Графиня берет выходной

Глава 9. Последний рубеж

Утром мы просыпаемся заранее, даже остается немного времени, чтобы поваляться в кровати. Без лишней спешки собираемся, чтобы приехать на автодром за несколько часов до заезда.

— Есть какие-то новости? — спрашиваю Генриха, проверяющего сообщения и утреннюю почту.

— Да, пока ты была в душе созванивался с твоим отцом, он получил нашу посылку, — улыбается одними уголками губ, а я с облегчением выдыхаю:

— Даже не верится, что все позади! Точно?

— Точнее и быть не может, любимая, — хохочет Генрих, расслабленно подбрасывает телефон на ладони и подходит ко мне, прижимаясь щекой к виску, — Хочешь сама отцу позвони, то-то он удивится.

— Вы с Николасом ему ничего не рассказали? — уточняю, зажмурив один глаз точно нашкодивший котенок.

— А нужно? — усмехается муж.

— Нет, не нужно! — по-детски показываю ему язык и возвращаюсь к волнующему меня вопросу: — И как все прошло?

Генрих морщится и отходит назад, вновь опускаясь в кресло:

— Не так гладко, как хотелось бы. Хотя все было весьма ожидаемо. Курьеру, не в обиду назовем так достопочтенного лорда Лукаса, учинили в аэропорту страшный обыск. Чуть ли не до трусов раздели старика, — сардоническая улыбка искажает лицо мужа, и он насмешливо качает головой, — Но все хорошо, что хорошо кончается. Не волнуйся, Ди.

Если Генрих говорит, что можно не волноваться, значит, действительно повода для волнения не существует, и я излишне паникую просто перед заездом.

— Это хорошо, — улыбаюсь и одновременно с этим вздрагиваю, когда раздается стук в дверь. Резко оборачиваюсь лицом к мужу, одно неловкое движение руки, и ваза, подаренная эмиром, летит на мягкий ковер — Слава Богу! Не разбилась! — выдыхаю я, присаживаясь на колени, — Нервы ни к черту! Кого там еще принесло? Обслуживание номеров? Почему так рано?

Я нервничаю, причем очень сильно, и сдерживать свои порывы так хорошо, как прежде, не получается. Возможно, я перестала закрываться перед мужем, а возможно, переживаю из-за своего прощального заезда.

— Это Ханниган, — одними губами сообщает Генрих, я вздыхаю с протяжным воем и, пользуясь тем, что все еще стою на коленях с вазой в руках, закатываюсь вместе с ней под кровать.

— Выпроводи его поскорее! — недовольно фыркаю я, — А то привычка прятаться под кроватью, словно мы парочка незадачливых любовников, настойчиво входит в нашу семейную традицию.

И тем не менее, прятаться приходится. Нет желания объяснять Александру, что я делаю в номере у нашего спонсора с утра пораньше, когда, по идее, должна находиться в совершенно другой гостинице. С другой стороны, Ханниган далеко не дурак, возможно, он о чем-то и догадывается, но предоставлять ему голые факты, все же, не хочется.

— Лорд Ханниган! — демонстративно изумляется Генрих, отворяя дверь, — Проходите, чем обязан?

— Доброе утро, Лорд Истербрук. Я вам не помешал? — топчется на пороге, не решаясь заходить в номер.

— Что вы, давно уже встал, собирался ехать на автодром, — Генрих учтиво отходит в сторону, настойчиво предлагая гостю пройти внутрь. Ханниган медлит, но в итоге пользуется приглашением, и дверь за его спиной закрывается с глухим щелчком, — Что привело вас ко мне с утра пораньше?

— Я хотел отчитаться лично, что камни, которые вы предоставили еще в пятницу, успешно установлены в машины Хендрикс и Браун, — строгим тоном докладывает Александр.

— Протестировать успели? — с деланной важностью осведомляется Генрих, хотя я различаю нотки волнения в его голосе. Хочется по-детски закатить глаза, что, собственно, я и делаю, пока меня никто не видит. Но, если посмотреть на этот вопрос под другим углом, то излишняя забота супруга все же кажется мне приятной.

— Само собой разумеется, граф, — отвечает Ханниган, — Я так понял, что эти камни из вашей семейной коллекции, когда вы их собираетесь забрать? Сегодня сразу же после гонок или по приезду в Королевство?

— К сожалению, сразу же после заезда я вынужден отправиться в аэропорт, чтобы не опоздать на рейс. Думаю, что вопрос с камнями может повременить до завтра. Ни я, ни моя супруга ничего против короткой заминки с их возвращением не имеем.

Вновь закатываю глаза: ну, конечно же, я не буду против! Особенно учитывая тот факт, что я на этих самых камнях собираюсь сегодня установить свой очередной личный рекорд. Наверное, Генрих слышит или, вероятнее всего, догадывается о моих мыслях, поэтому задает Александру еще пару тройку важных вопросов:

— Вы уверены, что машина Донны Хендрикс полностью в исправном состоянии?

— Абсолютно, Генрих.

И, конечно же, мой излишне предусмотрительный, любящий все контролировать супруг не может не спросить:

— Нельзя ли сделать так, чтобы аварийная кнопка, в случае аварии включалась откуда-нибудь извне? — будто невзначай спрашивает он, а мне хочется рычать от бессилия, но я пытаюсь успокоиться и сконцентрировать свое внимание на вазочке, которая все еще находится со мной под кроватью. Это нормально, что мой муж беспокоится за меня. Переживает, значит, любит.

— К сожалению, нет. При аварии машина сама активирует защитный режим, но красная кнопка включается исключительно по усмотрению пилота.

— Жаль-жаль…

Генрих задает еще какие-то уточняющие вопросы, но я их уже не слышу. В полутьме мне мерещится, что вазочка не так проста… точнее не так пуста, как кажется на первый взгляд.

Мои пальцы тянутся к ее горлышку, касаются мягкой шелковой ткани, хранящейся в ней, зажимают ее и плавно начинаю вытягивать ее из вазы. Она с легкостью поддается, скользит по гладким стенкам сосуда, вылетает слово лента фокусника из его волшебной шляпы, и что-то тяжелое, спрятанное в нескольких слоях ткани, выпадает мне на грудь. Что-то довольно крупное, размером с яйцо.

Я догадываюсь о содержимом платка, но до конца все еще не верю, хотя кровь гулко стучит в висках, и сердце сбивается со своего ритма как вчера в кабинете у эмира. Медленно раскрываю концы платка, точно достаю младенца из пеленок, и перед моим взором оказывается Сияние Сахари.

Провожу по нему указательным пальцем. Это точно Сияние Сахари, я знаю. Мои пальцы не обманывают меня, они запомнили еще вчера все неповторимые сколы и острые углы этого бесценного сокровища. Осторожно беру камень двумя пальцами и подношу к краю кровати, подставляя его под лучи света. Вижу, как переливается, мерцает загадочная вселенная, сокрытая в сердце алмаза. Это ни с чем не спутать, увидев и почувствовав однажды, точно не подделка, настоящее сияние бескрайней пустыни.

Где-то далеко в сознании звенит звоночек, что не плохо бы и выбраться из-под кровати, иначе я рискую пропустить заезд. И опять мой муж, будто угадывает направление моих мыслей:

— Лорд Ханнигал вы не хотели бы пропустить по стаканчику виски на удачу? В мини-баре представлен напиток великолепной выдержки, — предлагает ему Генрих пройти в соседнюю комнату.

— Утром? — откашливается Александр после столь неожиданного предложения.

— Ах… Да… Утро… Всегда начинаю свой день со стаканчика великолепного виски на удачу, это мой гарант того, что день пройдет столь же великолепно. А предстоящий заезд — вообще знаменательный случай, не находите?

— Да, вы правы… — неохотно соглашается мужчина и проходит за Генрихом в соседнюю комнату, — А Леди Истербрук не против вашей утренней традиции?

— Что вы… Она меня полностью поддерживает! Мне повезло, у меня понимающая жена…

Конечно, Леди Истербрук возражать не будет! По крайней мере, сегодня.

Аккуратно прячу камень назад в шелковые складки платка и убираю в вазу. Очень интересно будет послушать, что мне скажет на этот счет Генрих. Хотя в целом я не удивлена, повторюсь: Лорд Истербрук любит все контролировать самолично.

Вылезаю из-под кровати, ставлю вазу на стол и на четвереньках, чтобы не привлекать внимание, перебираюсь к двери. Хватаю сумочку в прихожей и выскальзываю в коридор. Раздается дверной хлопок, но Генрих что-нибудь придумает на этот счет.

По дороге на автодром только что и думаю о Сиянии Сахари. Как камень оказался в вазе, если в кабинете у эмира я лично убирала его в дипломат? Конечно, без ловких рук Генриха не обошлось. Скорее всего он переложил его, когда я уходила от погони. В тот момент я совершенно не обращала внимание на пассажира на заднем сидении авто, а он этим и воспользовался. То-то я удивилась, когда Генри столь безропотно вручил дипломат Джиллиану Магнусу.

— Каков хитрец! — довольно хмыкаю я и передразниваю его слова: — Посылка передана твоему, отцу, дорогая, можешь не волноваться!

Впрочем под словом «посылка» может пониматься все, что угодно, так что номинально Генрих мне не лгал. Все больше недоговаривал, чтобы я не волновалась перед заездом. И чтобы его старания не прошли даром, пытаюсь выбросить из головы все мысли о Сиянии Сахари и сконцентрироваться исключительно на соревновании.

