Натиск. Роман Алексея Осадчука

Глава 2

Дверь за Бертраном тихо закрылась.

Он приблизился к столу: спина ровная, смотрит с готовностью сделать все, что я ему прикажу.

— Присаживайся, — указал я на стул.

И, заметив неодобрительный взгляд этого поборника высокого этикета, добавил уже мягче:

— Сделай мне одолжение. Давай просто побеседуем, как старые друзья, которые долго друг друга не видели. Уверен, непоправимого урона моей чести не будет от беседы со старым другом, который при этом всего лишь присел на стул. Верно?

Бертран замялся. Вот ведь упрямец. Но все-таки послушался и опустился на краешек стула. При этом его взгляд на миг потеплел.

Я смотрел на него пару мгновений, подбирая правильные слова. Разговор назревал давно. Просто все время находились причины отложить эту беседу: война, Тень, столица, походы, дворцовые интриги. Сегодня как раз удобный момент.

— Мой дед умер, — произнес я негромко. — Уверен, ты уже давно об этом знаешь. Но… пусть и с опозданием, прими мои соболезнования, друг мой.

На лицо Бертрана наползла тень. Он тяжело вздохнул. Пальцы на колене слегка сжались.

— Благодарю, ваше сиятельство, — тихо ответил он. И после паузы добавил: — Как вы помните, ваш дед был мне другом детства.

Я молча кивнул в ответ. Хотя, как по мне, отношения этих двоих вряд ли можно было назвать дружбой. Бертран, несомненно, считал себя другом Паскаля и был готов ради него на все, а вот насчет дедули Макса я очень сильно сомневаюсь.

Бертран был его сервом, рабом, другими словами — говорящей собственностью. Может быть, в детстве они и дружили, но с годами разница восприятия этих отношений только прогрессировала.

Тем более, родители Паскаля наверняка не упускали возможность постоянно напомнить как своему отпрыску, так и молодому серву об их статусах.

— Я помню, — сказал я и добавил: — Скажу прямо: я не буду притворяться. Эту скорбь разделить с тобой я не могу.

На лице Бертрана я увидел грусть, разочарование, но и понимание.

— Этот человек потратил слишком много сил, чтобы сломать и уничтожить меня, — продолжил я. — Но, сражаясь с несуществующим врагом в лице своего родного внука, он чуть было окончательно не погубил всю свою семью.

Я на мгновение замолчал. Мне не хотелось перечислять все, что сотворил Паскаль. Но Бертран, будто прочитав мои мысли, произнес:

— Я знаю, ваше сиятельство. Я получил письмо от вашей тетушки Изабель. И благодарен вам за спасение того, что осталось от семьи Легран… Вы спасли от разорения и позора вашего кузена. Он хороший мальчик. И он искренне любит и уважает вас. Вы, ваше сиятельство, всегда были для него примером во всем.

Хм… А тетушке нужно отдать должное: видимо, предвидела эту нашу беседу с Бертраном. Понимала, что нам будет нелегко. Подстелила мне соломки.

— Сперва мне говорили, что Паскаль умер тихо, во сне, — после небольшой паузы сказал со вздохом Бертран. — Но Изабель поведала мне правду. Он сгорел от ненависти. Очередной припадок. Кто-то снова произнес ваше имя — и… сердце не выдержало…

Я под грустным взглядом старика поднялся из-за стола и подошел к комоду, где у меня стояли напитки. При этом порывавшемуся встать Бертрану я положил руку на плечо и легонько придавил, оставляя того сидеть.

Затем, взяв два бокала и бутылку аталийского бренди, я вернулся к письменному столу.

Бертран было снова дернулся помочь мне, но я его мягко остановил и улыбнулся.

— Не суетись. Это приказ. Или ты сомневаешься в моей способности самостоятельно разлить бренди по бокалам?

Старик улыбнулся в ответ и с уважением, но без подобострастия принял из моих рук бокал.

Мы выпили. Молча. Не чокаясь. Каждый размышлял о своем.

Кстати, а ведь я зря называю Бертрана стариком.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я после короткой паузы.

Бертран поднял глаза. В них мелькнула легкая неловкость от быстрой смены темы.

Я тем временем наблюдал за его энергосистемой. Там уже давно не было тех провалов и обрывов, старческих перекосов и темных пятен. Сейчас поток энергии циркулировал ровно. Узлы уплотнились. Внутренне я ухмыльнулся. Мне нравилось то, что я видел. Я проделал отличную работу.

Старик, который когда-то задыхался после подъема по лестнице, теперь дышал спокойно и ровно. И выглядел… моложе. Думаю, годков десять я ему вернул своими манипуляциями.

— Лучше, — улыбаясь, ответил Бертран. — Намного лучше, ваше сиятельство.

