Лучший травник СССР

Глава 24 Организация охоты

Гости к гостям. Не успели мы на следующий день матушке всё своё хозяйство показать, как я услышал звук незнакомого двигателя.

«Москвич — 412» подъехал к воротам и посигналил. Интересно, кого это ко мне принесло?

И вовсе не принесло! Парни приехали. Сослуживцы. Оказывается, Шалопуту — Вовке Шаламову оказия подвернулась и он военным бортом долетел до Ташкента, а там уже гражданским рейсом в Свердловск. Приехал по адресу, а меня нет, и матушки тоже. Ладно, Зинаида Марковна выручила. Подробно расспросив, чего это военный в который раз в нашу дверь стучится, она заставила его показать документы и лишь после этого объяснила, где меня искать. Точной дороги она не знала, но то, что ближайшее к нам село называется Тюш, запомнила.

— А там любой колхозник вам дорогу к егерю подскажет, — выдала она вполне дельный совет.

Шалопут, не будь дураком, обзвонил всех наших, кто из-за речки в Свердловск вернулся, и нашёл таки Ерёму, Сергея Ерёмина, у которого был транспорт. Ерёма быстро вошёл в положение, взял на работе пару отгулов, и оба приятеля ранним утром покатили меня искать. Нашли. Правда, лесовоз им помог. Показал дорогу от Тюша до своротки в лес, а спустя восемь километров ещё и поморгал поворотником. Впрочем, оттуда уже и наш дом был виден.

Тут-то и начались хлопоты.

Стоило мне уточнить, что парни не прочь на ночь остаться, как работа закипела. Нужно было баню затопить, самогон в родник опустить, остатки лосятины замариновать под шашлыки.

Шалопут, когда узнал, что обратно ему два здоровенных ящика везти, аж присвистнул и задумался, но потом, хлопнув себя по лбу, помчался к машине.

— Во, со всех рынков тебе собирали, — хлопнул Вовка на стол здоровенный пакет, — Только ты дома его не вскрывай. А то в Ташкенте уже обожглись. Подумали, что я наркоту везу, заставили вскрыть мешки, а потом на запах их начальник примчался, узбек в возрасте, и давай их костерить, на чём свет стоит. Он-то эту асафетиду издалека по запаху узнал. Не поверишь, я часов пять свой вылет ждал, так там, на весь аэропорт, до самого моего вылета этой штукой воняло.

— Ещё бы. Не зря само растение называется ферула вонючая. А запах… смесь лука и чеснока, но многократно усиленная.

— Очень многократно, — хохотнул Шалопут, — Люди из здания аэропорта на улицу толпами выходили.

— «Положи руку на пакеты, — потребовал наставник, — Делай анализ!»

А мне что, положил и запустил Анализ.

— «Мощная штука! Но нужно её мне исследовать, открытую. Без прямого контакта, да ещё с твоими возможностями»…

— Работаю я над Анализом, работаю.

— «Мало! Но тебя не переубедишь».

— И что ты сейчас делал? — заинтересовался Ерёма моим состоянием, когда я наконец-то открыл глаза и потряс пальцами, словно сбрасывая с них капли воды.

— Пробовал понять, то ли это, что мне нужно.

— И как?

— Пока не понял. Завтра открытую попробую ощутить.

— Так ты в самом деле знахарь? — удивился он.

— Это тебе у парней лучше спросить. Если что, то Шалопут уже не первый, кому начальство отпуск даёт, лишь бы мои снадобья получить.

— Это точно, — крякнул отпускник, с нетерпением поглядывая на баню, — Сокол, я проверю, что там с жаром?

— Не гони лошадей. Минут двадцать у нас ещё точно есть.

— Так может… того? У нас с собой есть.

— Перед баней? Да ты сдурел! Скоро там будет адский ад, а внизу под горкой у меня родник и в нём купель. Вода холоднющая, аж зубы сводит. Даже посреди лета, как в прорубь ныряешь.

— И веники есть?

— Ещё какие!

— Живут же некоторые буржуи… — хохотнул Ерёма, поводя носом, так как с кухни, через открытую форточку, уже начали доноситься аппетитные запахи.