На автодром успеваю вовремя. Самолично исследую свой болид, залезаю под капот и измеряю уровень магического заряда на камнях, читаю маркировку на шинах и опускаю щуп в масло. Все идеально.

— Не доверяешь, Хендрикс? — смеется Джонатан, с интересом наблюдая за мной со скрещенными на груди руками и широкой улыбкой на лице.

— Проверяю, мистер Тейлор, — пожимаю плечами.

— И как? Довольна?

— Главное, чтобы зрители и Александр были довольны, — строго отвечаю. Расслабляться рано.

Спешу в раздевалку и облачаюсь в спортивную экипировку, потом ко мне подбегает счастливая Элджи, желает удачи и говорит, что задержится в Абу-Сахари еще на одну ночь. Кто бы сомневался!

За час до соревнований приезжает руководство, зачитывает команде пламенную речь, чтобы мы все воодушевились и зарядились боевым настроем, после чего механики выкатывают мой болид на пит-лейн и проводят финальные настройки. Машина Эрин ожидает ее в закрытом парке, в том же самом техническом состоянии, в каком она вчера проходила квалификацию.

Я же пользуюсь случаем, запрыгиваю в машину и выполняю ознакомительный круг на низкой скорости. Машина слушается меня идеально, но парни находят, что можно еще немного подправить перед стартом.

За пятнадцать минут до начала заезда болид занимает свое почетное шестнадцатое место на стартовой решетке, я запрыгиваю внутрь и откидываюсь на спинку водительского кресла. «Откидываюсь» сказано, конечно, сильно, просто запрокидываю голову вверх настолько, насколько позволяет шлем и устремляю свой взор к небу.

Пронзительно-голубое, ясное, без единого облачка. Смотрю на него и понимаю, что на душе у меня полный штиль. Нет ужасающего мандража или излишней нервозности. Волнуюсь, конечно, но в меру. Ноги мои не трясутся, они твердо лежат на педалях, а ладони уверенно сжимают руль.

Этот заезд ни на что не влияет, решение мной уже принято, это будет последняя гонка Донны Хендрикс, а попасть в десятку сильнейших ей все равно не светит.

Я просто буду мчаться навстречу ветру, наслаждаться, пропускать через себя яркие эмоции людей на трибунах и радоваться каждой секунде, проведенной на скоростной трассе Абу-Сахари.

Впитать, запомнить и ухватить кусочек счастья за хвост — вот моя программа максимум на сегодня, а большего мне и не надо, все остальное у меня уже есть. Сидит на главной трибуне со сжатыми кулаками и мечет ледяные молнии взволнованным взглядом.

Пять минут до старта. Гаснет первая пара сигнальных красных огней, отмеряя начало предстартового отсчета.

Три минуты до старта. Гаснет еще одна пара огней, механики посылают магический импульс, и двигатель с глухим ревом заводится. Фырчит, рычит, набирает обороты.

Минута до старта. Две пары огней сияют на табло, и я остаюсь наедине с болидом. Нежно поглаживаю руль двумя руками и улыбаюсь приборной панели: «У нас все получится, малышка! Еще немного, и мы словим с тобой квинтэссенцию чистого кайфа».

Пятнадцать секунд до старта. Сердце ровно стучит в груди. Я уверена в себе и в своем болиде. Мы с ним одно целое на ближайшие пятьдесят пять кругов.

Два последних красных светофора гаснут, и вспыхивают яркие зеленые сигнальные огни — путь открыт, только вперед.

Прогревочный круг пролетаю в едином потоке с другими болидами. Встаем на стартовую решетку, и после отмашки судьи выжимаем газ.

Лечу, несусь так быстро, как только мне позволяет машина и трасса. Двадцать один поворот. Движение против часовой стрелки, чтобы жизнь медом не казалась.

Поворот. Поворот. Кривая. Крутой вираж. Снижаю скорость, чуть выворачиваю руль, болид и центробежная сила остальную работу делают за меня. Прямая — педаль газа в пол. Эска* — и мое тело как натянутая струна, держу руль крепко двумя руками и не дышу. Боюсь потерять драгоценные секунды.

*Прим. Эска — серия поворотов в виде буквы S

На самом деле я больше ничего не боюсь, ничто не сравнится со вчерашним заездом по городу. Смеюсь своим мыслям и ухожу на новый круг. И еще один. И еще один…

Отдаю себя всю целиком и полностью на волю трассы, случая и болида, откатываю весь заезд на какой-то своей особенной уникальной волне, сотканной из чистой эйфории. Не замечаю ничего, даже мимо пролетающих машин.

Несколько заездов на пит-стоп, мой поднятый вверх большой палец, который говорит о том, что все хорошо. Тихий инструктаж Рауля по внутреннему динамику в моем ухе. И даже не инструктаж, а просто короткие сообщения о вещах, которые мне не сразу заметны.

— Донна, впереди пролито масло.

Сбрасываю скорость и аккуратно вхожу в серию поворотов.

— Донна, пора проверить резину.

И я отправляюсь на пит-стоп.

— Донна, последний круг, — звучит в динамике.

Проезжаю его на одном дыхании, кажется, обхожу пару машин. Возможно, я их уже обгоняла, а может, и они меня — не знаю, я абстрагировалась от темы соревнований полностью. Проезжаю мимо клетчатых флагов судьи и въезжаю на пит-лейн.

Задыхаюсь от переполняющего счастья и выпрыгиваю из болида.

Свежий воздух щекочет лицо и взмокшие на шее волосы. Тело немного потряхивает от физического напряжения, но я довольна.

Механики отлипают от Эрин, которая уже стоит на финише, и им на смену приходят ребята из медицинской помощи, они помогают девушке выбраться из болида и оказывают врачебную помощь.

Но узнать подробности я не успеваю, парни один за другим распахивают передо мной объятия, кто-то ограничивается поднятым вверх большим пальцем, а кто-то протягивают поднятую вверх ладонь, чтобы я отвесила ему «пять». Со всех сторон сыплются бессвязные поздравления и слова поддержки.

— Донна, дорогая, — расталкивает всех Александр, порывается обнять, но прячет руки в карманы брюк, — Ты знаешь, свой результат?

— Думаю, что в двадцатку я попала, — задорно бросаю я и лохмачу свои волосы, откидывая голову навстречу небу.

— В десятку, девочка, — спешит продолжить Ханниган.

— Куда? — переспрашиваю. Его слова сродни ушату ледяной воды после жаркого заезда. Действуют ободряюще.

— Седьмое место, Донна. Шесть очков, — мужчина взмахивает вверх сжатой в кулак рукой, и твердая уверенная улыбка растягивает его сжатые до боли губы.

Закрываю ладонями рот, но все равно через сжатые пальцы прорывается мой радостный крик. Я как резиновый мячик подпрыгиваю на месте и остановиться не могу, сама раскрываю руки и бросаюсь Ханнигану на шею. Мужчина по-доброму смеется и осторожно похлопывает меня по спине.

— Нет, вы же серьезно? — переспрашиваю его в сотый раз, прыгая на месте.

Не знаю, зачем это делаю. Я верю Ханнигану и с первого раза, но, наверное, мне необходимо слышать его слова вновь и вновь, чтобы осмыслить, чтобы осознать, чтобы проникнуться до глубины души.

— Седьмое? Это то, которое идет седьмым от начала?

Мужчина лишь смеется. Из рубки появляется Рауль и тоже подходит ко мне с поздравлениями, сдержанно целуя в щеку.

— Горжусь тобой, Донна, это был суперский заезд, — хлопает меня по плечу.

Без лишней скромности скажу, что и сама знаю, что я молодец.

Осознание придет чуть позже, а пока я просто счастлива.

На самом деле, до конца я не понимаю, что происходит, просто волны счастья и радости, одна за другой, накатывают на меня и расползаются приятной теплотой по всему телу. Осознание случившегося придет чуть позже, а пока я тихо получаю удовольствие от своих эмоций и эмоций, окружающих меня людей.

Что касается Эрин, то она во время прохождения последнего круга неудачно вошла в поворот, и как сказали врачи, повредила ключицу, но это не помешало ей завершить заезд и занять второе место.

Медицинская бригада вводит ей обезболивающее, и девушка отправляется на пьедестал почета в компании двух других финалистов. Первое место занимает, кто бы сомневался, Уиллер, а третье — Роберт Фрост, гонщик, входящий в пятерку сильнейших. Победителям вручают кубки, и мужчины открывают шампанское под яркие вспышки фотокамер.

Улыбающаяся Эрин со своей наградой, выполненной в форме трассы Абу-Сахари, возвращается к команде, и журналисты отщелкивают наши совместные фотографии, одновременно стараясь взять у нас с напарницей интервью. Отдувается за всех Ханниган, высокопарным слогом отвечая на все вопросы газетчиков. Сама Эрин дает тихие односложные ответы, а я и вовсе стараюсь отмалчиваться и таинственно улыбаться, позируя на камеру. Прятаться поздно, имя Донны Хендрикс уже на слуху, пусть хоть удачная фотография украсит страницы спортивного журнала.

— Ты в своей стихии, — тихий шепот касается моего затылка, и уверенная рука со спины обхватывает меня за талию, прижимая к груди. Мой супруг провоцирует публику, но мне все равно. Затворы фотокамер весело щелкают затворы, заставляя губы растягиваться в широкой улыбке, — Поспеши, нам нужно в аэропорт.

