Гость из будущего. Том 5

Глава 16

«Воскресенье 25-е октября замечательный день, это один из лучших дней в этом месяце, — написал я в своей записной книжке. — Наконец-то закончены натурные съёмки в Узбекистане, и завтра утром вся съёмочная группа покидаем гостеприимный город Ташкент. Кстати, оператор Дмитрий Месхиев и второй режиссёр Левон Кочарян уже улетели в Москву. Они на военном самолёте увезли коробки с киноплёнкой и всю остальную мосфильмовскую технику. Многое успелось снять за эти две беспокойные недели. Все актёры отработали выше всяких похвал. Особенно мне хотелось бы отметить Владимира Трещалова. Он влился в наш дружный коллектив всего несколько дней назад и роль злого ситха Дарта Мола исполнил на высоком профессиональном уровне. Кроме Трещалова нашу группу по ходу съёмок пополнил и замечательный армянский актёр Фрунзик Мкртчян. Его эпизодическая комедийная роль надолго запомнится мне и надеюсь всем будущим зрителям звёздной саги».

Закончив предложение, я тяжело вздохнул и, чуть-чуть пораскинув мозгами, слово «беспокойные» зачеркнул. И тут в мою дверь буквально ворвался взлохмаченный Генка Петров.

— Что-то опять стряслось? — пролепетал я. — Кто-то ещё поджёг матрас? Или кто-то, выпрыгивая из окон первого этажа, сломал руку или ногу? А то в дверь выходить сейчас стало как-то немодно.

— Не знаю, я не в курсе, — буркнул мой армейский дружок. — А вот мы с Анюткой снова решили развестись.

За время, проведённое в лагере «Акташ», молодожёны сходились и расходились уже раза три. Причём утром как правило сходились, а ближе к вечеру ссорились, скандалили и снова порывались подать на развод.

— Что делать, подскажи? — шмыгнул носом Генка.

— Мне бы твои проблемы, у меня вообще невеста из-под венца ушла, — криво усмехнулся я. — Что ж тебе подсказать-то? В общем так — по прилёте в Ленинград начинайте жить раздельно. Анютка в вашей общей комнате, ты в моей. Я всё равно весь ноябрь буду работать в Москве. Теперь ты мне вот что ответь, товарищ мой хороший — Фрунзик Мкртчян этим утром в Ереван улетел?

После этого вопроса Генка закашлялся, замялся и, стыдливо забегав глазками, произнёс:

— Его в пьяном виде не пустили в самолёт.

— Как не пустили⁈ — вскочил я со стула. — Он должен был вернуться домой ещё в прошлое воскресенье! Допустим в понедельник и вторник он не смог пройти билетный контроль. Ноги слишком заплетались. В среду и в четверг было не до него — с этим я согласен! Но почему ты его не отправил домой в пятницу или в субботу? — рыкнул я на Генку Петрова, выскочив в общий коридор.

— А я его с кровати не смог поднять, — огрызнулся он. — И потом, какой смысл везти Фрунзика в Ташкент, если его потом в таком виде всё равно в самолёт не посадят?

— Логично, — усмехнулся я и прокричал на весь коридор, — товарищи, кто видел Фрунзика Мкртчяна⁈ Где у нас пропадает товарищ Мкртчян⁈

— Он в моей комнате, — сказала, показавшись в коридоре, гримёрша Инна, приятная девушка 26 лет с короткими каштановыми волосами. И если честно, то скромница Инна мне нравилась больше, чем её коллеги по ремеслу Таня и Катя. Эти барышни были слишком неравнодушны к известным и симпатичным актёрам.

— Как у тебя? — уставился я на гримёршу. — И что вы с ним делаете?

— Ничего, он просто спит на моей кровати, — пожала она плечами. — Пришёл два часа назад, извинился за своё неприличное поведение, признался в любви, предложил выйти замуж, а потом лёг на кровать и уснул.

— Хорош гусь! — загоготал Генка Петров.

Я же сделал несколько стремительных шагов и, заглянув в комнату Инны, удостоверился, что Фрунзик Мкртчян жив, здоров, прекрасно себя чувствует и даже, улыбаясь сквозь сон, тихо похрапывает.