— Отлично! — улыбнулся я. — Глядишь, скоро еще на твоей свадьбе погуляем.

Старик тут же зарделся, засмущался и, качая головой, стал отмахиваться от меня руками. Но по его слегка задумчивому взгляду я понял, что такие мысли его уже тоже посещали. И меня это радовало.

Надо будет поспрашивать остальных. Не удивлюсь, если среди нашего огромного коллектива обнаружится некая особа, которая подобрала ключик к сердцу нашего педанта.

Мы еще немного помолчали, думая каждый о своем и периодически пригубляя бокалы. Бертран явно расслабился и позволил себе задать вопрос:

— Как все прошло на объявлении завещания у Легранов? Изабель об этом не писала…

— Было много крика, — пожал плечами я.

И дипломатично, стараясь не сильно расстраивать Бертрана, вкратце пересказал о поведении сыновей Паскаля в тот день.

Выслушав меня, камердинер вздохнул и удрученно покачал головой.

Он помнил всех отпрысков Паскаля детьми. Маленькими, невинными, наверняка еще добрыми, пусть и капризными, но детьми.

Но дети рано или поздно вырастают. И некоторые из них, если правильно их воспитывать, становятся хорошими людьми, или же, как в случае с сыновьями Леграна, они превращаются в хамоватое быдло.

Вспоминая самого Паскаля, я не особо удивлялся поведению его сыновей. Они истинные отпрыски своего папаши. Как говорится, яблоко от яблони…

Да и дочери недалеко ушли. Только Изабель стоит особняком. Повезло Паскалю с ней. А он, похоже, до конца так и не смог этого осознать.

— Мадам Бошар тоже присутствовала? — спросил меня Бертран, отвлекая от размышлений.

Взгляд у него был грустный и в то же самое время понимающий. Я помню, как Бертран отреагировал на новость о покушениях Аделины Бошар на меня. Это разбило ему сердце.

Хех… Этот старик, похоже, любил детей Паскаля больше, чем их собственный отец.

— Да, была, — кивнул я и добавил: — Именно о ней нам и предстоит с тобой поговорить, а вернее — о ее словах обо мне…

Бертран напрягся. Нахмурился. Явно забеспокоился.

— Аделина… — сказал я. — Она сорвалась и прямо при всех заявила, что я чужой Легранам.

Я сделал паузу.

— Не «ублюдок», не «бастард», как она любила меня называть. Именно чужой. Другими словами, она утверждала, что между мной и Легранами нет кровного родства.

И я пересказал ему версию о рожденной у Анны Легран дочери.

Бертран выдохнул через нос. Он выглядел сперва обескураженным, а потом возмущенным. И его энергосистема показывала мне то же самое.

— Мадам Аделина… — он поискал слово, — она…

— Спятила? — помог я ему. — Ты это хотел сказать?

— Пусть Пресветлая позаботится о ней… — старик осенил себя кругом.

Я помял подбородок и начал аккуратно подбирать слова:

— Хотел тебе задать вопрос… Знаю, наверняка ты мне раньше неоднократно об этом рассказывал, но как ты помнишь, после того ранения в Абвиле… После дуэли с де Ламаром… В общем, память полностью ко мне так и не вернулась…

Бертран тут же по обыкновению запричитал. Назвал де Ламара негодяем. В общем, он уверил меня, что постарается со всем тщанием помочь мне восполнить все пробелы в моей памяти.

Выслушав порывистую речь верного камердинера и убедившись, что он внимательно меня слушает, я приступил к интересующим меня вопросам.

— Ты присутствовал при родах моей матери?

— Нет, ваше сиятельство, — ответил он. — Меня бы не пустили в покои. Да и что там делать лакею?

— Но мой отец был в покоях?

— Да, — ответил Бертран. — Правда, он один раз уезжал ненадолго. Привез еще одну повитуху. Та, что была при вашей матери, не справлялась.

— Но ты же слышал, что происходило в покоях? — спросил я. — Роды, скажем прямо, процесс не тихий.

Бертран кивнул:

— Я, как и положено в таких случаях, стоял на подхвате за дверью. Воды горячей поднести или грязную вылить. Постельное белье свежее подать. Разные поручения бывают в таких случаях. И слышал… как его сиятельство громко говорил вашей матери, что у нее родился мальчик. То есть вы, ваше сиятельство. Он повторил это несколько раз и довольно громко. Это слышал не только я, но и лакей графа, который был рядом со мной.

Я кивнул. Понятно.

— А Паскаль почему-то постоянно твердил про новорожденную девочку. Про ворожею. Про поддельную записку о моем рождении.

Я посмотрел прямо на Бертрана.

— Та ворожея — простая проходимка и мошенница, — нахмурив брови, сказал он. — Я пытался сказать вашему деду об этом, но вы же знаете каким был его нрав… А записку, о которой вы говорите, я видел собственными глазами.