Секунда, и Генрих отстраняется от меня, переключая внимание на остальных членов команды.

Еще немного позволяю себе насладиться триумфом и едва заметно киваю Ханнигану в знак прощания. Мой добрый наставник, подаривший мне мечту, знает, что у меня уже куплены билеты на самолет до Королевства. И конечно же, ему известно, что договор на следующий этап Мировых Гонок продлевать я не намерена. Вдобавок, он в курсе того, что я сейчас планирую трусливо сбежать, ни с кем не прощаясь. Не потому, что невежа или не ценю людей в своей команде, а просто боюсь, что не смогу отказаться, если кто-то предложит остаться.

Растворяюсь в торжествующей толпе, забегаю в коридор, кажущимся темный после яркого света солнца, и бреду в сторону раздевалки. Впереди себя различаю силуэт, еле передвигающий заплетающиеся ноги. Всматриваюсь и различаю в его очертаниях Эрин.

Бегу следом за ней, и когда до девушки остается несколько шагов, радостно выкрикиваю:

— Поздравляю тебя, это огромный шаг вперед! — она вздрагивает и оборачивается ко мне лицом. Распахиваю объятия, вот только Эрин отступает на шаг назад и кривит нос.

— Ты шутишь, Донна? Это тупик, — горько хмыкает она, вяло помахивая в воздухе своим кубком, — Это серебро. Это не победа.

— Эрин, это серебро! — в противовес ей делаю другой акцент на каждом слове, чтобы она прониклась степенью своей заслуги, — Это победа.

— Твою мать, Хендрикс, что ты несешь! — возмущенно шипит она, — Мою победу вырвал в последний момент засранец Уиллер, обойдя меня в километре от финиша!

— Это твоя победа над самой собой.

— Иди, Хендрикс, к черту со своей сопливой философией, — огрызается девушка и разворачивается на каблуках, продолжая свой путь по коридору.

Стою и удивленно хлопаю ресницами, в неверии рассматривая удаляющуюся спину моей напарницы. В пустом коридоре слышны отзвуки ее шагов, твердые, гулкие, пронизанные болью разочарования. Самом страшном разочаровании — в самом себе.

Перед дверью в раздевалку она останавливается и прижимается лбом к прохладе каменной стены:

— Мне гребаных тридцать лет, Донна, ты знаешь, что это такое? — ее слова звенящим эхом разносятся по коридору. Мне слышно, как трещит электричество в потолочных лампах, и ветер гуляет по коридору. Он приносит с собой с улицы счастливые раскаты смеха и шум праздничного веселья. Но это где-то там, далеко, не в этом сером коридоре.

Боюсь пошевелиться и вздохнуть, что говорить в этой ситуации не знаю, но Эрин мои слова не требуются:

— Это чертов конец. Закат моей бездарной карьеры! — порывисто восклицает она, скользя лбом по стене. Усталость, нервы, поруганные надежды отпечатываются болью на ее лице. — А знаешь, что самое обидное?

Отрицательно качаю головой, но моя собеседница на меня не смотрит.

— То, что я в этом спорте с шестнадцати лет! Десять из которых бесславно прокаталась не пойми где. Какие-то мелкие турниры, выставки, бесперспективные соревнования. А ведь я ничуть не хуже, того же самого Рауля! Ну, за исключением того, что я баба, а он мужик, — горько усмехается она, — Я задолбалась быть в его тени! Но никто, слышишь, никто и никогда меня всерьез не воспринимал! Не потому, что у меня нет таланта, а потому что я женщина!

— Александр воспринимает тебя всерьез, — тихо и уверенно произношу я, — Если бы он тебя всерьез не воспринимал, но вряд ли бы дал возможность выйти на дистанцию и побороться за победу.

— Ты правда такая дура или притворяешься? — Эрин со всей силы бьет кулаком по стене, и ее тело пробивает болезненная судорога. Обезболивающее не срабатывает, девушка сжимается в комок и, разворачиваясь спиной к стене, медленно скользит по ней вниз. Голова ее устало ложится на колени, а руки обхватывают лодыжки, — У Александра есть Рауль, который каждый заезд приносит ему золотые яйца. Первое-второе место с завидным постоянством. Я ему нужна для галочки, для престижа, что он такой особенный, поддерживает женский автоспорт. Это модно! И не больше! Ханниган никогда не делал ставок ни на меня, ни на тебя. И ты это знаешь!

Эрин приподнимает голову и смотрит мне в глаза пронзительным взглядом:

— Ты ведь знаешь! — кричит она уличительным тоном, — Ты вообще должна была заглохнуть на старте в Монтиаке! Почему у твоего Ханнигана не было запасного пилота? Почему двигатели никогда не собирались, ориентируясь исключительно на женщин?! Все всегда рассчитывается только для мужчин!

— Эрин, ты устала. Тебе необходим отдых, — вяло проговариваю, — Сегодня ты показала превосходный результат, а в следующем заезде, ты сможешь добиться большего, главное стараться и верить в это.

— Знаешь, Хендрикс, что я больше всего ненавижу? Двуличных людей, — поднимается на ноги и подходит ко мне, — Твое лживое сожаление и сочувствие откровенно бесит. Откуда ты только взялась на мою голову?

— Эрин, о чем ты?

— Появилась из ниоткуда! Вся такая правильная и хорошая! Эрин, возьми мой двигатель! Меня тошнит от твоей щедрости! Я думала ты не заведешься или застрянешь где-нибудь на старте! Но везет тебе на ровном месте! Радуйся, тебе удалось меня подсидеть! Но знай, это не продлится долго! И помни, что это мужской спорт, и здесь нем места ни мне, ни тебе!

— Я не собираюсь занимать твое место, — ровным тоном произношу я.

— Не ври мне, Хендрикс, готова поспорить у Ханнигана лежит договор на твое имя. В новом сезоне блистать будешь ты.

— Ты ошибаешься, Эрин.

Сказать мне больше нечего, молча обхожу девушку и направляюсь в раздевалку. Жаль, что в минуту слабости не у всех получается удержать свое лицо. Обижаюсь ли я на ее слова? Нет, в ней говорит обида, досада и отчаяние. К тому же есть и доля правды в ее словах. Мне чертовски повезло, что меня заметили. Это шанс один на миллион, и я им воспользовалась.

Есть и другая обжигающая истина в словах Эрин Браун, но о ней мне предстоит подумать позже.

Быстро переодеваюсь, стараясь не сталкиваться со своей напарницей взглядом.

— Донна, прости, я была резка, — раздается ее сдавленный голос за спиной, когда я собираюсь уходить.

— Все в порядке, Эрин, все хорошо, — отвечаю ей и пытаюсь улыбнуться. Меня задели ее слова, но показывать этого не собираюсь, ровно как и таить в душе злость и обиду. Вместе с тем, на искреннюю улыбку пока я не способна, но время растворит в себе неприятное послевкусие нашего прощания.

Сейчас мне кажется необходим проститься с другими вещами, чтобы гоночные приключения Донны Хендрикс точно получили свое логическое завершение. Спускаюсь на первый этаж и заглядываю в ангар. В помещении царит полутьма и пустота.

Поджимаю губы, рвано выдыхаю и опускаю плечи. Жаль. Я не успела. Болиды отправили на транспортировку.

Становится грустно, и меня насквозь пронизывает чувство неправильности происходящего. Я должна была поблагодарить свой болид за то, что он подарил мне столько неподдельных мгновений счастья. Попрощаться с ним, чтобы смело двигаться дальше. А сейчас… а сейчас по-прежнему мне чудится дух незавершенности, разделяющий меня от хорошо спланированного будущего.

— Болиды только что погрузили на автовоз, и они дружными рядами направились в аэропорт, — раздается тихий голос Генриха из темного угла ангара.

Не ожидаю застать здесь своего мужа, оборачиваюсь к нему, и он тут же оказывается рядом, притягивая меня к себе и целуя в висок:

— Знаю, как тебе важно поставить точку в этой истории. Если хочешь, мы заедем на автодром сразу же по приезду в Королевство, — гладит по спине и ожидает моего решения. Со стороны подобное поведение может показаться странным, но для меня это, и правда, важно.

— Хочу, — киваю и прячу нос у Генриха на груди.

— Поспешим, дорогая? Внизу нас ждем водитель, — подхватывает меня под руку и ведет в сторону выхода. Журналистов не видно, то ли они все еще находятся на чествовании победителей и награждении команд, то ли поджидают знаменитостей, посетивших заезд, у черного входа.

В салоне автомобиля я расслабляюсь и кладу голову Генриху на плечо.

— Где моя ваза? — спрашиваю его, подбивая на важный разговор. Не то, что я жду признаний, просто хотелось бы знать, как он планирует перевезти камень через границу.

— В багажнике, в моей ручной клади, — с зевком отвечает супруг, — Тебе неожиданно понравилась ваза, и ты желаешь доставить ее домой самолично? — расслабленно смеется, а я совершенно ничего не понимаю.

— Да? — то ли спрашиваю, то ли утверждаю.

Генрих скользит по мне внимательным взглядом и через секунду небрежно пожимает плечами:

— Хорошо, переложишь к себе, раз мне не доверяешь, — откидывает голову назад на спинку кресла и прикрывает глаза.

— Хорошо, — немного скованно киваю в ответ.

Вообще-то я своему мужу доверяю! И еще как! Если он считает, что так будет правильно, значит, именно так мы и поступим. Наверняка, у Генриха есть план, иначе и быть не может.