«Вот ведь зараза, — проворчал я про себя, — вызвал человека на один съёмочный день, а теперь не знаю, как отправить домой. Хотя почему не знаю? Знаю. Сейчас Генка с Анюткой возьмут его под руки, под ноги, и вместе с ним полетят в Ереван. Ибо совместное преодоление жизненных трудностей иногда сплачивает. Вот и решу две проблемы разом».

— У тебя с Мкртчянов что-то уже было? —тихо спросил я гримёршу, так как по поводу морального облика двух других наших замечательных мастериц художественного грима никаких иллюзий не испытывал.

— Вот ещё, — обиделась девушка, — у меня жених в Ленинграде. Хотя Фрунзик, конечно, смешной, — захихикала она.

— Геннадий, вот тебе персональное задание, — я ткнул пальцем в своего армейского друга. — Берёшь товарища Мкртчяна и вместе с Анюткой везёшь его в аэропорт. Оттуда вместе с ним летите в Ереван. Во время посадки в самолёт скажете, что это ваш дядя, которому недавно вырезали аппендицит. Поэтому он всё время спит и дышит перегаром из-за наркоза, сделанного на спирту. В Ереване посадите его на такси, а сами пересядете на самолёт до Ленинграда. Есть вопросы?

— Нет, но тогда это будет уже не персональное задание, — пробурчал Петров.

— Не умничай! — рыкнул я и тут же вспомнил, что кроме армянское актёра у меня есть ещё одна головная боль.

Московский актёр Владимир Трещалов, который в будущем сыграет красавца Сидора Лютого в «Неуловимых мстителях» за несколько суток в лагере «Акташ» развил такую бурную деятельность, что я только успевал выслушать чужие жалобы и сплетни. В первый же вечер он закрутил роман гримёршей Катей, а через два дня с мастером по гриму Таней. Лично я по этому поводу особых претензий не имел. Так как обе гримёрши являлись барышнями взрослыми самостоятельными и самое главное незамужними. Но вчера во время банкета по поводу окончания съёмок на территории лагеря вместо двух 40-летних поварих снова появились местные молоденькие селянки. И наш Сидор Лютый, опять-таки по слухам, явился в административный корпус только под утро. В общем назревала пренеприятная ситуация.

— Товарищи, кто видел актёра Трещалова⁈ — рявкнул я.

— Феллини, ты чего так орёшь? — проворчала, выглянув в коридор, художник по костюмам Галина Васильевна.

— Извините, это я так командный голос вырабатываю, — буркнул я и ещё раз гаркнул, — кто видел Трещалова⁈ Я ведь сейчас по всем номерам пройдусь!

В этот момент отрылась дверь в другом конце коридора и из-за неё появилось довольное лицо московского актёра. Этот номер принадлежал гримёрше Татьяне. Когда Сава Крамаров со своей подругой Милой улетели в Москву, то она быстро забрала эту комнату себе. И сейчас в ней молодые скорее всего играли либо в «Чапаева», либо в «подкидного дурака» на раздевание. И в принципе такой расклад меня устраивал. Если Трещалов «пошёл налево», то пусть он это делает под непосредственным моим контролем, чем на стороне. Однако, чтобы окончательно развеять все сомнения я вызвал «озорного московского гуляку» на профилактическую индивидуальную беседу. Мы уединились в моём номере и я, плотно закрыв дверь, спросил:

— Володя, ты почему сегодня заявился только под утро?

— Воздухом дышал, — соврал киноактёр. — Здесь прекрасный горный воздух.

— Аха, не то, что в пыльной суетной Москве, — проворчал я. — Теперь как на духу: было что с местными селянками?

— Да так, поцеловался с одной пару раз. Кстати, по взаимному согласию. И она уже совершеннолетняя.

— Володя, тут тебе на Москва, — прошептал я. — Это в столице можно с барышней сходить в кино, в кафе-мороженое, потом полчаса целоваться, стоя в её подъезде, и на следующий день спокойно разойтись в разные стороны. Тут так не работает. Мы живём по соседству с маленьким горным селом, где очень строгие пуританские нравы. Ты же вроде снимался в Алма-Ате в фильме «Штрафной удар», поэтому должен был это знать.

