Попаданка в тело ненужной жены

Глава 6. Я не буду прежней

Когда Мира вернулась, у нее тряслись руки.

Она несла не один поднос, а сразу два. На первом стояли три небольших флакона из темного стекла, коробочка с порошками, баночка густой мази и маленький керамический пузырек, плотно перевязанный бечевкой. На втором — графин воды, чистый стакан, миска с углем для подогрева и ложечки.

— Это все, что было у вас в покоях, госпожа, — быстро сказала она, выставляя лекарства на столик у окна. — Остальное хранилось у лекаря или в малой аптеке. Но это вам давали чаще всего.

Я подошла ближе.

Даже вид этих баночек вызывал неприятное ощущение. Не узнавание, а какое-то телесное отторжение. Будто кожа помнила то, чего не помнила голова.

— Что есть что? — спросила я.

Мира указала по очереди:

— Это успокаивающий настой для сна. Это — капли от головной тяжести. Это порошок от сердечной слабости. Эту мазь втирали в виски, когда вас мучили боли. А это… — она коснулась керамического пузырька и чуть понизила голос, — особое средство. Лекарь говорил, что оно укрепляет нервы и помогает сдерживать излишние всплески чувств.

Вот на последней фразе я уже почти усмехнулась.

Конечно.

В любом мире найдется баночка, которая якобы лечит женщину от слишком яркого существования.

— Мне давали это часто?

— Почти каждый день, — прошептала Мира. — Особенно последние месяцы. После приемов. После ссор. После того, как вам становилось… тревожно.

— Или после того, как я начинала что-то чувствовать, — тихо сказала я.

Она ничего не ответила.

Я взяла керамический пузырек.

Внутри плеснулась густая жидкость. Почти без запаха. Только где-то под ним пряталась едва уловимая горечь — металлическая, травяная, вязкая. Я поднесла сосуд ближе, прикрыла глаза и вдруг почувствовала резкий укол в висках. Не боль даже. Отвращение.

Будто само тело закричало: нет.

Я резко отставила пузырек обратно.

— Госпожа?

— Мне не нравится эта дрянь.

— Вы хотите, чтобы я выбросила?

Я посмотрела на нее.

— Нет. Пока нет. Сначала мне нужно понять, чем именно меня пытались делать удобной.

Мира сглотнула.

— А если это просто лекарство?

— Тогда мы это выясним. Но пить я больше не буду ничего, что приносит мне чужой человек и называет слабостью то, что, возможно, было силой.

Она смотрела на меня с таким выражением, будто в комнате внезапно стало слишком тесно для всех прежних правил.

— С сегодняшнего дня, — продолжила я, — любые настои, порошки, мази и прочее сначала показываешь мне. Ничего не принимать без моего решения. Даже если лекарь, свекровь или сам лорд Арден прикажут.

У нее округлились глаза.

— Даже его светлость?..

— Особенно если кто-то очень настаивает.

Она нервно кивнула.

— Да, госпожа.

Я медленно выдохнула.

Первое маленькое правило установлено.

Не революция. Не победа. Но уже не полная беспомощность.

Новые распоряжения

Я подошла к письменному столу у стены. Там лежали бумаги, конверты, несколько закрытых шкатулок и записная книжка в темной обложке.

— Это мое? — спросила я.

— Да, госпожа.

Я открыла книжку.

Почерк оказался аккуратным, ровным, красивым — и страшно осторожным. Здесь были списки расходов, отметки о визитах, записи о тканях, благотворительных сборах, мелких поручениях по женской части дома. Ничего личного. Ничего живого. Ни одной мысли. Ни одной жалобы.

Словно Эвелина даже на бумаге боялась занять слишком много места.

На последних страницах я нашла всего несколько отдельных фраз.

«Снова боль после северной галереи».

«От зеркального кабинета тошнит».

«После вечернего настоя тяжело дышать».

И еще одна, на полях, словно написанная в спешке:

«Если мне не кажется — значит, меня гасят».

Я замерла.

Пальцы сильнее сжали страницу.

Вот и все.

Не мои догадки. Не фантазии. Она тоже понимала. Или начинала понимать. Слишком поздно, но понимала.

