Гость из будущего. Том 5

Глава 21

Чем ближе приближалась дата «красного дня» календаря, то есть дня взятия Зимнего дворца и последующих революционных преобразований на одной шестой части света, тем тревожней становилась обстановка на «Мосфильме». Ибо праздники, хоть взятие Бастилии, хоть 1-е мая, хоть восстание Спартака, для творческой тусовки — это всё равно что красная тряпка для быка, когда ноги сами собой устремляются в вино-водочный отдел магазина, и дисциплина на рабочем месте стремительно падает.

Так утром в понедельник 2-го ноября в кинопавильоне №5 на рабочем месте я обнаружил вместо ответственной и трудолюбивой бригады строителей только одного криворукого бракодела с отверткой в руках. Этот здоровый широкоплечий 25-летний белобрысый парень прикручивал световые панели к деревянному каркасу на саморезы, которые почему-то все упрямо обзывали шурупами. Но лично мне было совершенно до звезды саморезы это или шурупы. А вот то, что световые панели белобрысый балбес присобачивал задом наперёд, возмутило до самой глубины души.

— Твою танковую дивизию, — пролепетал я, когда увидел, что внутренняя отделка большого имперского космического корабля похожа на гараж электрика дядя Коли, где повсюду торчат разноцветные провода. — Это кто ж до такого додумался? Кто тебе, «царь природы», подсказал, что световые панели должны сидеть проводами наружу, а огнями вовнутрь?

— Я не царь природы, — обиделся белобрысый парень.

— Сколько уже прикрутил? — протараторил я, быстро вышагивая вдоль всего кинопавильона.

— Двадцать три штуки, — гордо ответил великовозрастный детина. — Вчера весь выходной день пахал. А можно узнать, о чём кино-то будет?

— Кино будет о том, как один взбесившийся кинорежиссёр убил кувалдой нерадивого строителя и спрятал его тело в опилках на территории «Мосфильма», — прошипел я. — И знаешь, что самое интересное? Убийцу так и не найдут. Откручивай всё к чёртовой матери! Пока я добрый, — выдохнул я. — Где старшОй⁈ Тебя же здесь ни одного оставили? Я надеюсь.

— Чё сразу откручивай? — забухтел белобрысый парень. — Прикручено хорошо, намертво.

— Слушай сюда, «царь природы», световые панели должны крепиться лампочками наружу, а проводами вовнутрь, передом вперёд, задом в зад, — прорычал я, стараясь держать себя в руках. — Я спрашиваю, где старшОй⁈

— Платоныч-то? — парень задумался на секунду и, почесав мощный затылок, добавил, — там за фанерой. Только он спит.

— Платоныч друг, но истина дороже, — буркнул я себя под нос и рванул в самый дальний угол кинопавильона, где были сложены всевозможные строительные материалы.

«Даже за дополнительную премию трудиться не хотят, — стучало у меня в голове, пока я, зло впечатывая шаг, шёл по бетонному полу. — Зато все мечтают получать как при капитализме, работая как при социализме. У Карла Маркса написано, что стоимость товара определяется количеством общественного труда. Вон, в павильоне, общественный труд произведён, панели прикручены задом наперёд. И что мне с этим недоразумением делать? Плакать или смеяться? И по Марксу я этому „царю природы“ должен ещё и заплатить. Хотя по совести его нужно выгнать без выходного пособия».

Отвечающий за всё это строительное безобразие Платоныч действительно спал. Этот 45-летний с недельной щетиной на лице мужик сидел на деревянном стуле и, запрокинув голову и широко открыв рот, как на приёме у зубного врача, тихо похрапывал. А перед ним на замызганном краской табурете стоял так называемый «завтрак трудового туриста» — половинка солёного огурца, литровая банка, наполовину наполненная водой и ещё одна такая же литровая тара, но уже без какой-либо жидкости, зато с запахом медицинского спирта. По всей видимости этот «турист» основную порцию алкоголя принял ещё вчера, а сегодня как говориться просто разбавил и вновь погрузился в сладостную нирвану.