— Ну снимался, — насупился Трещалов. — И никаких проблем после поцелуев у меня там не возникло.

— Кроме того, что кто-то вернулся в Москву с целым стадом лобковых вшей, верно? — усмехнулся я, так как о чём-то таком я читал в воспоминаниях людей, которые хорошо знали Владимира Трещалова.

— Не знаю, — смутился он. — Но это точно был не я.

— Значит, мне не о чем волноваться? — я внимательно посмотрел в честные глаза киноактёра и понял, что нужно не только волноваться, но и как можно скорее собирать всю съёмочную группу и быстрее ветра мчать в город Ташкент.

«Вот ведь поросёнок. В следующий раз Трещалов без подруги или жены хрен у меня на съёмки приедет», — выругался я про себя и уже хотел было дать команду всей группе на срочные сборы, как увидел в окне бегущего к административному корпусу сторожа Хамзу и двигающуюся за ним многочисленную делегацию местных жителей.

— Приплыли, твою дивизию, — прошипел я. — Вляпались.

— Это чё за демонстрация? — пролепетал актёр, также уставившись в окно.

— Это называется сватовство гусара, — рыкнул я. — Теперь тебя Вова женить будут, не спрашивая на то твоего добровольного согласия. К дому едут доктора, отрывайте ворота! — криво усмехнулся я и вопрос «что делать?» словно паровой молот застучал в моей черепной коробке.

Но в следующую секунду у меня появилась одна замечательная идея и я, выскочив в общий коридор, закричал:

— Катя, Таня, Инна, быстрей сюда! Быстрей-быстрей!

И девушки гримёрши, испуганно озираясь, появились из-за дверей своих комнат. Кроме них в коридор выбежали Олег Видов, Виктория Лепко, Владимир Трещалов, художник по костюмам Галина Васильевна, молодожёны Генка и Анютка, а также художник-постановщик Юрий Иванович. Все кроме Фрунзика Мкртчяна сейчас стояли передо мной.

— Из административного здания не выходить! — рявкнул я. — Если сюда начнут ломиться родственники обиженной девушки, забаррикадируйтесь в комнатах. Теперь что касается, врага народа, товарища Трещалова, — я указал пальцем на киноактёра. — Девчонки, загримируйте его так, чтоб родная мать не узнала!

— В каком смысле? — сморщила хорошенькое лицо Инна.

— Налепите ему на фейс мясо, рваные раны, нарисуйте кровь, забинтуйте ногу и руку, — протараторил я. — Скажем, что Трещалов угодил под взрыв пиротехнического заряда.

— А мнэ? — вдруг проснулся Мкртчян. — Я тоже хочу в кино. Я сюда лететь из самого Еревана. Волноваться. А мне говорят: «Фрунзик, все дубли сняли, лети назад».

— Да сняли мы уже все дубли! Сняли! — занервничал я. — Хотя, Мкртчяна гримируйте тоже! Налепите ему на лоб шмат сала! А я пошёл, время тянуть.

— Может лучше откупиться? — возразил Видов.

— Да-да, давайте лучше денег дадим, — поддакнула Лепко.

— Чтобы «Мосфильм» потом кляузами забросали? Чтобы жалобщики дошли до ЦК КПСС? Нет уж, — замотал я головой. — Работаем, девушки, работаем! — рявкнул я на гримёрш и пошёл на выход.

Делегация села Сайлык насчитывала двадцать крепких мужчин, трёх седовласых старейшин и одну, утирающую слёзы платочком, потенциальную невесту. Сторож Хамза, как только я вышел на крыльцо, успел шепнуть, что так называемые «сваты» имеют с собой пять заряженных обрезов, сохранившихся со времён гражданской войны. Однако, собрав волю в кулак и насупив, словно большой столичный начальник, брови, я первым делом молча обвёл собравшийся на это «торжественное» мероприятие народ.

— Кто тут у вас старший? — надтреснутым тонким голосом произнёс один из старейшин.