— Мира, — сказала я очень спокойно.

— Да?

— Сколько людей имеют доступ в мои покои без моего разрешения?

Она растерялась.

— Ну… вы, я, служанки по уборке, иногда смотрительница, лекарь, по приказу леди Эстель могут войти еще две старшие горничные, а…

— С этого дня это меняется.

Я закрыла записную книжку.

— Без моего разрешения сюда входишь только ты. Уборка — только при тебе или при мне. Лекарь — только если я сама его позову. Любые вещи, напитки, снадобья, письма, подарки — сначала ко мне в руки. Если кто-то будет недоволен, пусть говорит лично.

— Госпожа… — Мира даже побледнела. — Это очень резкое распоряжение.

— Да. Именно поэтому оно мне нравится.

Я увидела, как в ней борются страх и почти детский восторг. В доме, где все привыкли жить полушепотом, любая ясность уже звучит как бунт.

— А если леди Эстель рассердится? — тихо спросила она.

Я холодно улыбнулась.

— Значит, ей придется впервые за долгое время считаться с тем, что я не предмет мебели.

Шкафы прошлого

Я приказала открыть все гардеробные шкафы, шкатулки и ящики.

Мне нужно было понять не только правила дома, но и саму Эвелину — насколько это вообще возможно через вещи.

Мы провозились почти час.

Украшения — тонкие, дорогие, но в основном скромные. Очень мало ярких камней. Почти нет вещей, которые женщина выбирает для себя, а не для того, чтобы понравиться другим.

Письма — вежливые, сухие, от дальней родни, поставщиков, благотворительных попечителей. Ни одной настоящей близости.

Парфюмы — легкие, бледные, цветочные.

Книги у кровати — молитвенник, сборник стихов, наставления по ведению дома, трактат о женских добродетелях. На последнем я хмыкнула так громко, что Мира вздрогнула.

— Это мы, пожалуй, оставим для особо трудных дней, — сказала я. — Чтобы помнить, как красиво людей учат быть удобными.

Она не сдержала короткого смешка.

— Простите, госпожа.

— Не надо. Мне начинает нравиться, когда в этих стенах кто-то наконец издает живые звуки.

Но самым важным оказался небольшой ящик в письменном столе, запертый на ключ.

Ключ нашелся тут же, в шкатулке.

Внутри лежали несколько писем, свернутый лист с печатью, старый кулон на потускневшей цепочке и крошечный бархатный мешочек.

Первым я открыла письмо.

Почерк был мужской, уверенный, с сильным нажимом.

«Эвелина, прошу тебя не осложнять положение дома. Ты теперь Арден. Веди себя достойно и не давай им повода сомневаться в правильности союза. Терпение — лучшая добродетель женщины в браке. Отец нездоров, у нас нет сил на новый скандал. Постарайся быть разумной».

Я молча перечитала еще раз.

Письмо было от брата.

Не поддержка.

Не защита.

Очередное «потерпи».

Я аккуратно сложила лист обратно.

Ничего нового. Даже родная семья, похоже, не собиралась спасать Эвелину. Ей предлагали достойно исчезать внутри правильного брака.

Второе письмо было короче. От отца.

Несколько сухих строк о здоровье, хозяйстве и надежде, что дочь «сумеет оправдать доверие, оказанное ей таким союзом».

Я положила и его.

Третье письмо оказалось незапечатанным, без подписи, но написанным самой Эвелиной. Не отправленным.

«Я не знаю, что со мной происходит. Иногда мне кажется, что я слышу дом иначе, чем другие. Некоторые комнаты будто гудят. Некоторые предметы вызывают во мне страх без причины. После вечерних капель мир становится тише, но и я сама — будто дальше от себя. Если это дар, то он похож не на благословение, а на медленное исчезновение. Мне очень страшно, что однажды я перестану понимать, где я, а где только то, что мне внушили».

Я закрыла глаза.

Вот и еще один голос.

Тихий. Испуганный. Но живой.

Эвелина не была такой слабой, как им хотелось.

Она просто осталась одна в доме, где ее сомнения удобно называли нервами.

Решение

Я опустила письмо на стол и посмотрела на Мирy.

— Мне нужна библиотека.

