Гость из будущего. Том 5

Глава 17

Директор «Мосфильма» Владимир Сурин от щедрот душевных до декабря этого 1964 года выделили под мой фильм два кинопавильона: 5-й и 10-й. Обе эти площадки имели похожие габариты, 30 на 20 метров, и под воплощение грандиозных художественных замыслов подходили идеально, но за одним исключением — 5-й павильон находился в левом крыле, а 10-й в правом. И чтобы передвигаться между ними коридорами киностудии требовалось протопать почти километр, минуя столовые, буфеты и кафе. То есть некоторые технические работники во время перехода из павильона в павильон могли спокойно «потеряться» до конца рабочей смены. Однако с формальной точки зрения Сурин свои обязательства выполнил.

— Проводов маловато будет, — проворчал я, осматривая внутренности «Сокола тысячелетия», которые монтировались в «десятке».

— Как в эскизе нарисовано, так и сделали, — недовольно буркнул Герман Евсеевич — бригадир строителей, 45-летний невысокий коренастый и немного пузатый дядька с тремя волосинками на большой голове.

— В эскизе, дорогой товарищ, провода толстые, как водопроводные трубы, а у тебя они тонкие, как шланги для полива воды, — сказал я, ткнув пальцем в эскиз.

— Так это они и есть, шланги, — загоготал бригадир.

— Пошли дальше, — рыкнул я.

Мы миновали короткий цилиндрический коридор и вышли в кают-компанию, где в оригинальной версии «Звёздных войн» проходили основные сцены фильма.

— На круглом столе должны быть нарисованы шашечки, — указал я на первую недоработку. — Далее — приборная панель не соответствует чертежу. Я в упор на ней не вижу световых индикаторов. На потолке вообще нет фонарей. А они должны мигать, когда в корабль попадёт энергетический заряд. Их в эскизе десять штук. И где на полу железные решётки?

— Сделаем, — равнодушно буркнул Герман Евсеевич. — Зато мы канистры со всякой херней нашли, чтобы здесь бардака было побольше, — похвастался он. — У моего свояка в гараже без дела валялись, ха-ха.

— Хвалю за находчивость и инициативу, — я пожал крепкую мясистую руку бригадира. — Пошли дальше.

Затем мы перебрались к кабине пилота. К этому важнейшему месту корабля было больше всего претензий.

— Почему в «рубке» всего два кресла, когда на эскизе нарисовано четыре? — я снова потыкал пальцем в официальную бумагу.

— В реквизиторской нет, — соврал бригадир, так как в реквизиторском цехе этой мебели могло запросто хватить на один маленький городок.

— А если я сейчас сам схожу и найду? — прорычал я. — Теперь, где на потолке тумблеры во множественном числе, как у пилота самолёта?

— Нет тумблеров? Странно. Значит сделаем, — опять отмахнулся от моих нападок прожжённый в своём ремесле мужичок, которому до моих хотелок не было никакого дела.

— Надеюсь, — кивнул я. — Вы у меня учтите, если сорвёте сроки, если к 9-му ноября не успеете сдать этот объект, то не будет премии в квартал.

— Какой премии? — тут же оживился Герман Евсеевич.

— Той, что хватит на рестораны, девочек и казино, — в доказательство своих слов я вытащил толстый конверт от кинозрителей с письмом на киностудию и тут же спрятал во внутренний карман пиджака.

— Всё воюешь, юное дарование⁈ — хохотун за моей спиной кинорежиссёр Владимир Басов.

Как он появился в павильоне в сопровождении своей третьей жены-красавицы Валентины Титовой, лично для меня, осталось загадкой. Наверное, равнодушное и постное лицо бригадира строителей так вывело из себя, что я потерял присущую мне бдительность и концентрацию.

— Воюю, покой мне только снится, — хмыкнул я. — Мы ещё не закончили, дорогой товарищ, — обратился я к бригадиру. — Пять минут перекур и пойдём смотреть отсек для стрелка. Там тоже не всё ладно.

— «Зенитка» точно, как на чертеже, — вдруг обиделся Герман Евсеевич.

— Не «зенитка», а плазменная пушка, — поправил я бригадира. — И вот ещё что — хорошо подумайте о премии, которая на дороге не валяется.

После чего спрыгнул с невысокого постамента, на котором были смонтированы все интерьеры «Сокола тысячелетия», и подошёл к Басову и Титовой. Актриса была сегодня одета в модную светленькую плотно обтягивающую фигуру водолазку и брючки-клёш. В точно таких же брючках Нонна снялась в кинокомедии «Зайчик». «Пошла мода в народ», — улыбнулся я про себя и пожал руку коллеге по киношному ремеслу.

