Попаданка в тело ненужной жены

Глава 16. Слишком поздний интерес

Вскрытие северной галереи затянулось до глубокой ночи.

Я не вошла внутрь.

Не потому, что сдалась. И не потому, что Арден сумел надавить достаточно сильно. Просто после первого всплеска силы Таллен почти силой усадил меня в кресло у стены и таким тоном сообщил, что если я “собираюсь умереть от упрямства, то хотя бы не раньше, чем научусь приносить делу реальную пользу”, что спорить стало бессмысленно.

Поэтому я осталась снаружи.

Сидела, куталась в шерстяную накидку, пила воду, которую каждые двадцать минут приносила Мира, и слушала, как за дверью снимают слой за слоем чужую ложь.

Иногда оттуда доносились короткие фразы.

“Еще одна маска”.

“Здесь явно переделывали схему”.

“Эта связка вообще не должна быть здесь”.

“Осторожно с пластиной”.

Один раз раздался такой резкий металлический звон, что я невольно вцепилась в подлокотник кресла.

Вольф сразу обернулся.

Даже через весь коридор заметил.

И коротко кивнул — не успокаивая, не уговаривая, а просто давая понять: я вижу, что ты здесь.

Надо же, какая опасная роскошь — быть замеченной без требования немедленно стать удобнее.

Ближе к полуночи меня все же отправили в покои.

Не попросили.

Не уговорили.

Именно отправили.

Сначала Таллен сухо заявил, что у меня дрожат пальцы и глаза “как у человека, который слишком долго пытался держаться на злости, а злость — плохая замена нормальному отдыху”. Потом Арден, выслушав его, подошел ко мне и сказал:

— Вы идете спать.

Не вопрос.

Не просьба.

Старые интонации, от которых я мгновенно ощетинилась.

— Как мило. Дом все-таки решил вернуть мне привычную роль.

— Эвелина, — произнес он тише, — вы едва стоите.

— И все же стою.

— Пока.

Я медленно поднялась из кресла, не отводя взгляда.

— Это поразительно, милорд. Стоило мне чуть не вскрыть половину вашей лжи одним всплеском силы, как вы внезапно заметили, что я человек из плоти и крови.

Он выдержал паузу.

Достаточно долгую, чтобы я уже приготовилась к жесткому ответу.

Но сказал он другое:

— Да.

Всего одно слово.

И от него стало не легче.

Наоборот.

Потому что честное “да” иногда бьет сильнее любого оправдания.

Я тогда ничего не ответила.

Просто развернулась и ушла вместе с Мирой в покои, оставив его в коридоре между галереей, охраной, Талленом и его собственной слишком поздно проснувшейся внимательностью.

Утром я проснулась от ощущения, что кто-то смотрит.

Не в прямом смысле.

Никого у кровати не было. Шторы были плотно задернуты, камин догорал, за ширмой тихо шуршала Мира, раскладывая одежду. Но в комнате все равно жил тот странный послевкусие чужого внимания, которое появляется, когда человек слишком долго пробыл в твоем пространстве или мыслях.

Я села на постели и провела ладонью по лицу.

Тело отозвалось усталостью — тяжелой, вязкой, глубокой. Не болезненной, но такой, будто меня ночью разбирали по частям и собирали заново. Под кожей время от времени еще пробегали тонкие отголоски вчерашнего всплеска, особенно в ладонях и вдоль шеи.

— Как вы? — сразу спросила Мира, выглянув из-за ширмы.

— Похоже на то, как если бы меня переехала не карета, а целый магический архив.

Она нервно улыбнулась.

— Вы хотя бы спали.

— Неплохо для женщины, которую последние дни пытаются то отравить, то подставить, то усыпить.

— Госпожа…

— Да, шучу я. Немного.

На самом деле не только шучу.

Пока Мира помогала мне одеваться, я почти все время думала о северной галерее. О треснувшей накладке. О скрытом контуре. О том, как Арден смотрел на дверь после моего всплеска — не как на семейную проблему, а как на реальную угрозу. И еще, что хуже всего, я думала о нем самом.