— Но-но, я попрошу! Если что — я индивидуальный коммунист!

— Это как?

— А ты только представь, что каждый из нас, много работая, создаст себе то, к чему стремится коммунистическое общество.

— Чтобы у всех всё было?

— Типа того, но и работать не забывали.

— Тю-ю… Нам до такого не дожить. Внуки, и те не факт, что увидят, — трезво оценил Ерёма эпоху всеобщего дефицита, — У нас ведь как, по крайней мере, на нашем электросетевом участке. Мы делаем вид, что работаем, а начальство делает вид, что они за это нам справедливо платят. Платили бы нормально, допустим, сдельно, мы бы за неделю месячный объём работ закрыли, так нет же. Нельзя. Иначе на следующий месяц и год планы поднимут, и расценки срежут. А то, что мы по полдня «козла забиваем», мало кого волнует, если плановые задания выполнены.

— Так. Прерогативы Госплана я обсуждать не готов, ибо в экономике я дуб дубом, — ушёл я от острой темы, — Лично у меня по службе всё просто и понятно, как армейский Устав.

Баня у меня — отдельная песня. Сруб из липы, сложенный ещё Сорокой, камни — голышы с речки привезены, печь-каменка дышит так, что жар стоит — за минуты кости пронимает.

Натопили мы её по-настоящему. Васька к тому моменту уже подоспел, сослуживцы знакомились с ним уже в бане.

Как жар спал, я первым полез — проверить. Веники берёзовые, замоченные два часа назад, на полках разложил. Жар — самое то, градусов под восемьдесят. Пар — густой, как молоко. Настоящая русская баня.

— Залетай, мужики! — крикнул я.

Полезли. Сначала кряхтели, привыкали, а потом — пошло. Ерёма, он у нас из Сибири родом, такую парилку устроил — искры из глаз сыпались. Веники меняли трижды, с жаром играли, то поддавая, то открывая дверь. Потом — пошёл обязательный ритуал: из парилки да в купель. Выскакиваешь из неё — и снова в пар, и так по три-четыре круга.

— Ну, Сокол, — выдохнул Шалопут, отдышавшись, — Ты и житуху себе устроил! У нас в Ташкенте баня — это помывочная, а у тебя — сказка!

— Не сказка, — усмехнулся я. — Работа.

Вылезли красные, как раки, счастливые, дышащие на всю грудь. А во дворе уже Татьяна с матушкой шашлык снимают с мангала. Лосятина, маринованная в кефире с травами, пахла так, что Воланд под столом подвывал от нетерпения.

Самогон, слегка окультуренный, пошёл по кругу. Кедровая настойка, мягкая, с горчинкой, разливалась теплом по жилам.

— За встречу, — поднял я кружку. — За тех, кто не вернулся. И за нас — вернувшихся.

Помолчали. Выпили. Закусили шашлыком, лучком маринованным, груздями солёными.

— Слушай, Сокол, — сказал Ерёма, жуя мясо, — А правду сельчане сказали, что ты лысого дядьку из райисполкома волосатой щёткой сделал?

— Не щёткой, — улыбнулась Татьяна, подавая ещё хлеба. — Настойкой ему волосы вернули, какие были. На корне аира и крапиве приготовленной.

— Ого! — восхитился Ерёма. — А нам такое слабо?

— Не слабо, — ответил я. — Уедете — с собой дам. Только потом отчёты присылайте — кто и как облысел. Она ведь для лысых, а волосатых и наоборот может вставить.

Посмеялись. Ещё по одной выпили. Ещё по куску шашлыка и груздочку приняли. Хорошо.

— А ты, — Шалопут кивнул в сторону теплицы, — И в самом деле знахарь? Или это так, баловство?

— Знахарь, — серьёзно ответил я. — Тебе, кстати, настойка от давления нужна. Заберёшь перед отъездом.

— Цена?

— Для своих — бесплатно. Только пользуйся, когда увидишь, что рожа покраснела, не бросай в тумбочку.

Вовка хотел возразить, но я поднял руку.

