Гость из будущего. Том 5

Глава 6

Сказать, что вся жизнь пронеслась перед глазами, когда с топором наперевес на меня бросился неизвестный обормот в телогрейке, я не мог — попросту не успел. Да и вообще думать было некогда. Работая, чисто автоматически, правой рукой я оттолкнул Нонну в сторону, а левой ногой пнул по складному стульчику так, чтобы тот угодил в колено этого дурного мужика. Надо сказать, что получилось более чем удачно. Ибо стульчик, на котором одинаково удобно ловить рыбу и писать натюрморты, запутался в ногах «лесоруба». И через мгновенье он с громким матерным выкриком, коим поминают гулящих баб, распластался на полу. Топор же основательно воткнулся в деревянный настил. Затем я произвёл короткий добивающий удар по лицу нападавшего. Тем более, что его небритая образина, удачно легла под мою рабочую правую ногу. И уже тогда раздался визг, перепуганных гостей этой гламурной вечеринки.

«Какого чёрта меня занесло на эти галеры? — выругался я про себя. — Ведь не хотел же идти, но Крамаров с Нонной уговорили».

— Впечатляет, — улыбнулся хозяин мастерской Лев Збарский и крикнул, — спокойно, дамы и господа! Всё под контролем! Никто не пострадал, а незваный гость скоро встанет и пойдёт домой. Кстати, кто это? — спросил он меня.

— Судя по телогрейке, тельняшке и перегару — это пролетарий физического труда после тяжёлой рабочей смены, — хмыкнул я. — Смею предположить, что перед нами грузчик из ликёров-водочного.

Затем с разных сторон посыпались и другие предположения. Гости вечеринки, моментально позабыли, что ещё недавно могли стать свидетелями преступления. Они вели себя так, словно посмотрели забавный спектакль и теперь требуется отгадать — что бы он значил? Например, кто-то с жаром принялся доказывать, что это истопник из ближайшей бани. Именно поэтому злоумышленник ввалился с топором. Кто-то кричал, что это обычный мясник с рынка. Однако многие соглашались с тем, что неизвестный мужчина в телогрейке — это грузчик. Кстати, топор я тут же изъял и, передав его Збарскому, попросил куда-нибудь подальше спрятать. И вдруг Мила, новая подруга Савы Крамарова призналась, что это её законный муж.

— Правда мы сейчас разводимся, — смущённо буркнула стильная блондинка. — И так-то я выходила замуж за студента ВГИКа. Мечтала, что буду сниматься в его кино. Но Володю из-за какого-то капустника исключили из института.

— Прошло время, и теперь ты блистаешь на модных подиумах, душа моя, а что твой Володя? — спросил Збарский, кивнув на распластанное тело.

— Грузчик в магазине, — сказал Мила, вызвав аплодисменты тех, кто склонялся к моей версии.

Я же в этот момент пощупал пульс «лесоруба» и к своему облегчению убедился, что он спит. Изрядная доля алкоголя, плюс удар с ноги по лицу, вот тело и погрузилось в оздоровительный для психики сон.

— И почему это твой грузчик накинулся с топором на моего Яна? — с нотками угрозы произнесла Нонна, потирая ушибленный локоть. — Почему он на Саву даже не посмотрел?

— Я вчера обмолвилась, что познакомилась с одним кинорежиссёром, — промямлила Мила. — И предложила ему подойти к тебе, Феллини, и поговорить по поводу какой-нибудь киношной работы.

— Теперь всё понятно, вот он и подошёл, — усмехнулся я. — А живёте вы, стало быть, на одной жилплощади? Квартирный вопрос испортил москвичей и гостей столицы. Ладно, — проворчал я, — помогите его куда-нибудь перенести. Как проснётся, скажите Володе, что его разыскивает милиция за покушение на сотрудника МУРа. Пусть годик поживёт где-нибудь в деревне — поближе к природе, подальше от Москвы. Может мозги и встанут на место.

После чего я при помощи ещё двух гостей мужского пола перетащил бузотёра туда, где уже спал художник Рубен Гомес. В мастерской снова зазвучал магнитофон и народ, выпив ещё по одной, моментально позабыл о случившимся происшествии. И далее начались танцы вкупе с интеллектуальными беседами обо всём и ни о чём одновременно. А я и Нонна незаметно покинули этот островок беззаботного веселья.

