Попаданка в тело ненужной жены

Глава 18. Нити прошлого мира

В ту ночь мне снова снилась Земля.

Не этот дом.

Не северная галерея.

Не леди Эстель с ее безупречным лицом.

Не Арден, стоящий в дверях с поздними вопросами, от которых не легче, а больнее.

Земля.

Моя кухня.

Белая плитка с маленькой трещиной у розетки.

Остывающий соус в кастрюле.

Подарочная коробка с часами.

Разорванная открытка на полу.

И я — та, прежняя — стою посреди этого всего и еще не знаю, что через час увижу Артема с другой женщиной.

Сон был не ярким, а почти мучительно обычным.

Вот в этом и была его жестокость.

Не трагедия.

Не кровь.

Не даже сам момент измены.

А та простая, доверчивая жизнь за час до катастрофы, в которой женщина еще думает, что она любима, что у нее есть дом, мужчина, будущее, годовщина, ужин, совместное “мы”.

Я стояла во сне и смотрела на ту себя, как на чужого человека.

На женщину, которая так старалась быть хорошей, что уже почти перестала замечать, как мало остается от нее самой.

Потом сон сменился.

Ресторан.

Стекло.

Улыбка Артема.

Красное платье любовницы.

Его голос:

“Ты перестала быть женщиной, рядом с которой хочется дышать легко”.

Я дернулась во сне, но не проснулась.

Потому что за этим пришла другая сцена.

Уже не моя.

Эвелина.

Высокое зеркало.

Сумерки в покоях.

Она сидит на краю кровати в том самом бледном платье, которое я вчера велела убрать подальше, и держит в руках пузырек с настоем. Смотрит на него так, будто знает: если выпьет — станет тише. Если не выпьет — станет неудобнее.

И голос за дверью.

Мягкий.

Женский.

Леди Эстель.

— Милая, вам просто нужно немного покоя. Вы слишком болезненно все переживаете.

Потом — другая сцена.

Я, земная, после ресторана, уже дома, стою у зеркала и думаю: может, я и правда стала слишком тяжелой? Слишком уставшей? Слишком обыкновенной? Может, если бы я была ярче, легче, моложе, красивее, он бы не ушел?

И Эвелина, в другой спальне, в другом мире, думает почти то же самое, только другими словами:

может, если бы я была мягче, тише, нежнее, терпеливее, он бы посмотрел на меня иначе?

И тут во сне случилось нечто странное.

Мы обе — я и она — словно увидели друг друга.

Не лицом.

Чувством.

Две женщины из двух миров, стоящие у разных зеркал, но задающие один и тот же вопрос:

“Что со мной не так, если меня так легко делают лишней?”

От этого я проснулась резко, как от удара.

Темнота комнаты, тяжелое дыхание, холодная простыня под ладонями.

Несколько секунд я просто сидела, не двигаясь.

Потом медленно закрыла лицо руками.

Потому что поняла: это и есть нити прошлого мира.

Не только воспоминания о Земле.

Не только боль от Артема.

А тот внутренний узор, который я принесла с собой сюда и который так страшно совпал с жизнью Эвелины.

Нас ломали по-разному.

Но в одном месте.

Там, где женщина начинает верить, что любовь надо заслуживать удобством.

Утро после сна

Наутро я была тише обычного.

Не мягче. Не слабее. Просто тише.

Мира почувствовала это сразу.

— Вам снова снилось что-то плохое? — спросила она, помогая мне застегнуть рукав платья.

— Не плохое, — ответила я. — Скорее… честное.

Она не стала расспрашивать.

Умная девочка.

Сегодня я выбрала серое платье с темным поясом. Ничего вызывающего, ничего хрупкого. И волосы попросила не поднимать высоко — просто убрать назад, чтобы лицо оставалось открытым.

Мне нужно было думать.

Не о северной галерее.

Не о лекаре.

Не о Селесте.

Даже не о том, как резко теперь смотрел на меня Арден.

О себе.

Потому что чем яснее становился заговор вокруг Эвелины, тем отчетливее я понимала: если не разберусь со своей старой болью, то однажды снова дам мужчине слишком много власти только потому, что он вовремя или невовремя посмотрел на меня иначе.

И это уже было бы не про магию.

Это было бы про выбор.

После завтрака я велела никого ко мне не пускать и почти час провела одна у камина с записной книжкой Эвелины и чистым листом бумаги.

На одной половине листа я написала:

Артем

измена

унижение

обесценивание

“ты стала тяжелой”

моя вина?