Выгружаем вещи из машины, и я наспех бросаю вазу на дно своей дорожной сумки. Чемоданы сдаем без лишних проблем. Их взвешивают, просвечивают специальным лучом и ставят на ленту конвейера, отправляя на погрузку. Мы же с супругом проходим в зону досмотра. Как истинный джентльмен он пропускает меня вперед. И только тогда, когда лишаюсь поддержки руки Генриха, мне становится страшно. Зачем он позволил забрать эту вазу? Почему я беспрекословно приняла ее?

Руки начинают подрагивать, а губы растягиваться в неестественной улыбке. Подаю документы на проверку, мужчина за стеклянным окошком сравнивает фотографии и предлагает мне пройти дальше и положить личные вещи под лучи сканера.

Ладони становятся влажными, и пульс учащается. Ставлю сумку с вазой в проверочный бокс, а сама захожу под специальную рамку. По мне пробегает зеленый луч, и я иду дальше, к вещам.

Ожидаю, что вот-вот загорится красным светом стеклянный контейнер с моей сумкой, но пока с затаенным дыханием наблюдаю, как сканер ровным зеленым лучом гладит поверхность сумочки, просвечивая ее насквозь. Секунды кажутся невероятно долгими. Раздается тихий писк, означающий завершение проверки, сканер гаснет, а я спокойно выдыхаю и подхватываю свою сумку, проходя вглубь терминала.

С каждым шагом чувствую охватывающее меня облегчение. Пронесло. Генрих действительно знает, что делать. Кому нужна Донна Хендрикс и содержимое ее сумочки? Никому. А вот Генрих Истербрук — совсем другое дело. Краем глаза замечаю, как мой супруг встает под рамку-сканер и его окружает сразу же несколько таможенников. Помимо того, что они осматривают его личные вещи, так вдобавок еще и совершенно бестактным образом тщательно ощупывают его тело с головы до ног. Он послушно стоит, расставив в стороны ноги и руки, и таинственно улыбается. Проверочный сканер работает сразу же в нескольких режимах, но никаких нарушений не находит.

— Господа, скоро начнется посадка на самолет, я хотел бы зайти на его борт в числе первых, не люблю сидеть в многолюдных залах ожидания, — откашливается Генри и вопросительно смотрит на таможенников. Они задумчиво мнутся, переглядываются между собой, но более задерживать ни Генриха, ни других пассажиров, скопившихся за нашими спинами, не могут. Кривятся и неохотно допускают его на посадку.

Генрих приближается ко мне, жестом приглашая двигаться дальше. Я натянуто улыбаюсь и прижимаю к боку сумочку с вазой. Одновременно с этим вижу, как за его спиной к таможенникам подходит несколько людей в черных костюмах из службы безопасности аэропорта, они что-то оживленно обсуждают и кивают в нашу сторону.

Тяжело сглатываю, отворачиваюсь от мужчин и подхватываю Генриха под руку:

— Поспешим! — бормочу, ускоряя шаг. Посадка только началась, и мы должны как можно быстрее оказаться на борту самолета. Каблуки стучат по мраморной плитке, отбивая торопливый ритм. Шаги Генриха широкие, быстрые, уверенные. До стойки регистрации остается каких-то десять шагов, уже кажется различимой улыбка на лице девушки-администратора, она уже готова проверить наши билеты и пожелать доброго пути.

— Мисс Хендрикс, — раздается на нашими спинами, я напрягаюсь и крепко сжимаю ладонь Генриха.

Мы останавливаемся на ходу и смотрим на группу людей, преграждающую нам путь.

— Мисс Хендрикс, настойчиво просим проследовать вас с нами в отделении полиции аэропорта для повторного досмотра, — заявляет самый главный из них, важно причмокивая и подергивая рыжей щеточкой усов над губами.

— Хотелось бы знать, чем вызвана ваша просьба. Я только что прошла досмотр, никаких нарушений выявлено не было, — высокомерным тоном осведомляюсь я и вскидываю голову, желая пригвоздить мужчин к полу силой своего взгляда. Расправляю плечи и непринужденно отставляю ногу в сторону, показывая, что без каких-либо пояснений и с места не сдвинусь.

— Внутренние регламенты службы безопасности, — выдвигается вперед другой мужчина в черном пиджаке, высокий и с военной выправкой. От него так сильно разит опасностью, что хочется всерьез задуматься над выше озвученным предложением, — Мы имеет право без объяснения причин досматривать пассажиров повторно, если на то есть необходимость. Вы собираетесь оказать нам сопротивление?

— Боже упаси, — фыркаю, не меняя своей расслабленной позы, — Ладно, хорошо, если очень нужно, то можете досмотреть меня повторно.

— Я тоже хотел бы присутствовать на повторном досмотре своей… подопечной, — включается в разговор Генрих.

Усатый поджимает губы, а высокий, напротив, довольно усмехается и чересчур добродушно соглашается:

— Как пожелаете, Лорд Истербрук.

Жестом прошу указать направление и неспешно следую за мужчинами. Генрих идет рядом со мной, поддерживая за руку, но я медлю, стараюсь растягивать каждый свой шаг в надежде, что меня осенит какая-нибудь гениальная идея, которая позволит нам избежать неминуемого разоблачения.

В голове пусто, лишь липкий страх пронизывающей дрожью мое тело насквозь бегает по позвоночнику. Генрих же спокоен. Спокоен, как и всегда.

Мы заходим в комнату с табличкой «Полиция» на двери, и наши сопровождающие просят положить на стол сумки и прочие личные вещи. Двое таможенников с мобильными сканерами в руках тут же старательно принимаются их осматривать. Яркий луч аппарата несколько раз меняет свой цвет, что означает несколько уровней проверки, но ни разу он не вспыхивает красным сигналом.

— Простите, но посадка на рейс заканчивается через двенадцать минут и тридцать секунд, — не глядя на часы, проговаривает Генрих, — Нам хотелось бы успеть на самолет. Наше опоздание по вашей вине может вызвать небольшое, но очень серьезное недопонимание между нашими странами.

Усатый вновь фыркает, недовольно морщит нос и поводит щеточкой усов, зато высокий деланно вздыхает и тихо качает головой:

— Поверьте, Лорд Истербрук, конфликт между нашими странами не за горами. На вас поступила жалоба, в которой говорится, что вы целенаправленно собираетесь вывезти с территории Объединенных эмиратов ценности государственной важности.

— Извольте пояснить, о каких ценностях идет речь, и кто именно выдвинул обвинения, — холодно уточняет Генрих. Я же стою неподвижно с каменной маской на лице и из последних сил стараюсь не бледнеть и не дрожать.

На короткое время в комнате воцаряется тишина. Слышно, как тикают настенные часы, и кипит в углу комнаты чайник.

— Обвинения выдвинул я, — из соседней комнаты нам навстречу выходит приземистый мужчина в дорогой восточной одежде, сплошь ушитой золотыми нитями и драгоценными камнями.

— Великий эмир Ширтана Саид Ибн Рашид? — деланно удивляется Генри и складывает ладони на груди в учтивом поклоне, — Приветствую вас, о великий. Премного удивлен встреться здесь с вами. Во истину говорят, неисповедимы пути Всевышнего.

— Мне доводится, что нет ничего удивительного в нашей встречи, — усмехается эмир, и его пухлые губы кривятся в сардонической улыбке, — Наша встреча была предопределена в тот момент, когда вы взяли вещь, по праву вам не принадлежащую.

— Простите, но о чем идет речь? — изумленно приподнимает брови на лоб Генрих. Я же заставляю уголок своей губы подняться вверх. С первого раза не получается, губы дрожат и норовят искривиться в жалостливом выражении лица. Но я стараюсь, и уголок рта наконец поддается моим усилиям, на губы ложится легкая улыбка удивления.

— Речь идет о том, что если вы не отдадите Сияние Сахари, то таможня эмирата будет вынуждена арестовать вас за контрабанду, Лорд. — начинает выходить из себя эмир.

— У меня нет никакого Сияния, Великий эмир! Это какое-то недоразумение! — с наигранными нотками ужаса в голосе хватается рукой за сердце Генрих.

— Вы переигрывание, Лорд Истербрук, — гремучей змеей шипит Саид Ибн Рашид, брови его сходятся на переносицей, а глаза мечут молнии, — Когда я вижу непрофессиональную актерскую игру, то выхожу из себя. Сияние Сахари лежит в сумке вашей подружки, — в два шага он оказывается рядом с озвученной вещью, подхватывает ее за одну ручку и размеренно покачивает на вытянутом указательном пальце.

В подтверждение своих слов, он дергает за молнию и высыпает содержимое сумочки на стол. Ваза выпадает самой последней, откатывается в сторону и продолжает медленно вращаться вокруг своей оси на гладкой поверхности стола. Одновременно с этим мое сердце тоже выпадает из груди.

— В вазе, подаренной самим великим эмиром Юсуфом Аль Харунжем, — продолжает Саид.

Тонкие пальцы в дорогих перстнях пробегаются по моим вещам и наконец ложатся на вазу, останавливая ее вращение. Подхватывают ее и подбрасывают на ладони.

— Уверен, сейчас все разрешится, — мужчина буквально смакует каждое слово, заранее наслаждается своим скорым триумфом. А я стою ни жива ни мертва и считаю через сколько именно ударов моего сердца наступит долгожданный триумф эмира.