Только в гостинице нападение бывшего мужа Милы с топором у меня вызвало некоторые смутные подозрения. В этом идиотском поступке Володи не хватало логики. Допустим бывшая жена познакомилась с кинорежиссёром, допустим его фантазия могла дорисовать самые развратные сцены нашего возможного плотского соития. Но прежде, чем размахивать топором нужно же было хотя бы переброситься парой слов, обозвать своего более удачливого соперника — мерзавцем, а бывшую супругу соответственно — падшей женщиной. А уже потом устраивать «секир-башка». Володя же действовал как сомнамбула.

— Не нравится мне этот метатель топора, — пробурчал я, когда Нонна, нырнув под одеяло, прижалась ко мне своим тёплым и мягким боком.

— А нечего на манекенщиц пялиться, — хмыкнула моя подруга. — Они одно что красивые, а у самих ветер в голове и куча проблем на личном фронте.

«Как будто у актрис на личном фронте без проблем?» — усмехнулся я про себя и от пережитых нервных потрясений провалился в сон.

Шестиэтажное здание на Старой площади, дом 4, было известно всей Москве. Именно здесь принимались самые судьбоносные решения для всего многомиллионного советского народа. И именно здесь работали Иосиф Сталин и Никита Хрущёв. Кстати, из-за Хрущёва на 5-ом этаже провели перепланировку — кабинет Сталина превратили в зал для переговоров, а зал для переговоров, наоборот, в кабинет Хрущёва. Далее здесь же должен был руководить «застоем» Леонид Брежнев и «перестройкой» Михаил Горбачёв, но история из-за моего вмешательства пошла по другому пути. Правда, лично мне, пока было не ясно куда этот путь заведёт нас, обычных граждан Советского союза.

Однако в среду 7-го октября в бывшем кабинете Хрущёва, куда меня проводил некий услужливый товарищ, работа по переустройству государства советского шла полным ходом. Большой т-образный стол был завален толстыми папками, портер Ленина со стены взирал на намечавшиеся перемены с недоверием, а во главе стола с задумчивым видом сидел новый генеральный секретарь ЦК КПСС, Александр Николаевич Шелепин. Кроме «Железного Шурика» листали и перемещали объёмные папки председатель совета министров Анастас Микоян, его заместитель Алексей Косыгин и глава Москвы Николай Егорычев.

— Привет, Феллини! — оживился Шелепин, заметив меня с тонкой папочкой в руках на пороге своего кабинета. — Видишь, третий день перелистываем старые нормативные акты по сталинским артелям. Нет пока полной ясности с какой стороны начинать хозяйственную перестройку.

— При перестройке хозяйства главное не делать резких движений, — усмехнулся я, вспомнив частушку горбачёвских времён: «По Союзу мчится тройка: / Мишка! Райка! Перестройка! / Перестройка — мать родная, / Хозрасчёт — отец родной. / Не нужна родня такая, / Лучше буду сиротой». — Сделаем всё поэтапно маленькими шажками и люди нам только спасибо скажут. А начнём рубить с плеча и старое развалим и новое не построим.

— К хозрасчёту надо переходить, — высказался Косыгин.

О реформах Алексея Косыгина я кое-что в своё время слышал. Он предлагал дать больше свободы заводам и фабрикам, чтобы часть заработанных денег можно было пустить на премии рабочим и модернизацию. А для колхозов предлагал повысить в полтора раза закупочные цены на зерно и мясо, а также снизить налоги и дать льготы за перевыполнение плана. На бумаге всё выглядело просто замечательно. И по отчётам восьмая пятилетка стала для СССР золотой. Однако потом вскрылось множество «подводных камней» — приписки, повышенный износ производственных фондов, за счёт штурмовщины снижалось качество продукции, да и цены всё равно диктовало государство.

— Дадим больше свободы фабрикам и заводам, получим больше отдачи, — уверенно произнёс Косыгин.

— Больше свободы — это сколько? — спросил я, присев на край длинного т-образного стола.

Шестидесятилетний Алексей Косыгин при всём желании, но на младореформатора не тянул. И скорее всего повторял идеи экономиста Евсея Либермана, который настаивал, что эффективность предприятия должна учитываться не в количестве произведённой продукции, а в рублях. Именно так и происходит во всём цивилизованном мире. Эффективность заключается в полученной прибыли, а не в количестве произведённых галош или калош. Только при рыночной экономике собственник по мере необходимости нерентабельные фабрики и заводы закрывает, а рентабельные открывает.