нет

На другой:

Арден

холод

равнодушие

удобная жена

поздний интерес

моя вина?

тоже нет

Потом долго смотрела на эти слова.

И вдруг поняла удивительную, почти смешную вещь.

Я все еще время от времени думаю о мужчинах как о судьях моей ценности.

Пусть уже не так наивно.

Пусть с горечью.

Пусть с сопротивлением.

Но все еще думаю.

А это и есть самая тонкая нить прошлого мира, которую я притащила сюда за собой.

Не Артем.

Не измена.

Не сам факт предательства.

А привычка измерять себя через мужской выбор.

Любит — значит, я хорошая.

Остыл — значит, со мной что-то не так.

Смотрит — я жива.

Не замечает — я исчезаю.

Вот от чего мне действительно нужно было избавиться.

Не ради мести.

Не ради гордости.

Ради свободы.

Прогулка в зимний сад

К полудню я вдруг поняла, что задыхаюсь в покоях.

Не от опасности.

От мыслей.

Мне нужен был воздух. И место, где дом ощущается чуть меньше как ловушка. Мира предложила зимний сад в южном крыле — там редко бывали утром, особенно после всей недавней суматохи. Я согласилась.

Зимний сад оказался удивительно тихим.

Высокие стеклянные своды, белый зимний свет, холодные каменные дорожки между кадками с зеленью, влажный запах земли и листьев, тонкий пар от нагретых труб у стены. Здесь было светлее, мягче. Не теплее по-настоящему, но хотя бы не так давяще, как в остальном доме.

Я шла медленно, касаясь пальцами гладких листьев какого-то незнакомого растения, и позволяла себе думать то, от чего последние дни все время отвлекали.

О маме.

О той квартире на Земле.

О том, как я когда-то в двадцать с чем-то решила, что любовь — это терпеть.

О том, как легко женщины начинают жертвовать собой не потому, что глупы, а потому, что очень хотят, чтобы их наконец выбрали по-настоящему.

И о том, как страшно похожи были в этом я и Эвелина.

— Вы выглядите так, будто разговариваете с кем-то, кого здесь нет, — раздался знакомый голос за спиной.

Я не вздрогнула.

Слишком узнаваемо.

Вольф.

Конечно.

Я обернулась.

Он стоял у входа в галерею зимнего сада, в темном пальто, с тем же собранным лицом человека, который не разбрасывается шагами просто так.

— А вы выглядите так, будто подкрадываться к женщинам в стеклянных садах — ваша новая служебная обязанность, капитан.

Он подошел ближе, но не слишком.

— Я искал вас.

— Уже тревожно. Это связано с заговором или с тем, что ваш лорд решил опять проверять, поела ли я?

На этот раз он все-таки усмехнулся.

— С первым. Хотя второе, полагаю, тоже уже входит в круг его новых привычек.

Я невольно закатила глаза.

— Не напоминайте.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Вы устали.

— Какой поразительный мужчина. Вы уже второй за два дня, кто делает открытия о моем состоянии, когда оно стало слишком заметным, чтобы его игнорировать.

— Но я хотя бы не женат на вас, — спокойно ответил он.

Я чуть не рассмеялась.

Вот за что этот человек становился все опаснее — он не боялся прямоты там, где большинство мужчин начинали либо оправдываться, либо делать вид, что не поняли колкость.

— И это, пожалуй, пока ваш самый полезный талант, — сказала я.

Он остановился рядом с кадкой цитрусового дерева. Свет из стеклянного свода падал ему на лицо под странным зимним углом, делая черты еще резче.

— Я пришел не спорить, — сказал он. — А сказать, что Лиссу удалось перевезти ближе к городу. Безопаснее. И еще: Анэсса, похоже, не уехала из владений вообще. Есть след в одной из пустующих усадеб на западной дороге.

Я сразу собралась.

— Вы уверены?

— Почти.

— И что теперь?

— Теперь нужно решить, кто поедет ее брать.

Я замолчала.

Потом медленно спросила:

— А вы хотите спросить мое мнение из вежливости или потому, что оно вам действительно нужно?

Его взгляд задержался на мне дольше, чем обычно.

— Потому что оно действительно нужно.

Вот так просто.

И именно от этой простоты внутри снова что-то дернулось слишком живо.

Я отвернулась к стеклу.

За ним лежал зимний двор, белый и немой, как будто весь мир на минуту замер.

— Не посылайте людей Селесты или матери, — сказала я. — И не предупреждайте Ардена, пока не будете уверены, что след настоящий.