— Вот бумага из Московского уголовного розыска, — прорычал я, вытащив из заднего кармана листок со старым киносценарием, который тут же спрятал назад. — В нём чёрным по белому написано, что я, режиссёр Нахамчук, имею полное право распоряжаться жизнями всех актёров, находящихся в данный момент под моим руководством. А теперь, уважаемые товарищи, я хочу услышать по какому поводу вы устроили незапланированную первомайскую демонстрацию?

— Твой человек обесчестил нашу сестру и теперь просто обязан жениться! — выкрикнул какой-то парень и толпа громко зашумела на непонятном для меня языке.

«Что ж ты отпустил свою сестру на праздник, где гуляют пьяные актёры? Ты бы ещё доверил урожай капусты на сохранение козлам», — выругался я про себя и громко крикнул:

— По какому праву вы нарушаете социалистическую законность⁈ Допустим, мой человек жениться не отказывается! Ради чего вы пришли сюда вооружённые обрезами⁈ Вы хоть понимаете, что будет с вашим селом, если эта история дойдёт до высоких московских кабинетов?

— Мы не хотим ссориться! — произнёс старейшина. — Если твой человек согласен взять в жёны нашу девушку, то давайте обговорим условия.

«Не плохо по-русски шпарит представитель гордого узбекского народа», — улыбнулся я про себя и, сказав сторожу Хамзе, чтобы тот попросил поварих принести нам чай и выпечку, предложил занять места для переговоров за длинным столом открытой летней кухни. И пока мы рассаживались, пока ждали чай и местные пироги, я нарочно молчал и все вопросы и предложения по поводу предстоящей свадьбы пропускал миом ушей.

«Десять минут полёт нормальный», — буркнул я себе под нос и, наконец сказал:

— В принципе, идея свадьбы на берегу красивой горной реки с приглашаем высоких гостей из Ташкента мне нравится. Музыкантов из Ленинграда я могу взять на себя. Теперь давайте решим вопрос с выкупом. Сколько баранов должен дать мой человек за вашу невесту?

Затем я снова посмотрел на часы, засёк время и, мысленно потешаясь над горячими спорами селян, периодически стал выкрикивать слова: «много», «мало» и «это не серьёзный разговор».

— А сколько вы, уважаемый, готовы заплатить баранов? — спустя семь минут спросил старейшина.

— Это не серьёзный разговор, — хмыкнул я. — Нужно платить столько, сколько надо и не одной головой больше. Поэтому я и спрашиваю — сколько?

После этого вопроса спор разгорелся с новой силой. Дошло даже до того, что два горячих парня чуть-чуть не пошли друг на друга в рукопашную. И тут из административного корпуса показались калеки. Владимир Трещалов с изуродованным лицом, перебинтованной головой и ногой вёл под руку пьяненького тоже немного изуродованного Фрунзика Мкртчяна. Селяне, увидев странную парочку, моментально прекратили спор.

— Я забыл сказать, уважаемые товарищи граждане, сегодня утром мои люди подорвались на пиротехническом заряде, — сказал со скорбным выраженным лица. — Они спасали нашего любимого кота и вот результат честного и благородного поступка. Так сколько баранов должен заплатить мой человек?

— А это вообще заживёт? — пролепетал старейшина и незваные гости вновь загудели.

— Спокойно, товарищи! — рявкнул я, встав с места. — Актёра Трещалова через пару дней я самолично отправлю на операцию в США. Ему там быстро сделают пересадку кожи. Возьмут фрагмент с попы и прилепят на лицо. Как это в своё время сделали актрисе Мэрилин Монро.

На этих словах Фрунзик запнулся за торчащий из земли булыжник и его еле-еле поймал собрат по несчастью. Слава Богу грим выдержал и не развалился прямо на наших глазах. Зато эти судорожные движения актёров произвели неизгладимое впечатление на селян. Поэтому «сваты» мгновенно притихли, а двое старейшин начали активно перешёптываться на своём родном языке. Наконец Трещалов и Мкртчян присели за стол переговоров, пугая торчащими наружу и кровоточащими ранами гостей.