— Фабрики и заводы должны сами решать, где закупать сырьё, куда сдавать готовую продукцию и как расходовать полученную прибыль, — ответил Косыгин.

— Допустим, — кивнул я, стараясь не расхохотаться. — А если предприятие сработает в убыток? Например, условная фабрика произвела одну тысячу демисезонных пальто. Сто штук им удалось реализовать через сеть советских магазинов, а девятьсот вернулось обратно на склад. Что дальше? Вы людям вместо зарплаты раздадите по демисезонному пальто?

Микоян, Егорычев и Шелепин мгновенно уставились на немного перепуганного Косыгина. Возможно, Алексей Николаевич уже не первый день продвигал свои реформы, которые на слух казались более чем убедительными.

— Хорошо, — насупился Алексей Косыгин, — а вы, молодой человек, что предлагаете?

— Фабрики и заводы, которые приносят стране убыток, мы закрывать не имеем права, — сказал я. — Но и терпеть бесконечные убытки — это верх глупости. Ради этого нам и нужно поощрять мелкое частное предпринимательство.

— И что тогда произойдёт с условной фабрикой? — вдруг грозно прорычал Александр Шелепин.

— Техническое переоборудование и неизбежное сокращение рабочих, которых мы же перенаправим в частный сектор, — буркнул я. — И чтоб люди не паниковали и не нервничали реформы должны быть растянуты минимум на десять лет. В итоге мы получим, что все естественные монополии и оборонная промышленность останутся в руках государства, а вся мелочуха — мебель, шмотки, посуда, прачечные и парикмахерские отойдут частникам. И госпредприятия будут придерживаться плановой экономики, а частники будут жить по законам рынка.

— Что такое естественные монополии? — спросил Анастас Микоян.

— Добыча нефти, газа, угля, алмазов, золота, железа, металлургия, железная дорога, авиация, тяжёлое машиностроение, космическая отрасль, — ответил я и подумал, что зря полез на рожон в первый же день, и впредь нужно быть скромнее.

— А где вы, молодой человек, учились? — подозрительно посмотрел на меня Косыгин.

— Подожди, Лёша, — отмахнулся Шелепин. — Так что ты конкретно предлагаешь?

— Я предлагаю в следующем году организовать в Москве, Ленинграде, Киеве, Минске и ещё нескольких крупных городах специальные зоны для мелкого частного производства и частной торговли, — уверенно произнёс я, похлопав по своей тоненькой папочке. — Ради этой цели огородим территорию какого-нибудь рынка, поставим там вагончики и один большой навес. Под навес загоним всех фарцовщиков, чтоб они торговали культурно и не шлялись как охламоны по городу. В вагончиках разместим частных портных, башмачников, мебельщиков, ремонтников, частных производителей посуды и детских игрушек. И первый год никаких налогов, кроме платы за аренду, мы брать не будем. Для начала нам нужно посмотреть, как это всё будет в реальности работать и понять какие в будущем потребуется коррективы для нормального существования частного бизнеса.

— Зачем же их всех собирать в одном месте? — спросил Микоян. — Можно отдать частникам подвалы. К чему городить огород? — хмыкнул он, развеселив Шелепина, Косыгина и Егорычева.

— Если они разместиться кто где, как мы их собираемся охранять? — буркнул я.

— От кого? — хором произнесли Косыгин, Микоян и Егорычев.

— От бандитов, вот от кого, — ответил вместо меня «Железный Шурик». — Я тут переговорил с Тикуновым, у нас в стране сложнейшая криминогенная обстановка, о которой официально мы в газетах не сообщаем. Поэтому в следующем году армию начнём сокращать, а качество и количество милиции увеличивать. И мне идея с этими зонами частной торговли нравится. Мы на этих зонах столько бандитов переловим и пересажаем, что жить станет в разы легче и веселей. У тебя, Феллини, что-то ещё? — спросил меня генеральный секретарь, намекая, что короткая аудиенция подошла к концу.