— Платоныч! — рявкнул я. — Подъём, директор идёт!

Мужик же сначала открыл один глаз, затем поёжился и лишь потом уставился на меня двумя ничего не понимающими зенками.

— С Новый годом, Платоныч! — радостно сообщил я ему.

— С каким ещё годом?

— С 1970-м, — загоготал я. — Ты что, вообще ничего не помнишь?

— Кажись вчера ещё был 1964-й.

— Ну ты даёшь! — хлопнул я себя руками по бёдрам. — Значит не помнишь, как вчера вдруг потеплело и растаял снег? И как нас по телевизору поздравляли космонавты с планеты Марс?

— Нет, — пролепетал он.

— Ещё скажи, что забыл, как ты новогоднюю ёлку уронил во дворе «Мосфильма»?

— Ёлку? Я? — Платоныч почесал затылок.

— Вот что значит новоселье, — захохотал я. — Давай поступим так. Ты сейчас быстро одеваешься, натягиваешь кепку на глаза, завязываешь шарфом рот, чтоб перегаром не воняло и, никого не спрашивая, едешь домой. Там помоешься, побреешься и завтра уже приезжай, поговорим.

— Куда ехать? В общагу?

— В какую ещё общагу? Тебе ж квартиру дали в высотке на Котельнической набережной, — загоготал я. — И это так же верно, как наши космонавты на Марсе. Давай-давай, одевайся скорей, пока директор не застукал.

Я помог Платонычу подняться со стула и подал ему кепку и пальто, которые валялись на каком-то ящике.

— Подожди, — пробормотал горе-работник. — А где я там живу, в высотке этой? Что-то я совсем ничего не помню.

— Извини, но я не в курсе. Ты меня на новоселье не приглашал. Ты вот что сделай, как приедешь спроси у консьержки. Она там всех поимённо знает. Давай-давай, я за тебя нагоняй получать не хочу.

Я подтолкнул строителя к выходу из кинопавильона. Он же, остановившись в дверях, вдруг повернулся и, держась двумя руками за голову, пролепетал:

— С ума сойти. Пять лет просвистело, как один день. Ничего вспомнить не могу. Пора с «синькой» кончать.

— Вот это правильный ход мыслей, — кивнул я.

После чего я ещё раз прошёлся по кинопавильону. Белобрысый оболтус, что-то бурча себе под нос, уже откручивал первую световую панель.

— Куда Платоныч-то ушёл? — обиженно произнёс «царь природы».

— К психиатру, — хмыкнул я. — Допился до того, что не смог вспомнить какой сейчас год. Утверждал, что на дворе 1970-ый. Не повторяйте чужих ошибок, молодой человек.

— А премия-то будет за переработку? — пробасил он.

— Будет, как не быть, — усмехнулся я. — Не при капитализме живём, юноша. Между прочим, они своих бездельников выгоняют, а мы перевоспитываем. Вечером зайду, проверю, — проворчал я и поспешил в свой кабинет.

Мне срочно требовалось перепроверить смету, поправить сценарий, в котором кое-какие диалоги вызывали сомнение и сделать несколько деловых звонков. Один из них на «Союзмультфильм», второй композитору Эдуарду Артёмьеву. Он в данный момент работал старшим преподавателем в Московском институте культуры и его телефон на киностудии мне отыскали с большим трудом.

Только ни позвонить, ни поправить сценарий мне не дал режиссёр Сергей Бондарчук. Я даже не успел налить себе кофе из термоса, как мой старший коллега ворвался в комнату и громко хлопнул казённой дверью.

— Тебе прямо тут морду набить или на улице? — зашипел он. — Меня по твоей милости отстранили от работы! Ты это понимаешь?

— Можно подраться тут, можно на улице, но лучше вообще этого не делать, — усмехнулся я. — У меня чёрный пояс по всем видам спорта. Я кулаком пробиваю кирпич. Но не в этом дело. В субботу меня кое-куда вызвали и выставили счёт на 60 миллионов рублей. Или ты сам желаешь погасить долг перед государством? — спросил я и с кружечкой кофе уселся на маленький диванчик.

