Попаданка в тело ненужной жены

Глава 23. Попытка вернуть жену

После разговора в кабинете я не плакала.

Вот что было удивительно.

Не потому, что не больно. Больно — еще как. Просто эта боль уже не была той, старой, женской, когда тебя режет предательство и ты все еще надеешься, что если объяснить, если дожать, если допросить, если услышать еще одно слово, то станет легче.

Нет.

Теперь боль была холодной.

Почти взрослой.

Почти трезвой.

Я наконец увидела форму его вины.

Не романтическую.

Не красивую.

Не ту, которую можно простить за пару искренних взглядов и поздний, правильно поставленный голос.

Он не хотел мне зла напрямую.

Но хотел удобства.

Хотел тишины.

Хотел брака, который не требует от него ни тепла, ни усилия, ни сложной живой женщины рядом.

И вот на этом желании, как на хорошей плодородной земле, выросло все остальное:

настои,

контроль,

свекровь,

лекарь,

тихое стирание Эвелины до безопасной версии жены.

Понять это было страшно.

Но полезно.

Потому что после такой правды очень трудно снова обмануться поздним интересом.

Когда я вернулась в покои, Мира сразу встала с места.

— Госпожа?..

— Все в порядке, — сказала я.

Она посмотрела на меня так, будто собралась возразить самой природе этой фразы.

— Нет, — поправилась я. — Не в порядке. Но уже хотя бы без иллюзий.

Она помогла снять перчатки, подала горячую воду, но расспрашивать не стала.

Правильно.

Иногда лучший подарок женщины другой женщине — не лезть в боль с лишними вопросами, когда та еще слишком горячая.

Я долго сидела у окна, глядя на серый зимний вечер, и думала о том, как мужчины вообще пытаются вернуть женщин.

Редко сразу.

Редко красиво.

И почти никогда тогда, когда еще можно было бы что-то спасти без унижения.

Сначала они теряют привычный контроль.

Потом замечают пустоту.

Потом пугаются, что женщина больше не смотрит на них с прежней жаждой.

И вот только тогда начинают делать то, что должны были делать давно:

смотреть,

слышать,

быть внимательнее,

держать дверь,

спрашивать, ела ли она,

говорить правду чуть позже, чем уже необходимо.

Слишком поздно — это вообще любимое мужское время.

Я почти усмехнулась от этой мысли.

И ровно в этот момент в дверь постучали.

Спокойно.

Уверенно.

Без лакейской учтивости.

Я уже знала, кто это.

— Входите, милорд, — сказала, не оборачиваясь.

Арден вошел сам.

Без свиты.

Без документов.

Без повода, за который можно спрятаться.

Просто мужчина, который пришел туда, куда раньше почти не ходил без необходимости.

Очень показательно.

Не для разговора о заговоре

Он остановился посреди комнаты.

Я не повернулась сразу.

Пусть сначала сам почувствует, каково это — стоять рядом с женщиной и не быть уверенным, имеешь ли ты право начинать разговор.

— Я пришел не о заговоре, — сказал он.

Вот теперь я обернулась.

— Какая смелость.

— Это не смелость.

— Тогда что?

Он помолчал.

— Попытка не оставить еще одну ложь между нами.

Я медленно выпрямилась в кресле.

— Боюсь, у нас уже слишком богатая коллекция.

Он подошел ближе, но не вплотную.

— Да.

— И что именно вы собираетесь добавить к ней сегодня? Или, наоборот, изъять?

На этот раз он не стал обходить.

— Я хочу сказать то, что должен был сказать гораздо раньше.

Я подняла брови.

— Осторожнее, милорд. Такие фразы обычно открывают дверь либо в очень плохую драму, либо в очень позднее раскаяние.

— Возможно, и туда, и туда.

Я почти улыбнулась.

Почти.

— Тогда говорите. У меня сегодня редкий вечер: я в состоянии выслушать еще одну мужскую попытку объяснить себя.

Он выдержал укол.

Не знаю, как ему это удавалось в последнее время. Может, потому, что он уже понял: любое оправдание рядом со мной сейчас будет звучать жалко. А может, просто потому, что действительно дошел до той точки, где стыд пересиливает желание защищать лицо.

— Когда я женился на вас, — сказал он, — я сразу решил, что этот брак для меня будет только обязанностью.

Я смотрела на него молча.

— Я не хотел вас узнавать, — продолжил он. — Не хотел привязываться. Не хотел ничего, что делало бы меня слабее или зависимее в доме, где и без того слишком много чужого влияния. Мне было проще видеть в вас часть договора. Тихую. Красивую. Не мешающую.

Вот так.

Прямо.

Жестко.

Без попытки смягчить.

Больно ли было это слышать?

Конечно.

Но странным образом не сильнее, чем раньше.

Потому что теперь это уже не было открытием.