— Не спорь. Отдаришься, когда в городе что-то дефицитное достанется. Тот же растворимый кофе. У нас, в лесу, связи с торговлей слабее.

Согласился.

Сидели до глубокой ночи. Говорили про Афган, про службу, про то, как кто дембельнулся и как теперь живёт. Где-то на третьем часу Воланд, объевшийся шашлыка, уснул прямо у ещё тлеющего мангала, положив голову на мои ноги.

— Хорошо у тебя, Сокол, — сказал Шалопут, глядя на звёзды. — Душа отдыхает.

— Приезжайте ещё, — ответил я. — Здесь вам всегда рады.

И это была чистая правда.

Вот и ещё два ящика снадобий за речку поедут. Один, понятное дело, для бойцов, а второй — чисто для фельдшера. В приложенной инструкции ему всё внятно расписано. Со слов Шалопута, он теперь в мои снадобья верит, как истовый прихожанин в Священное Писание. Они реально бойцов на ноги ставят так, что те от госпиталя стараются отказываться. И это работает.

Парней проводил лишь после того, как на следующий день их обедом накормил.

И помахав вслед рукой, вытащил один из запечатанных полиэтиленовых пакетов с асафетидой, и отправился на стоянку охотников. Там сейчас нет никого, вот и вскрою афганскую пряность на свежем воздухе. Пусть Ратибор её изучит.

— «Ага. Угу. Угум-с. Даже так! — доносились до меня эмоции наставника, который тщательно изучал дурно пахнущую пряность, — Похоже, вещь стоящая»!

Даже я, сев против ветра, и то порой чувствовал резкие отголоски запахов, которые язык не поворачивается назвать приятными.

— «Мне нужно время, чтобы подумать», — известил меня Ратибор и отключился.

Притворился глухонемым.

Гадский старикашка! Он уже пару раз такие фокусы проделывал, давая мне понять, что изучение трав и ингредиентов из них его интересуют куда больше, чем любые мои успехи.

Нет, не то, чтобы я по заскучал, но я к нему почти привык. А он, на этот раз, судя по всему, надолго отрубился.

Если что, я не будь дурак, в Свердловске нашёл время и сгонял в букинистический магазин, что у нас на углу улиц Вайнера и Попова. На моё счастье, травничеством никто особо нынче не увлекается, так что мне удалось относительно недорого купить несколько справочников по травам, один, так и вовсе, дореволюционный. И хоть он стоил нескромных ста пятидесяти восьми рублей, но оказался самым полезным. «Полный русский иллюстрированный словарь-травник.» Тысяча восемьсот восемьдесят девятого года издания.

Из него я узнал, что первыми массовыми пользователями асафетиды были римские легионы. Их рацион — чечевичная похлёбка, была всем хороша, кроме эффектов метеоризма.

Пердели легионеры со страшной силой, пока не стали добавлять в еду асафетиду. Всего лишь щепотку! И метеоризм пропал!

В «Кама сутре» упоминается о том, что пряность обладает омолаживающим действием.

Остальные южные народы применяют асафетиду при зубной, ушной боли, в виде мазей при радикулите, остеохондрозе, полиартрите.

Ну, это я узнал из дорогущего справочника. Теперь мне просто интересно, что Ратибор нароет.

Так-то был от него аванс, что на базе этой вонючки мы что-то против рака сможем изготовить. Посмотрим. Ради такого результата стоит набраться терпения!

Отмер наставник примерно через сутки. Эк, его прихватило! И он тут же начал изображать активность, обвиняя меня в лени и нежелании выйти на следующий уровень, который вот прямо позарез ему уже нужен! Прямо сейчас!

— Если что — у меня все ходы записаны, — дождался я, когда он выдохнется, — Всё, о чём говорили — сделал. Претензии есть? Претензий нет, — не дал я ему особо опомниться.

— «Мог бы и побольше постараться», — буркнул он, так как ещё не отошёл от своей стартовой вспышки.

— Не, не имею такой возможности. Потом бы вы с меня за любой перебор спросили. Не так ли?

Короче, в наш привычный трёп вникать не нужно.

Наставник частенько пытается наезжать, но мой опыт старослужащего ставит его на место.