Я видел, что Бертран искренне возмущен нелепыми слухами, бросающими тень на факт моего родства с Легранами.

— Ваша матушка была очень слаба. Периодически теряла сознание. Графу пришлось своей рукой написать послание вашему деду. Но Анна нашла в себе силы поставить свою подпись. Все это происходило в моем присутствии. Затем ваш отец отдал записку лакею, а тот незамедлительно отправился в дом Легранов.

Бертран тяжело вздохнул. В уголках его глаз показались слезы.

— Перед смертью ваша матушка попросила меня заботиться о вас. С того дня я всегда был рядом с вами…

— За что я тебе безмерно благодарен, друг мой, — искренне произнес я и разлил нам еще бренди.

Мы молча выпили. Я чуть откинулся на спинку кресла и задумался. Бертран тоже. Мы оба сейчас наблюдали за танцем огня в камине.

Итак, что мы имеем. Если Бертран говорит правду, а он говорит правду — мимика и энергосистема не обманывают, тогда выходит, что Паскаль Легран и его малахольная дочурка ошибались. Равно как и жена папаши Макса.

Ну, с последней все понятно. Графиня, распуская грязные слухи, просто мстит за измены мужа.

Но если все-таки предположить, что версия с мертворожденной девочкой имеет место быть, что тогда получается?

Папаша Макса подменил младенцев? Подсунул Анне Ренар новорожденного мальчика. Причем родиться он должен был примерно в те же дни.

Как это возможно провернуть?

Очень просто. Анна постоянно находилась в полусне-полудреме. Бертран и лакей графа за дверью. А повитухи, как первая, так и вторая — подкуплены. Не удивлюсь, если они потом куда-то исчезли.

Остается вопрос, и не один. Если именно так все произошло, тогда к чему все эти телодвижения со стороны графа де Грамона?

Ему ведь, наоборот, выгодно было бы, чтобы ребенок умер. Нет плода греха — нет скандала и урона чести. Да, конфликт с Паскалем остался бы. Тот Анну графу не простил бы. Но это уже другая история.

Фердинанд решил пойти другим путем. Он зачем-то притащил к умирающей Анне, потерявшей дочь, другого ребенка, а впоследствии без каких-либо метаний признал в нем своего сына. Пусть он был внебрачный, но признанный графом.

Кстати, во время той беготни за новой повитухой детей, скорее всего, и подменили, если, конечно, подмена имела место. И если все так и было, тогда возникает еще один вопрос. Чей тогда Макс? Кто его настоящая мать?

В том, что Фердинанд — его отец, сомнений нет. Достаточно взглянуть на сходство Макса с Валери. Да и фамильные портреты тоже это подтверждают. А вот с Легранами у Макса внешне нет ничего общего.

Выходит, если эта версия правдива, папашка граф нагулял еще одного сыночка на стороне. Осталось понять, почему Макса не оставили с родной матерью, а всунули в купеческую семью.

К слову, выживи Анна, может быть, Паскаль и внука так бы не драконил. Особенно, если вспомнить, какое влияние на него имела любимая младшая дочурка. Но это все лирика…

И что же мы имеем? Бертран и Изабель уверены, что я — сын Анны. Но версия о подлоге нуждается в проверке.

— Кстати, Бертран, — сказал я задумчиво. — Во всей этой истории есть еще одна странность.

— Какая же?

Я прищурился.

— Клермоны.

Он поднял глаза. Слишком быстро. И тут же опустил. Но поздно. Я уже видел всплеск.

— Подумай сам, — продолжил я, сделав вид, что не заметил странную реакцию Бертрана при упоминании Клермонов. — Меня должны были казнить вместе с отцом. А потом вдруг за меня «похлопотали». Причем не абы кто.

Я постучал ногтем по столу.

— Странное дело… Герцогиня Луиза де Клермон. Первая леди опочивальни. Уговорила саму королеву спасти бастарда своего врага от плахи… Полагаю, нет смысла напоминать, что в смерти своего сына герцог и герцогиня де Клермон винят моего отца?

Я поднял руку и загнул палец.

— Но и без этого странностей в этом деле хоть отбавляй. Продажа Лисьей норы, например. А ведь это родовой замок. Причина, мол, продали, потому что там умерла дочь, на мой взгляд, притянута за уши. Родовыми землями просто так не разбрасываются, да еще и в столице. Тем более, что у Клермонов на момент продажи замка подрастал юный наследник.

Я загнул второй палец.

— Возня вокруг лисьего амулета, который подарил мне отец и который, оказывается, является древней семейной реликвией Клермонов.

Дальше пальцы загибать я не стал. Лишь взмахнул рукой.