— Письмо от ведущих кинорежиссёров страны, которые хотят создать Союз кинематографистов, — ответил я, выложив один листок из папки. — Просьба режиссёра Марлен Хуциева, чтоб его «Заставу Ильича» выпустили в прокат. Хорошая картина о молодых современных комсомольцах, которую незаслуженно запретила министр культуры Фурцева и лично Никита Хрущёв. Вот ещё одно моё предложение о выпуске многомиллионным тиражом музыкальной пластинки «Поющих гитар» для продажи в странах соцлагеря, а также в Финляндии, Швеции, Норвегии, Дании, ФРГ, Франции и Италии.

— Кино мы, пожалуй, разрешим, — усмехнулся Шелепин. — Видел я эту «Заставу», нет в ней никакой клеветы на советский строй. Союз кинематографистов — это считай, что дело уже решённое. Так как из всех искусств для нас важнейшим является кино. А пластинка-то зачем? Кому она там, в Европе, нужна?

После обидного вопроса «Железного Шурика» все, кто был в кабинете громко расхохотались. «Твою ж дивизию, — подумал я, — как вы не понимаете, что музыка — это такой же эффективный инструмент влияния на мир, как и кино? Не зря в раскрутку „Битлз“ вложилась даже королевская семья. И потом от продажи пластинок, сувениров, фотографий, битловских сумок, галстуков, рубашек и туризма Великобритания стала получать десятки миллионов фунтов стерлингов ежегодно. Что касается нашего репертуара, то на данный день он является самой настоящей поп-культурной бомбой, которую пора было взрывать».

— Я уверен на сто процентов, что продажи дисков «Поющих гитар» в Европе побьют все коммерческие рекорды, — буркнул я. — Далее после пластинки мы выпустим на европейском телевидении несколько видеоклипов и устроим большой музыкальный тур «Поющих гитар», чем принесём государственной казне огромные деньги в иностранной валюте.

— Кого вы запустите, видеоклопов? — снова расхохотался Микоян.

— Ладно, Анастас, не видишь парень ещё молодой, неопытный, жизнью не битый, — похлопал его по плечу Шелепин. — Пишите пока свою пластинку. Там уже посмотрим — запускать ваших видеоклопов или нет, — прыснул от смеха Александр Шелепин и все его подчинённые.

— Спасибо и на этом, — криво усмехнулся я, оставив папку с просьбами и предложениями на длинном т-образном столе.

«Спасибо, что сразу не послали на три весёлые буквы, — подумал я, шагая на выход. — Интересно, что вы запоёте, когда европейские деньги рекой потекут в госказну? Что вы скажете, когда сюда поедут богатые туристы, дабы попасть на живые выступления „Поющих гитар“? И что вы мне сможете возразить, когда в СССР наши концерты начнут собирать целые футбольные стадионы?».

На улицу Станкевича в Дом звука со Старой площади я приехал словно оплёванный. Кончено, обижаться на власть имущих — это последнее дело. Как в принципе и сама обида является чувством вредным и деструктивным. Но одно дело понимать такие вещи умом и другое дело сдерживать эмоции, которые подчас не поддаются нормальному контролю. Меня так же подмывало, что в кабинете Шелепина я растерялся и ни слова не сказал о важнейшем направлении экономики — о развитии электроники и ЭВМ. Поэтому почти полчаса работы по записи диска-гиганта «Поющих гитар» я не мог сосредоточится и портил дубль за дублем.

— Извините, мужики, — прорычал я, снова сбившись на припеве к песне «Уходило лето». — Давайте устроим пятиминутный перекур, — предложил я Анатолию Васильеву, Евгению Броневицкому, Сергею Лавровскому и Льву Вильдавскому.

— Что сказали в правительстве? — спросила моя подруга актриса Нонна Новосядлова.

— Сказали, что возлагают на нас большие надежды, — соврал я. — Поэтому мы должны записать диск такого качества, чтобы он разлетелся по всей Европе. Чтобы наши песни звучали на улицах Праги, Берлина и Будапешта.

— Там сейчас «Битлз» в моде, — пробурчал барабанщик Лавровский, достав пачку сигарет.

— У нас, Сергей, не курят, — рыкнул я. — Ничего страшного. «Битлз» не стенка, можно и подвинуть. Музыка, мелодии и ритмы у нас более современные. Смешной весёлый парень, ха-фа-на-на, играет на гитаре, ша-ла-ла-ла, — пропел я. — Есть у «Битлов» такие зажигательные мелодии? Нет. Кстати…

Я моментально схватил электрогитару, так как в голову пришла ещё одна великолепная идея. Мои друзья и компаньоны мгновенно притихли, догадавшись, что сейчас прозвучит новая гениальная мелодия. А барабанщик Сергей Лавровский вернулся за ударную установку.