Саид Ибн Рашид переворачивает вазу и шлепает по донышку ладошкой. Перстни звонко ударяются о ее поверхность, и больше ничего. Саид трясет вазу, но из нее вновь ничего выпадает. Великий эмир Ширтана начинает нервничать, вертит глиняный сосуд в руках и даже прикладывается глазом к его горлышку.

— Где Сияние Сахари!? — шумно взвизгивает, а меня просто сбивает с ног волной негатива, исходящей от мужчины.

— Может быть, вы имеете в виду Сияние Мадонны, которое было найдено сегодня утром на нашем семейном прииске? — как ни в чем не бывало спрашивает Генрих.

— Сияние Мадонны? — в неверии переспрашивает эмир. Глаза его хищно сощурены, а крылья носа нервно трепещут.

— Я думал, что вы уже смотрели новости, — удивляется Генри, — Если вам не сложно, то включите телевизор. Время вечерних новостей.

Видно как желваки дергаются на округлом лице эмира, он щелкает пальцами и двое людей бросаются исполнять его приказ.

Несколько минут показывают местные новости, а потом включается блок мировых новостей.

— Герцог Леонидас Даор сообщил, что сегодня утром алмаз невероятных размеров был найден на семейном прииске его зятя, Лорда Генриха Истербрука, графа Даор, — сообщает диктор, и на экране появляется мой отец, держащий в руках закрытую черную коробочку.

— Герцог Даор, поделитесь вашими комментариями на этот счет. Сколько весит камень? Действительно ли это самый большой алмаз в мире? Какова его дальнейшая судьба? — под вспышками фотокамер спрашивают его журналисты.

— О его дальнейшей судьбе алмаза говорить рано. Сегодня возвращается из важной зарубежной поездки Лорд Истербрук, по его приезду мы с Королем и обсудим наши дальнейшие планы в отношении Сияния Мадонны, — ровным тоном отвечает отец.

— Что вы скажете о размерах камня? Каков он на цвет? Какая у камня форма? — льется новый поток вопросов.

— Думаю, лучшим ответом на эти вопросы будет демонстрация камня, — и с этими словами герцог Даор посылает публике теплую улыбку, открывая коробочку. Наступает тишина, даже перестают щелкать фотоаппараты. И перед взором миллионов зрителей оказывается Сияние Сахари. Желтоватый алмаз размером с куриное яйцо.

— Как такое возможно!? — восклицает Саид Ибн Рашид, недоуменно наблюдая за бликами вспышек на камне, — Как и когда вы успели перетащить камень? Это невозможно!

— Мы не перетаскивали камень! Сияние Маданны было найдено сегодня утром на нашем семейном прииске, — грозно припечатывает Генрих, — Посадка на рейс закончится через две минуты сорок семь секунд, и мы рискуем с мисс Хендрикс опоздать на самолет.

Думаю, что ни герцогу Даор, ни его величеству Артуру Кенгсинтону это не понравится!

— Проводите уважаемый гостей к терминалу, — сквозь сжатые зубы цедит Саид и первым покидает помещение, а его люди тут же бросаются исправно выполнять приказ.

Стоит самолету с нами оторваться от земли, как я тут же одариваю мужа выразительным взглядом, полным молний, огня и льда. Сердцебиение только приходит в норму, и у меня появляется острое желание убить мужа за несколько не самых приятных минут в моей жизни. Но Генрих, как и обычно, чересчур спокоен и на мои провокации не ведется. Взгляд его устремлен вдаль, и лишь уголки губ поддергиваются в легкой улыбке.

Когда! Когда он успел передать алмаз отцу?! Это невозможно! Еще утром камень был в вазе! Я не могу в этом ошибаться! И при этом я только что собственными глазами видела Сияние Сахари в руках родного отца!

Определенно точно могу сказать одно: два года назад мне посчастливилось выйти замуж за чертового фокусника!

— Неужели так сложно обо всем рассказать заранее! — недовольно ворчу, устало потирая виски.

— О чем ты, дорогая? — недоуменно вскидывает бровь Генрих.

Сощуриваю глаза и придвигаюсь близко-близко, так, что нас разъединяет только наше дыхание.

— О том, что вы с отцом нашли Сияние Мадонны, — тихо шиплю, гипнотизируя его взглядом, — Хотя, готова поспорить, что сегодня утром похожий камень выпал из вазы эмира, когда я ее случайно уронила.

Говорю и резко отодвигаюсь от Генриха, откидываясь спиной на кресло и прикрывая глаза. Я изрядно перенервничала во время досмотра в аэропорту, и теперь меня охватывает волна необузданного гнева.

— Ди… — растеряно бормочет он, накрывая мою ладонь своей, — Я и подумать не мог, что ты у меня такой… осведомленной оказалась. — Он замолкает, подбирая слова, и произносит короткое: — Прости.

Пожимаю плечами и поудобнее устраиваюсь в кресле.

— Сильно переживала? — наклоняется ко мне и проводит носом по виску, целуя. Извиняется.

Молчу, громко сопя, и самым бесстыжим образом принимаюсь манипулировать мужем. Не стыдно, я не из вредности, а профилактики ради. К тому же, действительно сильно сегодня переволновалась, и имею полное право на каплю нежности и сочувствия.

— Ди, — Генри нежно перебирает мои пальцы, — Как мне загладить вину?

Мы оба знаем, что Генрих не виноват в том, что его супруга безмерно любопытна и сунула свой нос утром в вазу, но тем не менее он играет по моим правилам. Чуть склоняю голову и открываю глаза, молчаливо спрашивая, не послышалось ли мне.

Он на секунду прикрывает глаза, кивая, и ждет моего ответа, я же бесцеремонно хватаю супруга за галстук и притягиваю к себе:

— Я хочу знать правду! — выдыхаю ему в губы, — Иначе…

— Иначе что, любопытная моя? — тихо смеется он, поддразнивая меня.

— Иначе умру от любопытства! — грозно восклицает в ответ, но этот провокатор начинает хохотать еще громче, — Иначе… — сощуриваю глаза, на ходу придумывая угрозу посерьезнее: — Иначе я приму приглашение эмира Юсуфа Аль Харунжа и буду участвовать в пустынных гонках в новом сезоне!

Блефую, конечно, по-страшному, но результата добиваюсь:

— Хорошо. Расскажу. — соглашается Генри и откидывается на спинку кресла, вновь закрывая глаза, — Попозже.

Копирую его позу, поудобнее располагаясь на своем месте, и соглашаюсь. Прекрасно понимаю, что сейчас не время и не место.

Летим в тишине, хорошо бы отдохнуть перед встречей с родителями и Его Величеством Артуром II, но сон не идет. Ворочаюсь и никак не могу расслабиться, на душе отчего-то становится грустно.

— Генри, — мягки касаюсь его ладони, покоящейся на подлокотнике кресла, — Какие у нас планы?

— На сегодня? — сонно бормочет он, не открывая глаз.

— На сегодня и вообще…

— Сегодня вечером мы должны появиться в гостях у твоего отца. Чисто номинально, для прессы. Вопрос с камнем уже решен. — терпеливо принимается объяснять он, — Потом поедем к нам домой. Завтра пообедаем в компании сиятельного Юсуфа Аль Харунжа, вернем ему ключик от хранилища с деньгами. Недели через три нужно будет провести благотворительный вечер, посвященный Сиянию Мадонны.

Благодарно киваю и закрываю глаза. Все идет своим чередом. Все так, как и должно быть. Но Генрих будто чувствует, что несмотря на расслабленную позу, внутри меня по-прежнему терзают смутные сомнения.

— Если нет желания лично заниматься подготовкой к приему, то можно воспользоваться услугами банкетных учредителей. По приезду можно связаться… — Генрих не ленится, достает телефон и ищет какую-то информацию, — с Салли Донован. В прошлый раз, когда мы пользовались услугами ее агентства, ты была в восторге.

Легкая улыбка ложится на мои губы, и искренняя благодарность заливает ярким теплым светом мою душу. Генрих все помнит, все знает. Он подмечает самые незначительные мелочи. Подмечает и всегда подмечал. И почему я раньше этого никогда не замечала и не ценила? И как мне повезло прозреть до того, как я все это безвозвратно потеряла.

Сжимаю его руку в своей и делаю то, чего никогда не делала раньше — открыто делюсь своими эмоциями, заставляю его почувствовать всю мою любовь и признательность, хранящиеся в сердце.

Он изумленно вздрагивает, и брови его сводятся над переносицей.

— Ты самый лучший. Я подумаю, над твоим предложением, — сдержанно киваю, — Хорошо, что у тебя остались координаты агентства.

Закрываю глаза и продолжаю копаться в себе, только на этот раз мне открываются и другая сторона моих желаний. Игриво морщу носик, зажмуривая один глаз, и с улыбкой добавляю:

— Надо признаться, я сама ужасно соскучилась по организации банкетов. И по вниманию газетчиков. И по обществу едких светских сплетников. И по нашим совместным ужинам. И чтению книг вечером в твоем кабинете.

Продолжать могу бесконечно. Глупо отрицать — это важная часть моей жизн. Без нудного высшего общества, от которого зубы порой стираются в порошок, я буду не я. Мне это также необходимо, как и чувствовать ветер в волосах или любоваться загадочной глубиной драгоценных камней. Лишь бы Генри был рядом.

Закрываю глаза, и мне, наконец, удается уснуть.