— И таких странностей воз и маленькая тележка. Вон, к примеру, мой садовник Бенедикт настолько верен герцогине де Клермон, что не побоялся отправиться сюда, считай, к демонам на рога. Исправно строчит послания своей хозяйке.

Бертран лишь кивнул.

— И кстати… — я хмыкнул. — Послания эти довольно безобидные. Бенедикт ничего секретного или крамольного герцогине не передает. Сообщает о моем здоровье, что обо мне люди говорят, чем я питаюсь и так далее.

Я посмотрел на Бертрана.

— Слишком много странностей, старина.

Он сидел неподвижно. Лицо словно каменное. Но энергетика выдала его с головой: короткие, резкие всплески — как у человека, который держит в себе то, что нельзя произносить.

— Вот это что сейчас было? — хмыкнул я.

Бертран моргнул.

— Простите, ваше сиятельство?

— Вот только не надо, — усмехнулся я. — Я не слепой. И не глухой. И ты это знаешь.

Я наклонился вперед.

— Рассказывай. Что ты еще знаешь об этой истории?

Бертран долго смотрел в пол. А потом будто сдался.

— В тот год… — начал он. — До родов… ваш отец… его сиятельство… был не только с мадемуазель Анной.

Он поднял глаза. Я видел, как неприятен ему этот разговор. Старик явно по старой привычке печется о моих нежных чувствах. Макс, насколько я понял по его рассказам, был весьма ранимым мальчиком.

Я лишь негромко хмыкнул. Вот как так получается? Для некоторых я — бастард, выскочка, незаслуженно обласканный сильными мира сего, для других — лидер, ауринг, абсолют, полководец. А для Бертрана я так и остался тем мальчишкой-сиротой, которого ему доверила его мать на смертном одре.

— Ваш отец часто бывал у Клермонов, — сказал Бертран.

Я не перебивал.

— И говорили… — он сглотнул, — Слуги Клермонов шептались, что у него была связь с маркизой Кристиной де Клермон.

Старик запнулся, но быстро продолжил.

— Уже позднее… Когда вы были еще совсем малышом… В Лисью нору один раз наведалась герцогиня де Клермон. Это она подарила вам первые краски и альбом для рисования. В тот день она пробыла не больше часа. Понаблюдала за тем, как вы учитесь рисовать, и покинула замок. Более она не переступала порог Лисьей норы…

Я не сказал ни слова. Просто сидел, глядя на Бертрана, и слушал его сбивчивый рассказ о детстве и юношестве Макса.

Под монотонный бубнеж старика в моей голове всплывали мелочи, на которые я раньше не обращал внимания. Испуганный взгляд герцогини де Клермон во время поединка с Эмилем де Марбо. Слезы радости в глазах Луизы после моей победы и объявления меня маркграфом.

Реакция герцога де Клермона на лисий амулет еще там в Бергонии. Последняя наша с ним встреча в его доме. Странные взгляды, которые Эдуард бросал на меня, когда показывал мне фамильную галерею…

Я медленно выдохнул и перевел взгляд на Бертрана.

— И Кристина де Клермон… — произнес я тихо. — Ты что-то знаешь о том, как она умерла?

Бертран лишь неопределенно пожал плечами.

— Только слухи, ваше сиятельство. Я был тогда при доме Легранов… Я слышал, что в Лисьей норе была беда. Что после смерти маркизы де Клермон… все там стало чужим. И что герцогиня, ее мать, перебралась в другой свой особняк.

Бертран говорил еще что-то, но я слушал его вполуха. Ничего интересного или полезного старик более не сказал.

Когда он закончил, я поблагодарил его и отпустил.

Дверь за Бертраном закрылась, и я снова посмотрел на огонь в камине. По большому счету мне плевать на все эти сплетни, старые интриги и семейные драмы. Но пометку разобраться в этом вопросе я себе поставил.

Сейчас же на повестке дня стоит главная задача: защитить север Бергонии. Вспомнились последние слова Ганса о совете. Мой сенешаль прав. Совет может затянуться на несколько дней.

И это будут несколько сложных и очень напряженных дней для меня и для нас всех. Ведь народ там соберется непростой… От истинных до первородных, от бергонцев до островитян. У каждой группы свои интересы. А также свое видение на предмет решения возникших перед нами проблем.

На бумаге моя армия — одна из самых многочисленных на материке. И это на самом деле так. Но насколько она многочисленна, настолько она неоднородна. Кланы, роды, семьи, стаи… В каждом таком образовании свой лидер, вождь, глава, матриарх и патриарх… И ради общего дела каждого из них придется убедить, что-то ему пообещать или, наоборот, чем-то пригрозить.

— М-да… — произнес я шепотом и помял пальцами виски. — Это будут сложные дни… Как там тебя? Саэллор, кажется… Ну и имечко, кстати. Надеюсь, ты повеселишься от души.