О том, как он удержал меня, когда рвануло.

О том, как не спорил, когда я говорила, что меня глушили.

О том коротком “да”, в котором вдруг оказалось больше правды о нашем браке, чем за весь прошедший год.

Это раздражало.

Очень.

Потому что стоило мужчине хотя бы чуть-чуть начать видеть тебя человеком, внутри сразу поднималась старая, опасная женская слабость: желание поверить, что позднее внимание что-то исправляет.

Не исправляет.

Я это знала слишком хорошо.

И все равно думала.

— Платье темное или светлое? — спросила Мира, доставая из шкафа два варианта.

— Темное.

— Опять?

— Да.

Она не спорила.

Я выбрала глубокий серо-синий цвет, высокий ворот, длинные рукава. Никакой мягкости, которую здесь так любили принимать за готовность терпеть. Волосы Мира убрала строже обычного. Я посмотрела в зеркало и увидела женщину, у которой лицо стало тоньше, а взгляд — жестче.

Мужчинам всегда нравится интересоваться женщиной, когда у нее наконец появляется позвоночник.

Слишком поздний интерес — почти отдельный жанр мужской слабости.

Завтрак я собиралась провести у себя.

Без общества.

Без свекрови.

Без Селесты.

Без новых театральных постановок на тему “как бы так деликатно отодвинуть жену в сторону”.

Но, как оказалось, дом и здесь решил, что мои планы для него не главное.

Когда Мира открыла двери перед лакеем с подносом, за ним вошел Арден.

Без предупреждения.

Без церемоний.

Словно это по-прежнему было естественно — просто переступать порог моих покоев, когда ему удобно.

Я сидела у окна с чашкой горячей воды и заметками Эвелины, которые перечитывала уже в десятый раз.

При его появлении подняла голову и ничего не сказала сразу.

Пусть сам почувствует это странное, новое неудобство.

Он почувствовал.

Потому что замедлил шаг буквально на мгновение, а потом уже более осознанно произнес:

— Доброе утро.

Надо же.

Не приказ.

Не вопрос.

Не “нам нужно поговорить”.

Доброе утро.

— Для кого как, — ответила я.

Лакей поставил поднос и исчез так быстро, будто знал: между супругами Арден завтракать в последнее время опаснее, чем рядом с магическими ловушками.

Мы остались вдвоем.

Снова.

Это начинало становиться какой-то слишком частой привычкой.

Арден подошел ближе, но не настолько, чтобы это казалось давлением. Остановился у стола.

— Как вы себя чувствуете?

Я посмотрела на него очень внимательно.

Пожалуй, если бы я меньше знала о мужчинах, этот вопрос мог бы даже тронуть.

Но я знала.

Слишком хорошо знала цену поздним вопросам, заданным после того, как женщина едва не погибла или стала наконец неудобной.

— Вы серьезно? — спросила я.

— Да.

— И с какого именно момента вас это стало интересовать?

Он не отвел взгляда.

— С того, когда я понял, что не все в вашем состоянии было тем, чем казалось.

Я коротко усмехнулась.

— Поразительно. Значит, год моей слабости, обмороков, дурноты и попыток заговорить не заслуживал внимания. А вот скрытые контуры и треснувшая дверь — уже повод спросить, как я.

— Вы несправедливы.

— Нет, милорд. Я просто точна.

Тишина.

Он выдержал ее, как и вчера.

Потом опустил взгляд на мои руки, на чашку, на записки у окна.

— Вы не завтракали?

— Восхищена. У вас поразительный талант замечать бытовые детали с опозданием в год.

Его челюсть едва заметно напряглась.

Но он все же не сорвался.

Вместо этого подошел к подносу, снял крышку с блюда и без особого выражения сказал:

— Тогда хотя бы поешьте сейчас.

Я уставилась на него.