Только подтверждением.

— Очень честно, — сказала я. — И чудовищно.

— Да.

— Продолжайте. Раз уж решили сегодня быть честным до конца.

Он опустил взгляд на секунду.

Потом снова поднял.

— А потом вы стали исчезать у меня на глазах. Не сразу. Очень медленно. Становились тише, бледнее, слабее. Все это было удобно. И именно поэтому я не останавливал это.

— Уже ближе к правде.

— Я знаю.

— Не уверена.

Тень раздражения мелькнула в его глазах, но тут же исчезла.

Хорошо.

Пусть злится.

Не все же мне.

— Я видел, что вы пытаетесь стать лучше для меня, — сказал он. — Видел, как вы подстраиваетесь, как ждете, как надеетесь. И это тоже делало все хуже. Потому что чем больше вы старались, тем сильнее я хотел отгородиться. Мне казалось, если отвечу хоть немного теплее, это создаст между нами обязательство, которого я не хочу.

Я резко отвернулась к окну.

Вот оно.

Вот тот вид мужской жестокости, который убивает тише всего.

Не удар.

Не измена даже.

А страх мужчины перед чужой любовью, из-за которого он начинает вести себя так, будто женщину надо охладить, отодвинуть, сделать менее живой, лишь бы не чувствовать ее слишком близко.

Как удобно.

Как знакомо.

Как отвратительно.

— И теперь, — произнесла я не оборачиваясь, — вы пришли рассказать мне, что были трусом в дорогом костюме?

За спиной повисла тишина.

Потом он сказал:

— Да.

Я закрыла глаза.

Слишком просто.

Слишком поздно.

И снова слишком честно для того, чтобы можно было отмахнуться совсем легко.

Не возвращайся туда, где тебя уже теряли

Я повернулась к нему.

— И что? — спросила спокойно. — Вы хотите, чтобы я оценила это признание? Поблагодарила? Решила, что в глубине души вы всегда были сложным, раненым мужчиной, который просто не умел иначе?

Он медленно покачал головой.

— Нет.

— Тогда зачем?

Он подошел еще на шаг ближе.

— Потому что я не хочу больше, чтобы между нами оставалась ложь о том, что я просто не замечал. Я замечал. Просто выбирал удобную слепоту. А теперь… — он сделал паузу, — теперь я не могу смотреть на это так же.

Я усмехнулась без радости.

— Конечно, не можете. Теперь у вашей жены есть голос, дар и целый зал свидетелей того, что с ней делали в вашем доме. Было бы странно смотреть как раньше.

— Вы снова считаете, что дело только в этом?

Я посмотрела ему в глаза очень прямо.

— А вы хотите сказать, что нет?

Он ответил не сразу.

И я вдруг поняла: вот сейчас начнется та самая попытка вернуть жену, о которой я уже думала днем.

Не цветами.

Не подарками.

Не глупой ревностью.

Гораздо опаснее.

Правдой.

Поздней уязвимостью.

Мужским голосом, в котором впервые нет приказа, зато есть нечто почти живое.

— Нет, — сказал он наконец. — Не только в этом.

Я молчала.

Пусть говорит.

Пусть сам идет туда, куда я его не звала.

— Я начал смотреть на вас раньше, чем все это вскрылось, — произнес он. — Не как должен был. И не так, как вы заслуживали. Но раньше. Когда вы впервые ответили мне без страха. Когда перестали пытаться понравиться. Когда вышли к завтраку не тенью, а… — он осекся, — собой. Или той, кем вы стали.

Я почувствовала, как внутри все неприятно, болезненно стягивается.

Потому что именно в такие моменты женщины и срываются.

Не на лжи.

На правде, которую им слишком хотелось услышать вовремя.

— Не надо, — сказала я тихо.

— Почему?

— Потому что это уже не имеет права звучать красиво.

Он не отвел взгляда.

— Для вас — возможно.

— Нет, милорд. Вообще. Мужчина не может годами морозить женщину, а потом приходить и говорить, что начал смотреть, когда она перестала быть мягкой и стала опасной. Это не романтика. Это почти оскорбление, даже если сказано честно.

Вот теперь он действительно замер.

— Я не хотел…

— Знаю. Вы вообще много чего не хотели. В этом и проблема.

Тишина.

Очень густая.

Очень личная.

Я подошла к зеркалу.

Не чтобы любоваться собой. Просто потому, что смотреть на него в этот момент было уже слишком тяжело.

В отражении мы стояли как чужие:

женщина у зеркала,

мужчина в нескольких шагах,

между ними красивый холодный интерьер и слишком много сказанного.

— Знаете, в чем ваша беда? — спросила я, все еще глядя в зеркало.

— В чем?

— Вы думаете, что поздняя честность уже почти равна исправлению. А для женщины это не так. Для женщины поздняя честность часто просто делает яснее, сколько времени она прожила зря.