Она кивнула, уже даже не пытаясь спорить.

— И еще, — сказала я. — Мне нужен список всех, кто в последние месяцы особенно часто бывал в моих покоях. Лекарь, служанки, смотрительницы, кто угодно.

— Я попробую узнать.

— Не попробуешь. Узнаешь. Осторожно. Без шума. Но точно.

Она выпрямилась.

— Да, госпожа.

— И еще одно.

— Да?

Я посмотрела на темно-зеленое платье, на распахнутые шкафы, на лекарства, на записки Эвелины.

— С этого дня все светлые, блеклые и особенно покорные платья убрать подальше.

Мира моргнула.

— Все?

— Все. Оставить только то, в чем женщина выглядит так, будто у нее есть позвоночник.

На этот раз она уже открыто улыбнулась. Быстро спрятала улыбку, но я успела заметить.

— Как прикажете.

Первая маленькая проверка

Через полчаса после этого в дверь постучали.

Мира открыла.

На пороге стояла одна из старших горничных — сухая женщина с поджатыми губами и слишком правильной осанкой.

— По распоряжению леди Эстель я пришла проверить, все ли необходимо подготовлено к вечернему визиту швеи, — сказала она.

Мира замялась, покосилась на меня.

Раньше, видимо, такая женщина просто вошла бы и начала распоряжаться.

Теперь я поднялась с кресла и подошла сама.

— Благодарю, — произнесла я. — Но с этого дня мои покои не проверяются без моего согласия.

Горничная остолбенела.

— Простите, миледи?

— Вы меня услышали.

— Леди Эстель распорядилась…

— А я распоряжаюсь здесь.

Женщина побледнела, потом напряглась.

— Мне передать это ее светлости?

— Обязательно, — сказала я. — И очень точно.

Она смотрела на меня так, будто не знала, кто перед ней: безумная хозяйка или внезапно проснувшаяся проблема.

Потом коротко поклонилась и ушла.

Дверь закрылась.

Мира медленно выдохнула.

— Теперь леди Эстель точно рассердится.

— Прекрасно, — сказала я. — Значит, приказ дошел.

На самом деле сердце у меня колотилось как сумасшедшее.

Каждое такое «нет» — это маленькая война. И я прекрасно понимала: если у тебя мало реальной власти, дерзость быстро становится опасной. Но еще я понимала другое: если не начать ставить границы сразу, потом уже никто не поверит, что они у тебя вообще есть.

Внутренний обет

Когда Мира ушла распорядиться гардеробом, я осталась одна.

Подошла к зеркалу.

Долго смотрела на лицо Эвелины.

Все еще чужое. Но все меньше.

Я подняла ладонь и коснулась стекла.

— Я не знаю, слышишь ли ты меня, — тихо сказала я. — Не знаю, осталась ли ты где-то здесь или это уже только мое воображение. Но одно я знаю точно: я не собираюсь доживать твою жизнь так, как от тебя требовали.

Внутри было тихо.

Потом — едва ощутимо — знакомое тепло коснулось кончиков пальцев.

Не вспышка. Не магия в явном виде. Скорее отклик.

Будто кто-то очень уставший наконец позволил себе поверить.

Я прикрыла глаза.

— Я не буду прежней, — прошептала я. — Ни для него. Ни для них. Ни для этого дома.

Слова были простыми.

Но в них было больше клятвы, чем во всем моем прошлом браке на Земле.

Я больше не стану заслуживать любовь.

Не стану оправдывать холод.

Не стану пить то, что делает меня тише.

Не стану занимать меньше места, чтобы кому-то было удобнее.

Пусть это будет опасно.

Пусть я еще ничего не знаю.

Пусть весь дом решит, что жена Ардена сошла с ума.

Лучше безумие, чем прежняя покорность.

В дверь снова постучали.

На этот раз вошла Мира и сообщила:

— Госпожа, библиотека готова вас принять. Архивариус там. А еще… в коридоре я слышала, что капитан Вольф тоже сегодня в восточном крыле.

Я взяла записную книжку Эвелины, один из подозрительных пузырьков и медленно улыбнулась своему отражению.

— Что ж, — сказала я. — Похоже, пора начинать собирать правду по кускам.