Сейчас пофехтуем словесами ещё минут пять, и в очередной раз признаем ничью.

Раз десять так уже было. Ничего нового.

— «Как я смогу сварить новое зелье с таким доходягой, как ты?»

— А вот это уже конструктивный вопрос, — спокойно принял я его негатив, — Предлагаю его разобрать по пунктам. Что и как мне нужно делать? Какие уровни поднять? И вообще — есть ли у меня наставник, или он теперь своими делами занят? — перебросил я мяч на его поле.

Ратибор в ответ только рот открыл. Разумеется, в моём понимании.

Ещё бы. Его в их мире демагогии не обучали, а у нас та же политинформация в армии в обязаловку была, и не реже трёх раз в неделю. Там, если порой прислушиваться, многому можно было научиться.

Вот и сегодня разошлись при своих. Я пошёл к невесте с матушкой, а наставник отправился к себе, в своё пространство — разрабатывать планы моего ускоренного развития.

Угу. Пусть помечтает.

На следующий день, всеми правдами и неправдами, я из него суть проблемы вытянул — да, лекарство от рака имеет место быть! Вот только не у такого неумехи, как я! Дальше было много букв и слов, но их смысл был вполне понятен — всё, как завещал товарищ Ленин, трижды повторяя слово — Учиться.

Вот только всемирный вождь пролетариата вряд ли предполагал, что формы обучения бывают разные, и зачастую, болезненные.

И вообще, у меня сезон охоты на боровую птицу открылся, а завтра и на утку откроют.

Так что товарищ Ленин со своими поучениями пусть немного подождёт, вместе с наставником — служба превыше всего!

В последующие дни у меня было людно.

Охотники приезжали один за другим, зачастую компанией, словно не зная, что я егерь, а не охотхозяйство.

Территория, отведённая ещё при Сороке, в эти дни редко принимала меньше десятка таких любителей, и далеко не у всех были с собой палатки. Зачастую, спали прямо в машинах, если места внутри сараюхи не оставалось.

Хех, хоть гостиницу для них строй и деньги бери. Но нет, нельзя. Не поймут-с.

Почти все гости шли ко мне «за советом», и при этом имели при себе вполне внятный «входной билет» — поллитра водки. Что за стереотип-то у них такой?

Я никого не разочаровывал. Водку я принимал благостно. Пригодится для расчётов с колхозниками. А заодно и маршруты распределял, чтобы они не пересекались и друг другу не мешали.

Нынешнее утро началось с того, что к воротам подкатил «Уазик» с тремя мужиками из областного центра. Представились — Геннадий, Виктор и Сергей. Все при галстуках, хотя в лес собрались. Я таких сразу вижу — первые два дня будут по кустам ползать, веток бояться, а на третий — уедут, так ничего и не добыв.

— Здравия желаю, — поздоровался старший, Геннадий, протягивая пухлую ладонь. — Вот, к вам за советом. Слышали, вы лучший в этих местах.

— Слышали, — усмехнулся я, принимая стандартный «входной билет» — поллитру «Московской». — Чего хотите-то?

— На утку бы сходить. И на рябчика. Но чтоб не толкаться.

— Толкаться не будете, — пообещал я, доставая карту. — Смотрите сюда.

Я разложил на капоте своего УАЗа потрёпанный планшет с выкройкой угодий.

— Вот здесь, — я ткнул пальцем в северо-восточную часть, — Перелески меж полей. Овёс уже убрали, но на межах полно мышей, а за мышами — лиса. И рябчик там держится. Идёте отсюда, — я провёл пальцем линию, — И до самого оврага. Там никого нет, я специально никого туда не пускал.

Геннадий кивнул, внимательно разглядывая карту.

— А утка?

— Утка — вдоль реки, — я перевёл палец на юг. — Вот здесь, от старого моста и до самой Гнилой заводи. Но учтите — там место глухое, комарья — тучи. Без сетки не суйтесь. И главное — не шумите. Утка сейчас умная, уже обстрелянная.

— А если мы хотим и утку, и рябчика? — спросил Виктор, который помоложе.

— Не выйдет, — жёстко сказал я. — Разные направления, разный подход. Выбирайте что-то одно. Или делитесь на группы.