В аэропорту нас встречает Барберри, и прежняя жизнь вновь становится на круги своя. Он распахивает свои широкие объятия, и я пользуясь тем, что выгляжу по-прежнему как Донна Хендрикс, влетаю в них с разбегу:

— Моя малышка, моя дорогая племяшка Диди вернулась! — ласково хлопает меня по спине и проводит ладонью по волосам. За столько лет Барберии стал частью моей семьи, и я его люблю.

— Я тоже соскучилась! — тихим шепотом признаюсь ему, и в носу начинает немного щипать от трогательности момента.

— Я смотрел все прямые репортажи с твоим участием, девочка. Как же я тобой горжусь! — еще крепче сжимает меня в объятиях старик и слабо щелкает меня по носу, как когда-то в детстве.

Подхватывает мой саквояж и предлагает нам с Генрихом следовать за ним к машине.

— Сэр, как же я рад, что вы присмотрели за этой егозой! За ней же глаз, да глаз нужен! — с сердцах бросает Барберри, вызывая теплую улыбку на губах супруга.

Садимся в машину, трогаемся со стоянки и только тогда меня осеняет:

— Томас! То есть ты знал, что Генрих знал, что Донна это совсем не Донна, а я? — возмущенно восклицаю, подскакивая на своем месте. Подаюсь вперед, желая заглянуть Барберри в глаза, но он демонстративно косит глаза, делая вид, что следит за дорогой через боковое зеркало.

— Негоже обслуге лезть в дела хозяйские, — по-старчески ворчит он и тянется к кнопке, чтобы отгородиться от меня перегородкой.

— Ну, нет! Не так просто! — взмахиваю рукой, не позволяя нажать на кнопку.

— Ладно, признаюсь, очень интересно было наблюдать, девочка моя, как ты ревнуешь мужа к самой к себе, — сдерживая смех признается Томас, я только открываю рот, чтобы разразиться гневной тирадой, как он хмурит кустистые брови и напускает на себя грозный вид: — Кто эту кашу заварил, скажи мне, Маленькая Леди?

Сказать нечего. Фыркаю и возвращаюсь на свое место.

— Пусть это останется на вашей совести, Томас! — высокопарно изрекаю и гордо вскидываю подбородок.

Старик знает, что я не серьезно, он лишь смеется, качая головой, и уточняет на всякий случай:

— Домой?

— Диана не успела проститься с болидом после заезда, — с серьезным видом сообщает Генрих как нечто само собой разумеющееся, — Я знаю, дорогая, как для тебя это важно, поэтому предлагаю ненадолго заскочить на автодром, чтобы ты смогла завершить свой ритуал прощания.

Благодарно улыбаюсь и задумчиво вглядываюсь в окно, что-то в словах Генриха меня царапает, но я не могу разобраться, что именно. Прокручиваю его фразу в голове несколько раз, но ничего двусмысленного и необычного не замечаю. Единственное, что чем больше думаю о болидах, тем больше сомнений рождается в моей душе.

Мне так не хочется ставить точку в этой истории, кто бы знал! Да, я скучаю по светской жизни, но совсем не прочь оттянуть ее еще на несколько часов, и последний раз если не окунуться с головой в сказку, то хотя бы подсмотреть за ней в замочную скважину.

Да и Барберри не унимается всю дорогу, восторженно пересказывает все мои заезды. Я мягко улыбаюсь, хотя на душе становится как-то уж совсем все безрадостно. Наверное, это акклиматизация после жаркого Абу-Сахари, или усталость после перелета и тяжелого дня…

— Знаете, Маленькая Леди, о чем я подумывал на досуге? — находит мой взгляд Барберри в зеркале заднего вида.

— Понятия не имею, — ерзаю на сидении в попытке скрыться от его взгляда. Знаю, что продолжение мне не понравится.

— То, что девчонкам шестиугольные двигатели не подходят! — воодушевленно восклицает он, — Вам тяжело переключаться между скоростями. Нужно схему попроще!

— Нормально нам переключаться, — ворчу себе под нос.

— Нет! У меня есть гениальная задумка! И мы с тобой обязательно ее должны протестировать в обозримом будущем! — заявляет этот провокатор.

Генрих делает вид, что погружен в собственный телефон и не слышит нашего разговора. Я же морщу нос и недовольно поджимаю губы. Мне, конечно, интересно, но я не могу пойти на поводу у своего любопытства. Ведь я давно все решила.

— Томас! Если идея по-настоящему стоящая, то я тебя познакомлю с Джонатаном Тейлором, главным конструктором клуба, и вы ее обсудите! — резко, как топором, обрубаю диалог, и чтобы показать наверняка, что мне эта тема совершенно не касается, поправлюсь, — Лорд Истербрук на правах спонсора познакомит тебя, Барберри, с мистером Тейлором. Я же к этому делу больше отношения не имею.

— Не кипятись, милая, — оборачивается Генрих и заботливо похлопывает по руке, — Тебя никто не заставляет крутиться в гоночной среде. Не хочешь — не будешь. Я сейчас позвоню Ханнигану и предупрежу, что мы заедем за камнями. Не будем больше затягивать с этим вопросом.

Ничего не успеваю ответить, когда он хватается за телефон и исполняет задуманное.

— На автодроме нас встретят, и ты сможешь попрощаться с болидом, чтобы поставить жирную точку в этой истории, — сообщает Генри.

И тут я понимаю, что меня удивляет — спешка. Стоит ли ради прощания с болидом ехать на автодром сразу же после прилета? Так ли срочно нам нужно возвращать наши семейные бриллианты? Это странно. Очень странно, и заставляет задуматься. Возможно, истинная причина столь поспешного посещения автодрома кроется в чем-то другом.

На месте нас встречает помощник Ханнигана и проводит в помещение с болидами, сам же мужчина отправляется в сейф за нашими бриллиантами, которые заранее подготовили к передачи, вытащив из машины.

Генрих жестом указывает в сторону моего болида, но отходить от мужа я не спешу:

— Ну и где он? — выразительно смотрю в его хитрые голубые глаза.

Он лишь усмехается и тянется к капоту машины Рауля.

— Кто, дорогая? — смеется Генри, — О чем ты?

Встаю рядом и внимательно наблюдаю за действиями Генриха. Двигатель с мелкими-камнями бриллиантами он даже не трогает, действительно, Сияние Сахари там не поместилось бы и вызвало вопросы при досмотре автомобиля. Генрих смотрит мне в глаза, а его пальцы ловко откручивают клапан от емкости с охлаждающей жидкостью. Контейнер довольно объемный, с широким горлышком и толстыми матовыми стенками. Точно фокусник муж достает из внутреннего кармана пиджака резиновую перчатку, надевает ее на руку и запускает кисть внутрь емкости, водит в ней рукой, а потом извлекает на свет Сияние Сахари.

Я охаю от удовольствия и качаю головой, поражаясь коварству собственного супруга, но он лишь довольно подмигивает мне и поспешно прячет алмаз с перчаткой назад во внутренний карман пиджака, закручивает клапан и прикрывает крышку капота.

С мужем стоим в тишине, я пытаюсь испепелить его взглядом, а, может быть, рассмотреть еще какие-нибудь его скрытые таланты, а он просто наслаждается моментом. Вскоре наш провожатый возвращается из соседней комнаты с двумя чемоданчиками и раскрывает их перед Генрихом:

— Взгляните! Все ли в порядке?

Генри небрежно проводит по камням взглядом и отходит в сторону, предлагая проверкой заняться лично мне. Это может вызвать у мужчины лишние вопросы, но, тем не менее, с тяжелым вздохом я послушно нависаю над бриллиантами и внимательно всматриваюсь в их грани. Конечно, в честности Ханнигана никто не сомневается, но в добросовестность других людей верится с трудом.

Киваю, и Генрих закрывает один дипломат за другим:

— Все в порядке, — улыбается он, и мы покидаем ангар.

Со своим болидом, конечно же, попрощаться не успеваю, но мне уже не до сантиментов. В машине спокойно не сидится, я нервничаю, кручусь и постоянно оглядываюсь. Еще бы, рядом едет такое сокровище!

В какой-то момент замечаю три черных джипа, следующих за нами с разницей в несколько машин. В груди все стынет, и я нервно оправляю волосы.

— Генри! — хватаюсь за его руку, и киваю назад.

Паникую! Конечно же, наученная горьким опытом нашей прошлой поездки с алмазом, я паникую! А что мне еще остается делать?

Но Генрих, этот негодник, улыбается.

— Я решил исправиться и на этот раз подстраховался заранее, — довольным тоном излагается он, готовый вот-вот сорвать аплодисменты в своей адрес.

— Боже! Ну почему! Почему нельзя поставить меня в известность заранее? — горестно всхлипываю и отворачиваюсь от мужа, от досады дуя губы. Никаких ему оваций, только горестные вскрики доведенной до ручки жены.

Лорд Истербрук не теряется, подсаживается ко мне поближе, обхватывает своей рукой мое плечо и прижимает к себе, заставляя склонить голову ему на плечо, что я обессиленно и делаю. Целует в макушку и тихо проговаривает:

— Все просто, милая. Не хотел, чтобы ты волновалась.

— Это, конечно, стоящая цель… чтобы я не волновалась… Но, черт побери, я за этот день могу по пальцам моменты пересчитать, когда меня не пробивала нервная дрожь! — начинаю впадать в истерику и ничего не могу с собой поделать: — Представь мое удивление, когда я увидела камень в вазе, и это случилось сразу после твоих слов о том, что он уже пересек границу!