«Ну и рожа у тебя, Володя! Ох и рожа!» — загоготал я про себя, старясь держать невозмутимый «покерфейс».

— Уважаемый, режиссёр, — вдруг заговорил один из старейшин, — мы вынуждены взять время на раздумье. И вы должны нас понять. Человек, у которого вместо лица будет это самое, это позор для всего нашего селения.

— А давайте выпьем за здоровье молодых! — неожиданно ляпнул Мкртчян, после чего попытался встать, но, покачнувшись, рухнул на руки Трещалова.

— Уводите быстро своих людей, — прошептал я старейшине. — Мы вас не знаем, вы нас тоже. Иначе опозоримся на весь Узбекистан. А с этими «женихами» я сам разберусь.

— Предлагаю встать за молодых! — снова гаркнул Фрунзик.

И гости действительно дружно встали и такой же дружной гурьбой посеменили на выход из пионерского лагеря.

— Я ещё не всё сказать! — загомонил Мкртчян. — Я приехать из Ереван! Волноваться! А вы бежать⁈ Как я потом буду смотреть в лицо своя жена⁈

Трещалов тут же зажал рот своему коллеге, а я, дождавшись, когда селяне скроются из виду, громко прошептал:

— По коням! Собираемся немедленно и отчаливаем в Ташкент! Оставшееся время до самолёта проведём в ресторане! Хамза, поторопи водителя! — скомандовал я сторожу и побежал в домик, где в это время безмятежно пили разбавленный спирт парни из технической бригады.

В свой рабочий кабинет в главном корпусе киностудии «Мосфильм» я вошёл в пятницу 30-го октября ровно три часа дня. В этом скромном помещении, куда еле-еле влезал один стол, один книжный шкаф и один диван, меня не было со времён весёлых приключений в горах Узбекистана. Ведь после Ташкента я четыре дня безвылазно провёл на «Ленфильме», где занимался комбинированными съёмками, заставляя новый макет «Сокола тысячелетия» летать по необъятным просторам Вселенной и воевать с имперскими космическими кораблями.

И в Москву я прилетел только сегодня утром, и сразу же бросил вещи в гостинице «Юность». Кстати, одноместный номер мне дали взамен двух сольных вечерних концертов в ресторане. Видать разбаловал я директора гостиницы.

После «Юности» я несколько часов провёл в павильонах студии «Союзмультфильм». По предварительному договору именно художники мультипликаторы должны были нарисовать для «Звёздных войн» световые мечи, выстрелы бластеров, выстрелы космических пушек и эффектные взрывы. И сегодня я наконец-то привёз им смонтированный материал для этих спецэффектов. По уверениям мультипликаторов работа им предстояла несложная, но долгая и кропотливая. И чтобы этот кропотливый труд споро двигался к своему финальному завершению, я как бы случайно оставил для художников конверт с одной тысячей рублей. После чего пообещал, что если всё будет закончено к середине ноября, то помимо основного гонорара прибавлю ещё столько же. Потому что, когда снимаешь фантастику на спецэффектах экономить нельзя.

А московский кабинет меня неожиданно встретил двумя мешками писем. Я взял верхний конверт и прочитал адрес: «Москва, главная киностудия страны». На втором конверте кто-то неровными буквами накарябал: «Москва, Кремль, режиссёру фильма „Тайны следствия“. Срочно». А третье послание, которое попалось мне на глаза, гласило: «Москва, для „Тайны следствия“. Важно!».

— Ладно, потом почитаем, что пишет большая страна, — улыбнулся я и вспомнил, как пару дней назад в Ленинграде директор «Ленфильма» Илья Киселёв устроил мне настоящий скандал из-за десятка мешков подобных писем, которых некуда складывать. Кстати, на них адрес стоял немного другой: «Ленинград, „Ленфильм“. Читать обязательно!».

Далее я сдвинул мешки к дивану и присел за письменный стол. На нём для меня лежали ещё две записки. Одна от дяди Йоси, где он писал, что гастролирует сейчас с «Поющими гитарами» по городам Московской области, что Нонна работает вместе с ними и что парни передают мне большой и горячий привет. Дальше дядя Йося просил позвонить на его ленинградский номер и предлагал присоединиться к ансамблю для концертов 7-го и 8-го ноября в городе Горьком. К сожалению, Нонна привет мне не передавала. В следующем коротком послании большим размашистым подчерком Левона Кочаряна было начертано: «Феллини, имей совесть! Как приедешь срочно позвони».