— Новости слышал? — шепнул Басов.

— В декабре пройдут выборы в «Союз кина и орала», — буркнул я. И хотел было Валентине отвесить комплимент, но вспомнив, что Владимир Павлович большой ревнивец, временно воздержался.

— Из-за этих выборов у нас весь «Мосфильм» бурлит, — также шёпотом произнёс Басов. — Но это ещё не всё. Мою «Метель» допустили к прокату. В декабре будет премьера. Вот зашёл поблагодарить. Если нужна какая помощь? Я готов.

Владимир Басов в киношных кругах являлся уникальным специалистом. Он один из немногих умел за малый бюджет, в жатые сроки снять такое кино, которое ниже определённой высокой планки не опускалось. Почти все его работы добирались в прокате до гроссмейстерской отметки в двадцать миллионов зрителей и даже более. И достигался такой результат за счёт того, что Басов умел мыслить монтажно и снимать рационально. Не то что некоторые его коллеги, которые подчас просто тонули в отснятом материале. Лично мне достоверно было известно, что фильм «Хоккеисты» снял один режиссёр, а перемонтировал эту картину Владимир Павлович, сделав из «нудятины» динамичное и классное кино. Если уж на то пошло, то я учился снимать именно у Басова.

Что касается пушкинской «Метели», которую при Хрущёве положили на полку, то мне даже не пришлось обращаться за помощью к генсеку Шелепину, как это было с «Заставой Ильича». Я просто заехал в «Госкино» уточнить кое-какие цифры для отчёта в ЦК и «Метель» тут же решили запустить в прокат.

— Всегда рад помочь хорошему человеку, — кивнул я.

— Ну-ка, ну-ка, а ты что тут снимаешь? Ха-ха! Космическую сказку? — спросил Басов, окинув взглядом интерьеры «Сокола».

— Что ещё можно снимать на «Фабрике грёз», как не сказку? — улыбнулся я. — Вы меня, конечно, простите, но у меня работа всё никак в лес не убежит.

— Так ты, Феллини, правда ничего не знаешь? — вдруг спросила Титова. — Твой детектив продали во Францию, Испанию, Португалию, Италию, Швецию и ФРГ. И я, думаю, что это ещё не предел.

— Да, — ревниво крякнул Басов. — На моей памяти такое впервые, чтобы капиталисты в очередь выстроились за работой дебютанта.

«Хоть бы телеграмму прислали, — проворчал я про себя. — А то без меня, меня женили. Хотя не при капитализме живу. И никаких авторских прав на мой же детектив у меня нет. „Тайны следствия“ — это теперь собственность государства. Наверняка кто-то из дипломатов постарался. Пригласил иностранных коллег в кино, вот и понеслось».

— Что, онемел от счастья? — захохотал Владимир Павлович. — Теперь готовься к заграничным поездкам.

— Да что я там не видел? — отмахнулся я и тут же прикусил язык. Знать о том, что я уже побывал туристом во многих европейских городах Басову и Титовой, было не обязательно. — Кхе, если капиталистическая Европа каждый день загнивает, то что мне там смотреть? — быстренько добавил я.

— Ну да, загнивает, как же, — улыбнулся Басов и вместе со своей супругой громко рассмеялся.

После чего мы стали прощаться. И тут Валентина Титова меня ещё раз огорошила:

— Феллини, а для меня роль будет в твоей космической сказке?

— Роль? — подвис я на несколько секунд и моментально представил, как к ситху Дарту Молу на большой имперский корабль прилетает королева ситхов, чем-то похожая на Снежную королеву, и устраивает взбучку за то, что он не убил своего бывшего друга джедая Кэнана Джарруса. — Кстати, эффектный может получится эпизод, — пролепетал я и пообещал Валентине небольшую, но хорошую роль.

Всё-таки менталитет — это не фантазии и не пустой звук. Мои «Звёздные войны» всё дальше и дальше отдаляются от оригинала. И потешных роботов у меня нет, так как за юмор отвечает Хан Соло. Кстати, живой человек всегда лучше бездушной машины. Да и ситхов у меня будет гораздо больше, потому что врага должно быть много, и он должен быть силён. А то в оригинальном варианте всего два ситха, Дарт Сидиус и Дарт Вейдер, всю галактику под себя подмяли, что даже для фантастической сказки перебор. Поэтому да здравствует королева Дарт Люмия — повелительница иллюзий.