— В номере вполне могли быть жучки, — скованно пожимает плечами муж, — И ты… ты не должна была заглядывать в вазу! — говорит с легким укором и тут же смеется над своими собственными доводами.

И ведь действительно смешно!

— Нет, ну вот ты правда думал, что я не найду повода заглянуть в эту несчастную вазу? С моим-то везением? — смотрю на него удивленным взглядом с толикой сочувствия.

— Нет, а вот ты правда думала, что я доверю какому-то старому олуху мой камень? — возвращает скептический взгляд Генрих.

Молчим. Один-один.

— Надо полагать, что сегодня в выпуске новостей мой отец блистал с фальшивым камнем? — изящно приподнимаю бровь. Перепалка с Генрихом тонизирует как крепкий кофе с утра и возвращает бодрость духа.

— Надо пояснить, что старым олухом я назвал исключительно достопочтенного лорда Лукаса. Он милый старичок, но важное задание провалил в считанные секунды. Впрочем, со своей ролью он справился. И да, твой отец в интервью предъявил фальшивый камень. Вот такая нехитрая утка для отвода глаз, — совершенно спокойно сознается Генрих.

— Какие вы с папой интриганы!

— Рады стараться во благо семьи и Короны, — подносит мои пальчики к своим губам.

— Получается, что ваза — это не случайное подношение эмира? — уточняю я, хотя и без этого догадываюсь, что случайности не случайны, уж в отношении моего супруга, так точно.

— Нет, не случайное, у нас заранее была договоренность, — подтверждает он мои мысли, — Так что придется тебе ее выставлять на видное место перед приездом эмира.

— Эх, — показательно вздыхаю, прикрывая глаза, — А я уж было подумала, что меня минует сия ужасная участь.

Генрих издает тихий смешок и легонько щелкает меня по носу.

— И все-таки… прокручивая события в голове, с уверенностью могу заявить, что Саид Ибн Рашид заранее знал, что алмаз стоит искать в вазе. Ты не думаешь, что сам Юсуф сдал нас Саиду?

— Нет, вряд ли Юсуф имеет к этому отношение, — качает головой Генрих и скептически кривит лицо, чуть приподнимает уголок губы и зажмуривает один глаз, — Ему не выгодно лишаться и камня, и денег. Нужно заметить, что Великий эмир Абу-Сахари тоже пошел вразрез с местными законами, дабы пополнить исключительно свои золотые запасы, — муж замолкает, в тишине перебирая свои мысли, и медленно проговаривает: — Думаю, нас сдал кто-то из его ближайшего окружения, но поверь, великий и ужасный Юсуф Аль Харунж сам разберется с предателями в своих рядах.

— И зачем ты мне только в аэропорту отдал эту вазу! — нахожу к чему еще можно придраться, хотя давно уже пришла в себя после очередного короткого нервного потрясения, — Словами не передать, чего я натерпелась, когда думала, что камень вот-вот отыщется!

— Родная, я не давал тебе вазу, — настойчиво поправляет меня Генрих, — Ты сама ее попросила.

— Я спросила? — возмущенно восклицаю, отлипая от груди Генриха, с которой я почти сроднилась за время поездки.

— Именно, милая, — кивает он, притягивая меня к себе назад, — Ты попросила, а я не стал возражать по такому пустяку, ведь ваза к этому моменту была абсолютно безопасна!

— Хорошо, ничья, — соглашаюсь я, с удобством растекаясь лужицей у него на груди.

Заезжаем домой, я наспех принимаю душ и облачаюсь в вечернее платье. Наношу макияж, укладываю волосы, и когда до завершения образа остаются считанные штрихи в виде ювелирного гарнитура с рубинами, замечаю в отражении зеркала Генриха, лениво прислонившегося к дверному косяку.

Он уже собрался и выглядит, как и всегда превосходно. Улыбается одними глазами и любовно оглаживает взглядом мою фигуру. Волнительная дрожь пробегает по позвоночнику, заставляя волоски на затылке вставать дыбом.

Супруг в несколько решительных шагов оказывается рядом, прижимается подбородком к моему виску и обнимает за талию.

— Позволите, графиня? — кивает в сторону коробочки с драгоценностями.

Конечно, я позволяю. Я давно позволяю Генриху Истербруку творить со мной все, что ему заблагорассудится. Прикрываю глаза и остро ощущаю, как его пальцы скользят по коже, горячее дыхание щекочет волосы, и мурашки врассыпную разбегаются по моему телу, заставляя пальцы подгибаться на ногах.

— Ты великолепно выглядишь, — касается моего виска поцелуем.

— Нет, мы с тобой оба великолепно выглядим, — любуюсь нашим истинным отражением, совершенно позабыв о том, что мы не успели набросить на себя искусственные иллюзии.

— Моя невероятная жена умеет делать комплименты? — смеется Генрих, — Это потрясающая новость.

Берет мою руку и надевает кольцо с камнем иллюзии, навешивает на меня глянцевый идеальный облик графини Даор, без единого проблеска эмоций на лице.

— Вечером снимешь, — тут же шепчет мне на ушко, — Хочу дома видеть свою горячую жену, а не колючую холодную аристократку, — говорит, а я улыбаюсь.

— Поспешим, Король ждать не будет.

Буквально отпрыгиваю от Генриха в сторону как от огня: еще секунда, и я расплавлюсь, еще мгновение, и забуду обо всем на свете.

— Пока Сияние Мадонны у нас, Король будет ждать нас как миленький, — шутит Генри, довольный моей реакцией.

И Король действительно ждет нас, но не потому, что мы опаздываем, а потому что Артуру не терпится забрать свое сокровище, и он приезжает к моим родителям раньше положенного.

Родители, не стесняясь присутствия монарха, встречают нас с Генрихом с распростертыми объятиями и сердечными поцелуями. Отчего-то мне кажется, что все, находящиеся в комнате, прекрасно осведомлены, как на самом деле я провела свои «морские» каникулы. Но, разумеется, никто ни словом, ни делом мои догадки подтверждать не собирается.

Николас, как и всегда, опаздывает, и ужин начинается без него. Братец появляется спустя пять минут, долго расшаркивается, извиняется и присаживается за свое место, с аппетитом набрасываясь на блюда за столом. Впрочем, ничего нового, все как всегда.

Некоторое время ужинаем в тишине, а потом Его Величество решает завести светский разговор:

— Наслышан, что в Абу-Сахари проходил Гран-При серии мировых гонок. Как вам понравились соревнования, господа? — деловитым тоном спрашивает Артур, обращаясь в первую очередь к Генриху.

Но Николас ловко опережает его с ответом:

— О! Лорд Истребрук не пропустил ни одного заезда! — беспечно смеется братец и, не поднимая взгляда, продолжает с энтузиазмом нарезать стейк на тарелке. Скриплю зубами в точности как острый нож по тарелке Николаса, Генрих бросает на Ника убийственный взгляд, папа едва заметно хмыкает и качает головой, а Артур и мама сохраняют ледяное спокойствие.

— Все-таки я являюсь спонсором нашей команды, и это накладывает на меня некоторую ответственность, Николас, — быстро находится с ответом мой супруг.

— Диана, а как вы относитесь к гонкам? — обращается ко мне Артур.

Говорить на эту тему могу долго и длинно, но сейчас стараюсь ограничиться короткой фразой:

— Нахожу гонки весьма интересным видом спорта, — отвечаю и покорно опускаю глаза на тарелку.

— Через две недели Гран При пройдет в Королевстве, — торжественно объявляет его Величество, будто удивить кого хочет, и делает небольшую паузу, чтобы дать мне время на осмысление сказанного.

Мне время не требуется, я и так прекрасно осведомлена, где и когда пройдет следующий этап гонок, и эти знания помимо моей воли будоражат мысли.

— Стоит ли рассчитывать на ваше присутствие? — проникновенно заглядывает Артур мне в глаза, напрочь забывая о своем ужине. Кажется, что он поболтать пришел сюда, а не за камнем.

Холод сковывает мои плечи, но я не теряюсь. Крепко держу в руках столовые приборы по обе стороны от тарелки и медленно приподнимаю голову, чтобы послать его Величеству милую трогательную улыбку.

Такие люди как Артур Кенгсинтон ничто никогда не делают и не говорят просто так, и вопрос свой он ставит таким образом, что слово «присутствие» вполне заменимо на слово «участие».

Конечно, Артур знает, кто такая Донна Хендрикс. Не может не знать, он, все-таки, Король. Вот только его игра мне непонятна.

— Безусловно, ваше Величество! — с улыбкой соглашаюсь, — Я, как настоящая Леди, целиком и полностью готова разделить интересы супруга.

— Похвально, графиня, — чуть склоняет голову на бок Артур, анализируя мой ответ, — Надеюсь, Лорд Истербрук как настоящий джентльмен целиком и полностью готов разделить и ваши интересы тоже.

Кусок отбивной комком встает в горле, и я осторожно тянусь к бокалу с вином.

— Не сомневайтесь, Ваше Величество, — отвечает Генрих и помогает мне налить стакан воды.

Дальше Его Величество задает вопросы, касающиеся обустройства гонок в Монтиаке и Абу-Сахари, чтобы учесть все достоинства и недостатки проведенных ранее мероприятий и с пользой применить эти сведения на практике в Королевстве. Генрих с Ником старательно отвечают на его вопросы, а у меня даже получается немного расслабиться.