— Позвони мне, позвони, — пропел я, убрав обе записки в верхний ящик стола. — Позвони мне ради Бога. / Через время протяни / Голос тихий и глубокий.

Затем я пересел на диван и, откинувшись на спинку, закрыл глаза. Неимоверная усталость накатила на меня в эти минуты. Три последних дня в студии комбинированных съёмок дались очень тяжело. Поэтому хвататься за диск телефона и звонить кому бы то ни было прямо сейчас совершенно не хотелось.

«Пять минут абсолютного покоя и снова в неравный бой», — пробурчал я про себя. И вдруг в мою дверь громко постучали. От неожиданности я вздрогнул, а в мой маленький рабочий кабинет уверенно вошёл кинорежиссёр Сергей Бондарчук. 44-летний мэтр советского кино выглядел немногим лучше меня. По слухам от него требовали к Московскому кинофестивалю 1965 года срочно смонтировать первую серию этой эпической военной драмы и Бондарчук буквально жил в монтажной студии.

— Привет, — кивнул он. — Новости слышал?

— Здравствуй, Сергей Фёдорович, — улыбнулся я и, встав с дивана, пожал его крепкую ладонь. — Ничего не слышал, ничего не знаю. Сегодня только прилетел в Белокаменную.

— В первую субботу декабря состоится заседание самых авторитетных режиссёров страны, — тихим голосом произнёс он. — Будем выбирать правление «Союза кинематографистов». Сдвинулось дело с мёртвой точки. Ну, теперь мы развернёмся. Вот тут эти чинуши уже сидят, — Бондарчук постучал себя ладонью по шее.

— «Союз» не панацея, — возразил я. — И когда абсолютно всё дозволено — это тоже нехорошо. Во всём нужна золотая середина.

В этот момент в мою офисную комнатушку вошла супруга режиссёра, Ирина Скобцева.

— Ах вот вы где? — сказала она с притворной наигранной интонацией. — Скоромно живёте, Феллини.

— Да уже, не царские палаты, — усмехнулся я и в качестве жеста вежливости ввернул простенький комплимент. — Отлично выглядите, Ирина Константиновна. Вот если бы мне сказали, что предо мной выпускница Щукинского училища, я бы поверил.

— Врёте вы всё, Феллини, — смутилась актриса.

— Если и вру, то самую малость, — протараторил я.

— Ты на съезде за кого голосовать будешь? — в лоб спросил Бондарчук.

— Ясно за кого, за коммунистов, — сообщил я шёпотом. Однако мою шутку семейство Бондарчуков не уловило. Поэтому я быстро перешёл на серьёзный тон. — Перво-наперво каждый кандидат должен представить свою программу развития киношной отрасли. И управлять советским кино должен такой человек, который одинаково силён как в творчестве, так и в административной деятельности. Вот тогда будет толк.

— А вам, Феллини, правда 24 года? — усмехнулась Скобцева.

—25-ый пошёл, — буркнул я, наконец заставив улыбнуться звёздную пару. — А теперь прошу прощения, у меня дела. Нужно посмотреть, как идёт строительство декораций. Сроки горят.

— Зайди ко мне часика через три, — сказал Сергей Бондарчук, пожав мою ладонь.

— А я вас тортом угощу, Феллини, — кокетливо добавила его супруга.

Однако, когда дверь закрылась, улыбка моментально слетела с моих губ и я подумал, что теперь за должность председателя «Союза кинематографистов» развернётся нешуточная борьба. Ибо председатель в нашей киноиндустрии и с нашими порядками станет чем-то навроде наместника Бога на Земле. Что хочу — то снимаю. Какой нужен бюджет — такой и возьму. А кто вдруг не понравится, того и задвинуть можно подальше. И допустить ошибку с кандидатом на эту важнейшую должность я не имею права.