Примерно такие мысли роились в моей голове, когда я поедал пельмени в так называемом «Творческом буфете», который ещё именовали по-простому — «У Шуры». Место это было дорогое и народу здесь завтракало, обедало и ужинало значительно меньше, чем в «Рабоче-крестьянской» столовой. Я намерено занял столик в самом углу, чтобы быть подальше от нескольких артистических шумных компаний, и периодически заносил хорошие идеи в записную книжку. А примерно пять минут назад на чистой странице появились следующие строчки: «Музыка для „Звёздных войн“? Композитор — Эдуард Артемьев. Аранжировка — большой симфонический оркестр. Музыкальные темы: имперский марш, медитативная шумовая зарисовка некой космической фантазии и мелодия из кинофильма „Свой среди чужих, чужой среди своих“. Этой высокодуховной темой можно подзвучить все героические и трогательные моменты».

— Вот что значит, другой менталитет, — пробурчал я себе под нос, имея в виду, что Джордж Лукас подобную лирику в свой звёздный боевик никогда бы не вставил.

— Здравствуй, Феллини, — вдруг раздался приятный женский голос над моей головой. — Что пишешь? — спросила меня Лионелла Пырьева.

— Доброго времени, — пролепетал я, удивившись тому факту, что эта актриса со мной поздоровалась. Раньше, встречая меня в коридорах киностудии она меня обычно игнорировала. — Песню пишу, — буркнул я, закрыв свою драгоценную книжку. — Для меня нет тебя прекрасней, / Но ловлю я твой взор напрасно. / Как виденье, неуловима, / Каждый день ты проходишь мимо. — Я эти строчки напел вполголоса и без всякого выражения. — Как начало для песенного шедевра?

— Гениально, — согласилась девушка, которая стояла передо мной и держала в руках кофе и тарелочку с бутербродами. — У тебя не занято? Я присяду?

— Кто ж вам в силах отказать? — улыбнулся я.

— Последние новости знаешь? — спросила она и, поставив на стол кружку и тарелку, уселась на диванчик напротив.

Лионелла была старше меня всего на два года. Однако её длинные чёрные волосы уложенные в «бабетту» и яркий макияж немного старили эту красивую 26-летнюю женщину. Появись она в таком виде на улицах Москвы в нулевые годы 21-го века, то ей бы наверняка дали не меньше 30 лет.

— В декабре выборы в «Союз кино и домино», мой детектив продали в несколько европейских капстран, — протараторил я. — А ещё двери на проходной покрасили в приятный зелёный цвет.

— Ты всё шутишь, а зря, — захихикала актриса. — Иван Александрович, идите к нам! У нас здесь свободно! — крикнула она режиссёру Ивану Пырьеву, который стоял около барной стойки и тоже держал в руках кофе и бутерброды.

«А я-то размечтался, что мы присели, дабы пофлиртовать. А тут одна сплошная выгода и холодный расчёт», — загоготал я про себя и, кивнув головой, поприветствовал маститого мэтра советского кино.

Об этой необычной паре многие шептались не только на «Мосфильме», но и в других киностудиях. Ей — 26, ему скоро 63. Сергей Михалков как-то язвительно заметил Ивану Александровичу: "В душе ты — колхозник и умрёшь на Скирде'. При этом Михалков имел в виду не сноп сена, а девичью фамилию Лионеллы. Как по мне, то для женщины деньги, статус и талант мужчины ничуть не менее привлекательны, чем его молодость, стать и красивое лицо. И я бы не сказал, что маститый режиссёр и молодая актриса в данный момент выглядели как два несчастных человека. Наоборот, Пырьев был бодр, весел и планировал экранизировать «Братьев Карамазовых», где главную роль Грушеньки должна была исполнить его молодая супруга.

— Новости знаешь? — шепнул он, присев за столик.

— Знает, но не все, — ответила вместо меня Лионелла. — На тебя, Феллини, пока ты дурачишься и веселишься, накатали анонимку.

— Тебя обвиняют в нарушении правил техники безопасности, — продолжил Иван Пырьев. — Тебе срок грозит. Понимаешь?

— Какой срок? — опешил я. — За что? За то, что мои обормоты во время экспедиции подожгли старый матрас? Три часа на весь пионерский лагерь клопами воняло. Так при поджоге никто не пострадал, кроме клопов, конечно.

— Какой матрас? — зашептала киноактриса. — Хватит паясничать. У тебя же во время взрыва пиротехники актёр Трещалов опалил половину лица.

— Чтоооо? — громко загоготал я. — Я вас уверяю — всё обошлось. Местные эскулапы оперативно вырезали кусок кожи с ягодицы и пришили его Владимиру вместо щеки. Ни одного шва даже не осталось. Раньше Трещалов был прыщавый и некрасивый, а теперь у него кожа как у младенца. Зря кто-то поднял волну. Ха-ха.

Я расслабленно выдохнул и развалился на диванчике. А супруги Пырьевы, не понимая шучу я или нет, озадачено переглянулись.