Я увидела, как у него напряглась линия плеч.

Попала.

Опять.

Но это было нужно.

Потому что в противном случае его поздний интерес очень быстро начал бы звучать как нечто благородное. А я не собиралась позволять ему украсить собственную вину моим участием.

Первый почти-шаг назад

Он подошел еще ближе.

Теперь в зеркале между нами осталось совсем немного пространства.

Слишком мало.

Я почувствовала это кожей еще до того, как он заговорил.

— Тогда скажите, что мне делать, — произнес он тихо.

Я резко обернулась.

— Нет.

Он нахмурился.

— Что?

— Вот этого не будет. Не перекладывайте на меня работу по вашему искуплению. Я не буду учить вас, как стать человеком, который не ломает женщин удобством. Это не моя обязанность.

Он смотрел на меня очень прямо.

И теперь в его лице было уже не просто сожаление.

Боль.

Настоящая.

Темная.

Та, что приходит, когда мужчина понимает: его привычные способы вернуть контроль не работают, а новых у него еще нет.

— Я не прошу прощения сейчас, — сказал он.

— И правильно.

— Я прошу не закрывать дверь совсем.

Я тихо, почти неверяще рассмеялась.

— Вы действительно думаете, что после всего имеете право просить о двери?

— Нет, — ответил он сразу. — Но все равно прошу.

Вот и вся мужская логика.

Не имею права.

Но хочу.

Поэтому все равно протягиваю руку к тому, что уже разрушил.

Я смотрела на него и вдруг очень ясно чувствовала две вещи одновременно.

Первая: он действительно больше не тот холодный муж, которым был раньше. Что-то в нем треснуло по-настоящему.

Вторая: этого все равно недостаточно, чтобы я позволила ему войти туда, куда он опоздал.

И эта вторая вещь была важнее.

— Нет, — сказала я спокойно.

Он не шевельнулся.

— Нет — сейчас, — уточнила я. — Нет — в той форме, в какой вы, вероятно, надеетесь. Нет — на быстрый путь обратно ко мне просто потому, что вам стало больно видеть правду о себе. И нет — на попытку сделать меня вашей наградой за позднее прозрение.

На последних словах в его глазах что-то резко потемнело.

Не злость.

Скорее удар по мужской гордости.

Очень нужный.

— Я не считаю вас наградой, — сказал он.

— Тогда не ведите себя так, будто вам надо просто чуть сильнее постараться, и я снова стану вашей женой в том смысле, который вам теперь вдруг захотелось наполнить жизнью.

Мы стояли слишком близко.

Слишком тихо.

Слишком открыто.

И именно в этой опасной тишине я вдруг поняла:

он сейчас почти поцелует меня.

Не потому, что романтично.

Не потому, что красиво.

Потому, что мужчинам иногда кажется: если слов уже недостаточно, тело может сказать убедительнее.

И вот это было бы катастрофой.

Потому что прикосновение опаснее признания.

— Не смейте, — сказала я очень тихо.

Он замер.

И это “замер” было таким явным, что сомнений не осталось:

да, именно это и мелькнуло в нем секунду назад.

Хорошо.

Тем хуже.

Пусть сам увидит, как опасно стало то, что он запоздало почувствовал.

— Я и не собирался, — сказал он спустя паузу.

Я подняла бровь.

— Конечно.

На этот раз он все-таки почти улыбнулся.

Очень горько.

— Вы слишком хорошо меня читаете.

— Нет, милорд. Просто в кои-то веки вы перестали быть для меня холодной стеной. А живые мужчины, знаете ли, куда понятнее.

После

Он ушел вскоре после этого.

Не хлопнув дверью.

Не драматично.

Не с обещаниями.

Просто ушел — с тем лицом, с которым мужчины иногда выходят из комнаты, где впервые не удалось ни вернуть власть, ни получить прощение, ни хотя бы прикоснуться к надежде.

А я осталась у зеркала, глядя на свое отражение и чувствуя, как внутри все еще дрожит.

Не от страха.

От близости.

От того, что он правда мог.

И, возможно, правда бы остановился только потому, что я сказала.

Это многое говорило о нем новом.

Но ничего не отменяло в нем старом.

Когда вернулась Мира, она сразу замерла на пороге.

— Госпожа…

— Не начинай.

— Я и не собиралась.

— Врешь.

— Немного.

Я наконец улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Она подошла ближе, помогла снять серьги, распустить волосы и тихо спросила:

— Он хотел вас вернуть?

Я посмотрела на темное стекло окна.

— Он хотел, чтобы дверь не была заперта навсегда.

— А вы?

Я подумала.

Долго.

Честно.

— А я не хочу возвращаться туда, где меня уже однажды почти не стало.

Мира ничего не ответила.

И, наверное, именно это молчание было самым правильным.