хотя бы подозревал, что во мне может проснуться именно это, то причин держать меня слабой было более чем достаточно.

Жена, способная чувствовать чужие тайны, — неудобная жена.

Очень неудобная.

Чужая память

Я уже собиралась спросить еще что-то, когда мир вдруг качнулся.

Не так, как от слабости.

Резче.

Комната будто на мгновение потемнела, и меня накрыло чужой вспышкой.

Женские руки сжаты на краю умывального стола.

Зеркало.

Бледное лицо Эвелины.

За дверью два голоса.

— Ей нельзя входить в архив.

— Она уже чувствует.

— Тогда сделайте так, чтобы она снова уснула.

Слова ударили в виски.

Я зашипела и схватилась за голову.

— Леди Арден!

Таллен оказался рядом неожиданно быстро. Подсунул мне стул, но я уже сидела, тяжело дыша.

— Что вы видели?

Я подняла на него взгляд.

— Это не мои воспоминания, да?

Он помедлил.

— Память тела и памяти дара иногда переплетаются, особенно если прежний носитель уходил в сильном напряжении.

— Она знала, — прошептала я. — Эвелина знала, что ей не давали приблизиться к чему-то важному. К архиву. И кто-то хотел, чтобы она… уснула.

Таллен смотрел очень внимательно.

— Расскажите точно.

Я пересказала все, что увидела.

Он не перебивал. Только мрачнел все сильнее.

Когда я закончила, он медленно произнес:

— В архиве восточного крыла действительно есть закрытая часть. Формально туда имеют доступ только глава дома, его доверенные люди и архивариус. Но несколько месяцев назад лорд Арден велел временно ограничить вход почти для всех.

— Почему?

— Официально — из-за старых родовых документов и артефактов, которые нужно было пересчитать.

— А неофициально?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Неофициально я слишком стар, чтобы считать совпадением то, что именно после этого вы окончательно перестали приходить в библиотеку, а ваши «нервные приступы» участились.

Я сидела молча.

Слишком много нитей начинали сходиться в один узел.

Лекарства.

Подавленный дар.

Запрет на архив.

Чужие голоса.

Странные воспоминания.

Жена, которую надо было сделать тихой.

— Вы поможете мне попасть туда? — спросила я.

Он ответил не сразу.

— Это опасная просьба.

— Я уже живу в опасной просьбе, мастер Таллен. Просто раньше не знала об этом.

В уголках его глаз собрались морщины.

Не улыбка. Скорее признание логики.

— Не сегодня, — сказал он наконец. — Вам нужно научиться хотя бы немного удерживать себя, когда дар открывается. Иначе вы войдете в архив, что-нибудь почувствуете, потеряете контроль, и дом узнает о вашем пробуждении раньше, чем вы сами поймете, что именно нашли.

Это было разумно.

Бесило — но было разумно.

— Тогда что мне делать сегодня?

Он подошел к шкафу, достал тонкий кожаный футляр и вынул оттуда узкий серебряный браслет без украшений.

— Носите это на левой руке. Он не подавляет. Только сглаживает резкие выбросы, чтобы вас не швыряло от каждой сильной вспышки. И запомните: никаких больше снадобий лекаря. Больше воды. Больше сна. И меньше людей, которым нравится видеть вас растерянной.

Я протянула руку. Он защелкнул браслет у меня на запястье.

Металл оказался прохладным, но почти сразу подстроился под тепло кожи.

— Благодарю, — сказала я.

— Пока не за что. Благодарить будете, если не умрете от собственного упрямства.

— Вы удивительно умеете поддержать.

— Я библиотекарь, а не нянька.

У двери

Когда я вышла из маленькой комнаты обратно в главный зал библиотеки, колени все еще были слегка ватными. Но в голове, наоборот, стало яснее.

У меня есть дар.

Его подавляли.

Эвелина пыталась понять правду.

Ей мешали.

Архив закрыли не случайно.

И кто-то в доме очень не хочет, чтобы я вспоминала и чувствовала.

У самой двери библиотеки я увидела знакомую фигуру.

Капитан Рейнар Вольф стоял у высокого окна, просматривая какие-то бумаги. Услышав шаги, он поднял голову — и сразу заметил, что со мной что-то не так.

Он быстро отложил бумаги.

— Леди Арден?

— Похоже, это опять я, — сказала я, пытаясь звучать легче, чем чувствовала себя на самом деле.

Он нахмурился.

— Вы бледны.

— Здесь просто очень познавательно.

Его взгляд скользнул по моему лицу, потом ниже — к левому запястью, где серебряный браслет еще слишком явно выделялся на коже.

Я машинально прикрыла его рукавом.

Слишком поздно. Он заметил.

— Вам нужна помощь? — спросил он.

Вопрос был обычным. Но тон — нет.

Без снисхождения. Без приказа. Просто прямой вопрос взрослому человеку.

И именно это в этом доме уже начинало казаться роскошью.

— Возможно, — ответила я честно.

Он сделал шаг ближе.

— Тогда скажите.

Я посмотрела на него.

На спокойное лицо, собранную фигуру, внимательные глаза человека, который привык сначала замечать, а потом говорить.

Опасно, сказала себе я.

Очень опасно начинать кому-то доверять только потому, что он не разговаривает с тобой как с мебелью.

Но и полностью игнорировать таких людей глупо.

— Скажите мне, капитан, — произнесла я, — в этом доме кто-нибудь вообще любит правду?

Он удивился вопросу, но не отвел взгляда.

— Нет, миледи, — ответил он после короткой паузы. — Обычно здесь любят порядок. А правда его часто портит.

Я чуть заметно улыбнулась.

— Тогда у меня для этого дома плохие новости.

На этот раз уголок его рта дернулся уже совершенно явно.

— Полагаю, я начинаю это понимать.