— Всё хорошо, что хорошо кончается, — выдавил из себя улыбку Иван Пырьев. — Славно, что медицина постаралась. Ты мне вот что скажи — за кого будешь голосовать на заседании «Союза кинематографистов»?

— По этому поводу я уже говорил с Сергеем Бондарчуком, — проворчал я. — Прежде чем голосовать за конкретного кандидата, нужно знать его программу развития советской кинопромышленности. Иначе мы можем выбрать популиста и болтуна.

Услышав фамилию Бондарчук, Пырьевы еле заметно усмехнулись. Причём сделали это синхронно. Возможно они, так же как семейство Бондарчуков, уже подбирали себе союзников для предстоящего съезда. Да и Владимир Басов прощупывал почву.

«Зря вы, товарищ Пырьев, лезете в эту мясорубку, — подумал я. — Вам нужно кино снимать, а не гробить здоровье, утопая в вечных дрязгах нашей беспокойной киношной братии».

— То есть сейчас ты этот вопрос обсуждать не готов? — проскрежетал Иван Пырьев.

— Да, — буркнул я и увидел, как в «Творческий буфет» вошла секретарша директора киностудии. И я моментально догадался, что она пришла по мою душу.

— Готовься, теперь тебе товарищ Сурин устроить настоящую головомойку, — захихикала Лионелла Пырьева.

Странно, но при виде моей наглой физиономии стучать кулаком по столу и громко топать ногами директор «Мосфильма» Владимир Николаевич Сурин не стал. Напротив, его простоватое народное лицо излучало радость и умиротворение. Этот ещё нестарый 56-летний мужчина смотрел на меня такими добрыми глазами, словно я — блудный сын, который через секунду встанет на колени и будет просить о пощаде. Кстати, причину этого вызова в директорский кабинет мне подробно объяснила секретарша. И ей действительно оказалась чья-то глупая анонимка, которая гласила, что при взрыве пиротехники пострадал актёр Владимир Трещалов.

— Владимир Николаевич, у меня мало времени, давайте сразу к делу, — сказал я и, присев в трёх метрах от директора, скорчил виноватую физиономию. Примерно так смотрел кот Чарли Васильевич, когда из вредности нафурил в мой ботинок. Причём сделал это не с вечера, а утром специально перед самой съёмкой.

— К делу, молодой человек, так к делу, — пропел Сурин. — Берите перо и бумагу и пишите то, что я вам сейчас продиктую.

— Я лучше химическим карандашом, мне так сподручней, — буркнул я и подтащил к себе чистый лист бумаги.

— В правом верхнем углу с большой буквы пиши: «Директору киностудии „Мосфильм“ Сурину В. Н. от такого-то такого заявление». Заявление надо написать с новой строки с маленькой буквы и по центру, — меланхолично произнёс директор, под шуршание грифеля о бумагу. — Далее: «Прошу уволить меня с должности кинорежиссёра по собственному желанию». Поставь дату и распишись.

— А почему сразу уволить? — упёрся я. — Надо сначала поставить на вид, потом вынести строгое предупреждение, вызвать на товарищеский суд, проработать как следует, а затем уже увольнять.

— Тебе, товарищ Феллини, условный срок светит, — изменившись в лице, как заговорщик зашипел Сурин. — Ты сейчас по собственному желанию уволишься, а я потом твоё подсудное дело спущу на тормозах.

— Не верится мне что-то, что спустите, — проворчал я и протянул своё заявление на подпись.

Владимир Николаевич обмакнул в чернильницу перо, широко улыбнулся, но, увидев мои каракули, громко ойкнул и мгновенно поменялся в лице. Ибо там было написано: «Уважаемый товарищ Сурин, вы — лопух. Потому что прежде, чем делать далеко идущие выводы, факты нужно проверять». Ниже стояла дата и моя подпись.

— Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша, — буркнул я и громко загоготал. — Ваш Трещалов жив, здоров и пресно себя чувствует. По крайней мере из Ташкента он прилетел без единой царапинки. И это второе китайское предупреждение, — сказал я уже совершенно серьёзно и, встав из-за стола, добавил. — Третье — будет последним. Не мешайте мне работать, товарищ директор. И всё будет хорошо, — хмыкнул я и пошагал на выход.

Однако в коридоре мне подумалось, что с директором пора что-то решать. Ведь в конце концов он дождётся моей промашки и «всадит нож в спину». Повёлся на самую банальную сплетню. И с такой радостью меня увольнял, словно выиграл в лотерею. Хотя как человек, возможно, товарищ Сурин и неплохой — жену любит, детей. Просто я его, как молодой да ранний, скорее всего раздражаю. Значит будем менять. Осталось только решить — на кого?