Весь мир у нас в руках,

Мы звезды континентов,

Разбили в пух и прах

Проклятых конкурентов!

Пропел я с надрывом, выбив на гитаре четыре мажорных аккорда. И тут же после небольшой паузы под звук гитары и ударной установки затянул драйвовый припева:

Мы к вам заехали на час!

Привет, Бонжур, Хеллоу!

А ну, скорей любите нас,

Вам крупно повезлоу!

Ну-ка все вместе,

Уши развесьте!

Лучше по-хорошему

Хлопайте в ладоши вы!

— Ху, — выдохнул я. — Как вам тема? Порвём мы «Битлз» или нет?

— Звучит забойно, — без энтузиазма буркнул Толя Васильев, чтоб меня случайно не обидеть.

— Не знаю как вам, мальчики, — вскочила на ноги Нонна, — но мне кажется под такую музыку будет танцевать весь мир. У меня прямо сейчас было видение, что мы играем на большом стадионе, а толпа народа кричит, стонет, плачет, рвёт волосы и ломится прямо на сцену.

— Кстати, вполне может быть, — кивнул я.

И тут дверь студии отворилась и вошёл 40-летний мужчина в строгом деловом костюме. Лицо незнакомца из-за невероятно больших ушей, лично мне, показалось немного комичным.

— Валера, почему в студии посторонние⁈ — рявкнул я на звукорежиссёра, что сидел за стеклянной перегородкой.

— Я не посторонний, — буркнул незнакомец, сморщив брови и обиженно надув свои полные губы.

— Это не посторонний, Ян Игоревич, — ответил через микрофон звукореж. — Это товарищ Николай Николаевич Месяцев, председатель Гостелерадио СССР.

— Извините, не узнал, Николай Николаевич, богатым будете, — приврал я.

Ибо с руководителем советского телевидения знаком не был и никогда его живьём не видел. Вот про Сергея Лапина, который превратил советское телевидение в жуткую скукотищу, слышал многое. А Месяцева, наверное, сняли с должности чуть раньше, как одного из верных соратников Шелепина. Затем я отставил гитару и сделал пару шагов навстречу к Николаю Николаевичу, который ростом оказался чуть ниже моих 175 сантиметров.

— Товарищ Шелепин посоветовал мне обраться именно к вам по поводу «Новогоднего Голубого огонька», — смущённо пробурчал он, когда я с жаром пожал его крепкую ладонь. — Вроде как у вас есть какие-то оригинальные идеи.

— Это товарищ Шелепин правильно посоветовал, — улыбнулся я. — Только «Голубой огонёк» нужно оставить. А то мы так накличем беду и захватит телеэкран «голубая мафия» — Филя, Боря, Николай, сиди дома не гуляй.

— Какая мафия? — удивился чиновник.

— Интересно парни пляшут по четыре штуки в ряд, — пропел я. — И никто не разберёт кто кого сейчас поёт.

— Кто о ком сейчас поёт, — поправил меня товарищ Месяцев.

— Ну да, — усмехнулся я. — Вместо «Голубого огонька» в этом году снимем «Новогодний кабачок 13 стульев». Маленькая сцена, барная стойка, несколько столиков. Пригласим артистов кино и эстрады. Споём, попляшем, расскажем смешные прибаутки. А потом запишем новогоднее поздравление генерального секретаря ЦК КПСС и бой московских курантов. И подгадаем это поздравление так, чтобы оно прозвучало ровно в 12 часов вечера, чтобы весь советский народ встретил Новый год с партией и правительством.

— Отличная идея, — прошептал Николай Месяцев, с жаром пожав мою крепкую ладонь. — А потом мы покажем кинокомедию «Зайчик». Я недавно ходил со своей семьёй в кинотеатр и смеялся до животных коликов.

— Можно и кинокомедию, но не сразу, — хмыкнул я и, посмотрев на своих музыкантов, добавил, — сначала мы покажем концертную программу «Поющих гитар». Построим в другом кинопавильоне высокую сцену и танцевальный пол. Ребята поют, массовка весело танцует, а народ смотрит этот концерт по телевизору и тоже пританцовывает. Потому что у нас в СССР с каждым новым годом жить станет лучше, жить станет веселей.