Чай подают в малой гостиной, куда мы все дружно перемещаемся. Слуги уходят, и Артур в предвкушении потирает руки:

— Ну же, Генрих, мой мальчик, удиви меня! Куда ты на этот раз спрятал алмаз! — жадным взглядом осматривает моего супруга с головы до ног и все равно недоуменно покачивает головой. На Генрихе строгий костюм тройка, и окажись камень у него в кармане, это было бы заметно.

— Ну что, дорогая, пришло время вручить его Величеству его Сияние Мадонны? — шутливо спрашивает он и подносит мою ручку с висящем маленьким черным клатчем на запястье к своим губам для поцелуя.

Цепкий королевский взгляд перемещается на меня, вот только его Величество совсем не замечает, как Генрих ловко достает камень из миниатюрной сумочки, после чего отпускает мою ладонь.

— Пожалуйста, Ваше Величество, — с довольным видом протягивает на открытой ладони Сияние Сахари.

Не скажу, что мы заранее обуславливались с супругом о подобном трюке, но сейчас, наблюдая за тем, как брови непоколебимого и ко всему привыкшего его Величества Артура Кенгсинтона взлетают вверх, мне становится очень весело.

— Генрих! Негодник! — восклицает мужчина, — Но откуда?

— Никакого мошенничества, всего лишь ловкость рук, — оправдывается супруг и разводит этими самыми руками в стороны.

Артур удрученно качает головой, но вскоре все его внимание переключается на алмаз.

— Он восхитителен! — восторженно шепчут губы Короля, разрывая пронзительную тишину в комнате, — Целая вселенная в одном камне.

В тишине проходит еще несколько минут, раздается лишь сладкое причмокивание и тяжелые вздохи Артура. Потом он подбрасывает камень на ладони и без лишних церемоний и фокусов убирает его во внутренний карман своего мундира, к сердцу поближе. Довольно проводит ладонью по жесткой ткани на груди, сглаживая неровность, и поправляет аксельбант, за которым выпуклость становится совершенно незаметной.

— Ловкость рук и никакого мошенничества! — смеется довольный Артур, — Уже сегодня самый крупный алмаз в мире пополнит хранилище нашего Королевства, и все это благодаря вам, Генрих, и ловкости ваших рук, — протягивает ему ладонь для рукопожатия, — Позвольте выразить вам, Лорд Истербрук, свою благодарность за выполнение столь важной государственной задачи. И в знак поощрения, желаю наградить вас и вашу семью за заслуги перед Королем и Королевством титулом маркиза.

Из другого внутреннего кармана мундира его Величество достается аккуратно сложенный свиток с алой королевской печатью, и Король протягивает его супругу. Генрих благодарно кивает, а мое дыхание непроизвольно сбивается. Мне доподлинно известно, что Генрих безразличен ко всякого рода титулам в отличие от меня… Я, конечно, могу ошибаться, но выходит, что он подписался на эту опасную авантюру только ради своей непутевой, до титулов охочей жены.

В носу начинает щипать, а на глаза наворачиваются непрошенные слезы. Совсем неаристократично хватаюсь двумя ладонями за чашку с чаем и выпиваю ее залпом.

Но Артур Кенгсинтон, по-видимому, решает окончательно разбить мою хваленую выдержку.

— Кстати, как вам, господа, нравится название камня? — осведомляется он, и все с важным видом начинают кивать и восхищаться тем, как здорово подобрано словосочетание «Сияние Мадонны».

— Мы его вместе с Генрихом придумали, — смакуя каждое слово, признается Артур и ждет ответной реакции, в особенности от меня.

— Вот как? — наигранно удивляюсь, поддерживая очередную игру Короля.

— Да-да, — кивает Артур, — Не знаю, рассказывал ли вам Лорд Истербрук, но ему в переговорах с эмиром Абу-Сахари Юсуфом Аль Харунжем помогала замечательная девушка по имени Донна.

— Неужели? — еще сильнее удивляюсь и шире округляю глаза. И зачем, спрашивается, его Величество провоцирует меня?

— Да-да, представьте себе, Диана! Если бы Донна не вмешалась, то вряд ли эмир с такой легкостью ввязался в эту авантюру. И я очень благодарен этой милой девушке за проявленное участие!

— Думаю, ей показалась бы весьма лестной похвала самого Короля, — покорно опускаю глаза.

— И что, вы совсем не ревнуете, Диана, вашего супруга к этой милой девушке? — проницательным взором заглядывает мне в глаза Артур, заставляя хмуриться.

Можно было бы во всем признаться, тем более, ни для кого из собравшихся мое участие в гонках тайной не является, ну разве что для мамы, мужчины могли просто не поставить ее в известность, чтобы не волновать лишний раз. Но я старательно поддерживаю игру, сохраняя эту тайну открытой только передо мной и мужем:

— Что вы, как можно! Я люблю своего супруга и верю в его добропорядочность, — накрываю ладонью руку сидящего рядом Генри.

— Да, ваше величество, мне безмерно повезло! — соглашается он, — Моя жена святая женщина!

Генрих говорит насмешливым тоном, и все начинают улыбаться и хохотать, но лишь в глубине его глаз, за ледяной коркой льда хранится горячая правда. И я знаю, что на этот раз он не шутит.

Домой возвращаемся совсем поздно, Генрих торопит меня наверх в спальню, а сам обещает подойти чуть позже, уладив пару деловых вопросов. Быт и рутина вернулись, и с этим ничего не поделать.

Послушно поднимаюсь по лестнице в одиночестве, принимаю душ и переодеваюсь в домашнее. Ложусь в кровать, но засыпать одна не спешу. Я вообще с этого дня не собираюсь ночевать в отдельной спальне! Если я храплю по ночам, то Генриху можно только посочувствовать, но засыпать и просыпаться отныне и во веки веков я собираюсь только с ним!

Набрасываю на плечи халатик и спускаюсь вниз в его кабинет. Встаю в дверях и наблюдаю за мужем. Кольцо с иллюзией отброшено в сторону, и в комнате стоит мой родной, самый лучший и самый любимый мужчина с теплыми глазами и мягкими ямочками на щеках и подбородке. Зато его телефонный разговор совершенно далек от мягкости:

— Неделя! У вас была неделя, чтобы подготовить нормальный, развернутый ответ, а не это, черт знает что! Переделать! Чтобы… — не знаю, какой срок он хотел поставить, но завидев меня в дверях, голос его смягчается, — Чтобы завтра к полудню был готов отчет.

Одним нажатием на кнопку обрывает телефонный разговор и устремляет все свое внимание только на меня.

— Ди… — мягким раскатом проносится по комнате мое имя, ласкает мой слух и сознание, — Ты почему не спишь?

— Мне без тебя не спится, дорогой, совсем избаловали вы совсем свою жену… маркиз.

Делаю несколько шагов в его сторону, желая встать за спиной и сделать столь полюбившийся нам обоим массаж шеи и плеч, как замечаю, что перед Генрихом стоит старый, разбитый мною стол. Замираю и медленно начинаю сгорать со стыда.

Шутка ли? Может мне мерещится? Это невозможно, я же избавилась от стола! Как он здесь появился? Что Генрих обо мне подумает?! Становится стыдно и страшно одновременно, внутренне сжимаюсь в комок и морально готовлюсь услышать о себе не самые лестные слова на свете.

— Ди… Что случилось, родная? — мурлыкает Генрих, замечая мой ступор, и одним рывком ставит меня перед собой, прижимая ягодицами к столу. Руки его ложатся на бедра, медленно поглаживая, и эти незатейливые движения возвращают мне дар речи.

— Как здесь оказался этот секретер? — спокойно спрашиваю мужа, запрещая своему голосу дрожать.

— Я вернул его на его законное место, — довольно сообщает Генрих, выводя узоры на моей коже, — Увидел в мастерской к Барберри и распорядился поднять его наверх.

Щеки опаляет огнем. Я же все просчитала до мелочей! А слона и не заметила!

— Но он… он немного помялся, — с запинкой произношу и провожу рукой по неровностям верхнего ящика.

— И он стал неидеальным по твоему мнению? — бровь Генриха плавно поднимается на верх, спрашивая меня. И я соглашаюсь.

— Да, он стал совсем-совсем неидеальным.

— Я не люблю идеальные вещи, — шепчет он мне в губы, а я как загипнотизированная слежу за каждым его словом и жестом, — Они скучны и однообразны. Жизнь сосредоточена на изъянах и неровностях, — его пальцы скользят по моему лицу, очерчивают линию скул, гладят брови и заставляют веки сомкнуться на глазах, — Требуется время, чтобы все осознать, и изъяны превратились в особенности, в такую восхитительную неповторимость.

Генрих подхватывает меня под ягодицы и сажает свою неидеальную, но при этом неповторимую жену на неровный, украшенный вмятинами от ее каблуков стол. Целует мои дрожащие ресницы и ловит дыхание своими губами.

— Генри, что ты думаешь по поводу детей? — выдыхаю ему в губы то, что рождается у меня на душе в это самое мгновение.

— Я очень люблю детей, а наших буду любить еще сильнее, — честно отвечает он, и касается моих губ со всей любовью, всей нежностью, которая живет в наших сердцах. Мои пальцы ложатся ему на шею, гладят плечи и спину, и я стараюсь поделиться всеми чувствами, что через край плещутся в моей душе.

И я буду любить наших детей. Ждать их и любить.