— Почему?

— Потому что если кто-то в доме еще связан с ней, Анэсса исчезнет до вечера. А если Арден, при всей своей новой решимости, все еще не понимает, где заканчивается семья и начинается опасность, он может сделать слишком громкий шаг.

Вольф слушал очень внимательно.

— Вы быстро учитесь, — сказал он тихо.

Я перевела на него взгляд.

— Нет, капитан. Я слишком дорого училась раньше. Просто теперь наконец перестала игнорировать результат.

Он не ответил сразу.

И вдруг, впервые за все это время, в его лице мелькнуло нечто похожее на… не жалость, нет. На узнавание.

Как будто он тоже понял, что моя жесткость — не характер сам по себе, а кожа, наросшая на старые ожоги.

То, что нельзя путать

— Можно задать вам личный вопрос? — спросил он.

— Уже поздно спрашивать разрешение. Вы все равно собираетесь.

Уголок его рта дрогнул.

— Справедливо. Что именно вас так злит в интересе Ардена сейчас?

Я усмехнулась без веселья.

— То, что вы называете это интересом.

— А как называете вы?

Я подумала.

Потом ответила честно:

— Слишком поздней реакцией мужчины, который только теперь понял цену того, что привык не замечать.

— И этого недостаточно?

— Для чего?

— Чтобы допустить, что человек действительно меняется.

Вот теперь я посмотрела на него совсем прямо.

— Видите ли, капитан, женщины вроде меня совершают одну и ту же ошибку очень часто. Мы путаем мужскую перемену с мужским испугом потери. А это не одно и то же.

Он молчал.

Я продолжила:

— Артем на Земле тоже испугался, когда понял, что я ухожу. И что? Это не сделало его другим. Только более растерянным. Арден сейчас тоже впервые столкнулся не с тихой женой, а с женщиной, которую у него на глазах пытались сломать, а она не сломалась. Конечно, это заставляет смотреть иначе. Но это еще не значит, что он действительно стал другим мужчиной.

Вольф медленно кивнул.

— Вы боитесь перепутать.

— Да, — сказала я очень тихо. — Потому что однажды уже любила мужчину сильнее, чем любила здравый смысл.

Он не отвел взгляда.

И, наверное, именно это было самым редким в нем — он не спешил спасать от признаний. Не смягчал их. Не переводил в шутку. Просто давал им быть.

— Тогда не путайте, — сказал он.

Я невольно усмехнулась.

— Какая глубокая мудрость.

— Иногда самые полезные советы звучат примитивно.

— И все же это не ответ.

— Ответ такой, — произнес он. — Не смотрите на то, как мужчина начал смотреть. Смотрите, что он готов потерять ради правды, которая ему невыгодна.

Я замерла.

Потому что это было… хорошо.

Очень хорошо.

И слишком точно.

Не взгляд.

Не позднее сожаление.

Не даже забота.

А цена, которую мужчина готов заплатить за правду, неудобную прежде всего ему самому.

Вот это уже было не про романтику.

Про меру человека.

— Вы всегда так разговариваете? — спросила я.

— Только когда женщина задает вопросы, на которые не стоит отвечать красивостями.

Я покачала головой.

— Опасный вы человек, капитан.

— Почему?

Я посмотрела на него чуть дольше, чем следовало.

— Потому что с вами слишком легко начать верить в простые вещи.

На этот раз он не улыбнулся.

И не отвел взгляд.

Мы стояли в зимнем саду посреди стекла, света и влажного запаха земли, и между нами вдруг образовалась та особенная тишина, в которой оба слишком хорошо понимают: шаг в любую сторону сделает все сложнее.

К счастью, именно в этот момент в дальнем конце сада показалась Мира.

Она спешила, почти бежала, и по ее лицу было ясно: что-то случилось.

Я сразу шагнула ей навстречу.

— Что?

Она остановилась, тяжело дыша.

— Госпожа… вас ищет леди Эстель. И не одна. С ней жрица из храмового совета.

Я резко выпрямилась.

— Зачем?

Мира побледнела.

— Говорят, речь пойдет о вашем здоровье… и пригодности к зимнему приему.

Я медленно перевела взгляд на Вольфа.

Он уже стал другим.

Собранным.

Холодным.

Готовым.

— Значит, — сказал он тихо, — они решили поднять цену вашей покорности еще выше.

Я почувствовала, как внутри поднимается знакомое ледяное спокойствие.

Очень хорошо.

Потому что я тоже больше не собиралась быть дешевой.