— Простите?

— Вы вчера почти не ели. После всплеска это глупо.

Вот теперь я действительно не нашлась с ответом на секунду.

Не потому, что это было нежно. Нет.

Просто слишком… обыденно.

Как будто мы не муж и жена, слепленные из договоров, холода и унижения, а два человека, один из которых видит, что второй дошел до предела.

Это было опаснее любых красивых слов.

— Вы сейчас пытаетесь заботиться обо мне? — спросила я медленно.

Он посмотрел прямо.

— Да.

Я тихо рассмеялась.

Не зло.

Устало.

— И каково это, милорд? Начинать в тот момент, когда поздно уже почти неприлично?

На этот раз в его лице действительно что-то дрогнуло.

Очень слабо.

Но достаточно, чтобы я поняла: удар достиг цели.

— Возможно, — сказал он через несколько секунд, — вы имеете право так говорить.

— Неужели?

— Да.

Я отвела взгляд к окну.

Серое утро лежало на дворе тяжелым зимним светом. Слуги сновали по дорожкам, где-то у конюшен поднимался пар, снег на камне был истоптан десятками следов.

Дом жил.

Дом шевелился.

Дом скрывал слишком многое.

А мужчина рядом со мной внезапно спрашивал, ела ли я.

— Что вы нашли ночью? — спросила я, меняя тему.

Он сразу стал собраннее.

— В северной галерее действительно собирали схему, которую не должны были собирать там. Не боевую. И не чисто защитную. Это контурный узел для подавления и перенастройки чувствительных потоков.

Я медленно подняла глаза.

— То есть…

— То есть кто-то в доме работал с механизмами, которые могли глушить, маскировать или перенаправлять тонкую магическую восприимчивость.

Я поставила чашку.

— Мою.

— Возможно, не только вашу. Но да — вашу в первую очередь.

Холодно.

Четко.

Без попытки смягчить.

Наверное, именно так и надо говорить о страшных вещах.

— Кто работал с узлом?

— Официально — мастер Орвин по распоряжению дома. Неофициально там были внесены изменения, о которых он сам, по его словам, не знал.

— Вы верите ему?

— Пока не решил.

— А мать?

Арден медленно выдохнул.

— Она знала о существовании узла. Говорит, что считала его частью общей защиты. Я не уверен, что это правда.

— Но и не уверены, что ложь.

— Да.

Я кивнула.

Вот и вся суть.

Мужчина, который всю жизнь привык разделять людей на своих и чужих, внезапно оказался в пространстве, где свои начали гнить изнутри.

Такое не принимают за одно утро.

Слишком поздний взгляд

Несколько секунд он просто стоял рядом.

Потом спросил:

— Почему вы смотрите на меня так, будто я тоже часть этого узла?

Я подняла голову.

— Потому что вы им были, милорд.

Он нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

— Вы были его самым удобным последствием. Вас устраивала слабая жена. Устраивала тихая, болезненная, не мешающая, не задающая лишних вопросов. Даже если вы лично не подливали мне настои, вы отлично жили рядом с их результатом.

Он замолчал.

И в этом молчании было уже не раздражение.

Не отрицание.

Только очень неприятное столкновение с собой.

— Я не стану спорить, — сказал он наконец.

Я чуть склонила голову.

— Какая редкая форма мужества.

— Не делайте из меня лучше, чем я был.

— Не беспокойтесь. Я и не собиралась.

На этот раз он действительно почти улыбнулся.

Очень коротко.

Мрачно.

Но почти.

И это тоже раздражало.

Потому что, когда холодный мужчина впервые не скрывает, что слышит тебя, даже его тень улыбки вдруг начинает казаться чем-то слишком человеческим.

А мне нельзя было позволять себе такую роскошь.

— Что вы хотите от меня сейчас? — спросила я.

— Правду.

Я подняла брови.

— Как емко.