Мужики переглянулись, пошептались и решили разделиться. Геннадий с Сергеем пошли на утку, а Виктор — раздумывал про рябчика.

— Тогда вас, — я повернулся к Виктору, — я отправлю вот сюда, вглубь леса. — Палец упёрся в точку на карте, где начинались старые ельники. — Там глухарь есть, но его вы не возьмёте, не те у вас калибры. А рябчик — пожалуйста. Только запомните: от этого оврага, — я прочертил черту, — И до самого болота — моя зона для других охотников. Не лезьте туда, если не хотите встретить мужиков из района, которые ездят сюда третий год. Они нервные.

Виктор понятливо закивал.

— И ещё, — добавил я. — Дальше вдоль реки — ни шагу. Там другие мои гости будут. Пересечётесь — испортите охоту и себе, и им. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Мужики поблагодарили, и разошлись по машинам.

К обеду приехала следующая компания — двое на старом «Москвиче», оба в телогрейках и кирзовых сапогах. Местные, из соседнего села.

— Здорово, Сокол, — поздоровался старший, дядя Коля. — Мы на зайца. Ты не против?

— Не против, — усмехнулся я. — Только скажите, куда вас послать, чтобы вы с городскими не встретились.

— А много их?

— Полный лес, — вздохнул я. — Но я вас отправлю вот сюда, — палец упёрся в юго-восточную часть, где начинались молодые сосняки и старые вырубки. — Здесь заяц держится. И здесь никого нет, я специально этот квадрат приберёг для своих.

— Добро, — кивнул дядя Коля. — А с городскими мы и так не пересечёмся. Они вон по распадкам ползают, а мы по опушкам пойдём.

— Умные люди, — похвалил я. — Тогда удачи.

К вечеру, когда все охотники разошлись по своим маршрутам, я сел на крыльце, выдохнул и закурил. Татьяна принесла кружку чая с мятой.

— Устал? — спросила она.

— Устал, — признался я. — Как диспетчер в аэропорту. Посадил одних на утку, других на рябчика, третьих на тетерева, четвёртых на зайца. Ещё чуть-чуть — и сам запутаюсь.

— «Не запутаешься, — неожиданно подал голос Ратибор, который до этого молчал почти сутки. — Ты, Саша, в этом деле — как я в травах. Чувствуешь лес. Чувствуешь, кому куда идти. Это талант».

— Спасибо, — мысленно ответил я. — Только от этого таланта голова пухнет.

— «Пусть пухнет, — философски заметил наставник. — Главное, чтобы никто никого не подстрелил. А ты это умеешь — разводить людей по разным угодьям, как волков по территории».

Я усмехнулся и отхлебнул чай.

Воланд, который всё это время крутился под ногами, вдруг насторожил уши и зарычал в сторону леса.

— Тихо, — сказал я. — Свои.

Из-за поворота вышли Геннадий с Сергеем — уставшие, но довольные. В руках у Геннадия болтались две утки.

— Есть, — сказал он, улыбаясь. — Как вы и сказали — у старого моста.

— Молодцы, — кивнул я. — А где третий?

— Виктор решил ещё походить. Говорит, рябчика хочет добыть.

— Ну-ну, — усмехнулся я. — Рябчик сейчас умный. Но если повезёт — возьмёт. Если он с манком умеет обращаться.

Я глянул на небо. Солнце уже клонилось к закату, и в лесу становилось темно.

Просто стоял на крыльце, слушая, как где-то вдалеке, за перелесками, раздаётся редкая стрельба — то там, то здесь. И думал о том, что, наверное, я всё-таки хороший егерь. Потому что умею главное — не мешать людям делать то, зачем они пришли — находить себя в охоте.

Как бы мы друг перед другом не выделывались, а инстинкт ещё со времён пещерных племён в каждом мужчине заложен — суметь добыть дичь и гордо принести её к очагу.

И это не только к охотникам относится. Рыбаки, те тоже жертвы инстинкта, хоть они этого и не осознают.

Но одно слово — добытчики. И этим ёмким словом раньше всё было сказано.