— Я хочу знать, — продолжил он, — что именно вы начали чувствовать. Насколько далеко зашло пробуждение дара. Были ли еще вспышки памяти. И чего вы боитесь больше всего.

Последний вопрос прозвучал иначе.

Не как допрос.

Не как инструмент.

Слишком прямо.

Я медленно встала.

— Боюсь? — переспросила я. — Вы правда хотите это знать?

— Да.

— Хорошо.

Я подошла ближе к нему.

Не вплотную.

Но достаточно, чтобы он понял: отвечать я буду не вежливо, а честно.

— Больше всего я боюсь не заговора. Не вашей матери. Не лекаря. Даже не того, что меня пытались усыпить окончательно. Я боюсь, что однажды снова поверю позднему мужскому вниманию только потому, что слишком долго жила без уважения.

Он смотрел на меня неподвижно.

Я видела, как слова входят.

Как оседают.

Как бьют.

— И если вы вдруг начали замечать, что я не просто удобная тень при вашем доме, — продолжила я тише, — то поймите одну вещь. Слишком поздний интерес не равен искуплению. Он просто делает прошлое еще отчетливее.

Теперь молчание было совсем другим.

Тяжелым.

Личным.

Опасным.

Потому что я впервые сказала вслух не только о заговоре.

О нас.

О той гнили, которая могла жить в браке даже без колдовских узлов и настоев.

Арден не отвел взгляд.

— Я понял, — сказал он.

Я почти улыбнулась.

— Нет, милорд. Пока нет. Но, возможно, впервые начали.

Зеркало перемен

Он ушел через несколько минут.

Не хлопнув дверью.

Не приказав.

Не пообещав громких вещей.

Просто ушел, оставив после себя чуть сдвинутый стул, нетронутый завтрак и слишком густое ощущение, будто в этой комнате только что произошло нечто важнее очередного семейного конфликта.

Мира вернулась почти сразу и застала меня у окна.

— Он что-то сказал? — шепотом спросила она.

Я посмотрела на отражение в стекле.

— Да.

— И что?

Я медленно провела пальцами по краю чашки.

— Начал смотреть.

Она нахмурилась, не понимая.

— Разве это плохо?

Я невесело усмехнулась.

— Нет, Мира. Это хуже. Потому что, когда мужчина слишком поздно начинает смотреть на женщину по-настоящему, он почти всегда уже стоит на руинах того, что сам помог разрушить.

Она молчала.

Потом осторожно спросила:

— А вам… это неприятно?

Я повернулась к ней.

И впервые за все это время ответила без иронии:

— Да. Потому что часть меня все еще слишком хорошо помнит, как мало нужно, чтобы женщина начала таять от обычного человеческого внимания. А я больше не хочу быть женщиной, которую можно купить поздним взглядом.

Мира опустила глаза.

— Вы уже не такая.

— Надеюсь.

Но, оставшись одна, я подошла к зеркалу и долго смотрела на лицо Эвелины.

Красивое.

Усталое.

Тонкое.

И теперь уже совсем не покорное.

Где-то глубоко внутри шевельнулся слабый отклик — не боль, не страх, а почти горькое понимание.

Эвелина тоже, наверное, много раз ловила на себе этот холодный мужской взгляд и ждала, что однажды в нем появится тепло.

Слишком поздно.

Всегда слишком поздно.

Я коснулась пальцами своего отражения.

— Не обманывайся, — тихо сказала я то ли себе, то ли ей. — Мужчины часто начинают ценить не тогда, когда любят. А тогда, когда понимают, что теряют контроль.

И, наверное, именно поэтому в этот момент за дверью послышался негромкий стук, а затем голос Вольфа:

— Леди Арден, простите. У меня есть новости по имени Анэсса. И, боюсь, они вам не понравятся.

Я медленно закрыла глаза.

Ну конечно.

Дом не дал бы мне слишком долго размышлять о мужчинах и их запоздалых прозрениях.

У него были дела поважнее.

Например — продолжать раскручивать заговор.