— Какой ещё долг? — опешил Бондарчук.

— При смете в 8 миллионов рублей, съёмки «Войны и мира» обошлись госказне в 60 миллионов. Одна битва при Бородино снимались вместо трёх недель целых три месяца.

— Ты же знаешь, что половина плёнки улетело в брак, — уже не так зло пробормотал мой старший коллега. — Каждую сцену пришлось переснимать по несколько раз.

— Знаю, но правительству этого не объяснишь, — кивнул я. — Те люди, которые тебе давали деньги, чтоб переплюнуть Америку, теперь занимаются другими делами. Хрущёв на даче цветочки выращивает. Фурцева пакует чемоданы в Румынию. Будет там нашим полномочным представителем. А долг в 60 миллионов остался на тебе. Ты — крайний. Кофе хочешь?

— У меня сердце покалывает, — тяжело вздохнул кинорежиссёр.

— Вот поэтому по моей просьбе тебя и отстранили от монтажа картины. — Я сделал несколько маленьких глотков и полностью успокоился. — Съёмки твои, главный режиссёр тоже ты. А Владимир Басов будет указан как второй режиссёр. Потом вместе с жёнами поедете «Оскар» получать. Вместе пройдёте по красной голливудской дорожке.

— Ну, хорошо, — смирился Бондарчук. — Что вы хотите сделать с моим кино.

— Из многих километров киноплёнки смонтируем две версии, — улыбнулся я. — Первая версия станет динамичным двухчасовым фильмом. Её отправим на «Оскар» и продадим для кинопроката всем, кому сможем. Её же будем крутить и в наших кинотеатрах. Второй версией станет сериал из 14 серий по 45 минут каждая. И как только двухчасовой фильм завоюет зрительскую любовь и симпатии, мы во все страны мира продадим и сериал для ТВ. Вот такой план. Есть у меня ещё идея зарегистрировать оригинальный мерч и продавать его.

— Чего?

— Мерч — это продукция с символикой фильма. — Я сделал ещё пару глотков тёплого кофе. — Проще говоря — сувенирка. Футболки с оригинальной надписью и рисунками, оловянные солдатики, детские пластмассовые ружья, комиксы.

— Комиксы по «Войне и миру»? — схватился за голову Бондарчук. — Это же бред?

— Посмотрим, что ты скажешь, когда деньги в валюте потекут золотым ручейком в госказну, — хмыкнул я. — Нам сейчас эти доллары позарез нужны. — Я встал с диванчика и посмотрел в окно, где около автобуса чья-то съёмочная группа собирались на выезд. — Мы со следующего года закупаем оборудование, чтобы делать свою плёнку «Кодак». Кроме того берём у капиталистов станки для производства собственных джинсов. А ещё нам нужна своя передовая электроника, которую мы можем купить только за доллары или за золото. Есть ещё вопросы?

— Нет, — проворчал Сергей Бондарчук, всё равно не скрывая своей обиды.

— Да, и вот ещё что, — остановил я его в дверях. — Со дня на день придёт приказ о назначении вас, Сергей Фёдорович, директором киностудии «Мосфильм». Можете не благодарить.

— Ну ты и шустряк, — помотал он головой, закрыв за собой дверь.

Я же допил кофе и подумал, что сейчас до кучи прибежит и Владимир Басов. И ему тоже захочется объясниться и выяснить, где здесь хунд беграбен, то есть, где собака зарыта. «Вот ведь зараза, — пробормотал я себе под нос. — Деньги растранжирили Хрущёв и Фурцева, а крайним остался я».

— Это как понять⁈ Я спрашиваю, как это называется⁈ — загудел в моём кабинетике Владимир Басов буквально через пять минут.

Он тряс перед моим носом бумажкой, где был напечатан очередной приказ, по которому ему следовало приниматься за монтаж «Войны и мира».

— Володя, Владимир Павлович, дай я тебя обниму, — произнёс я, наполнив голос нотками счастья и восторга. Затем я приобнял худосочную фигуру кинорежиссёра и, растрогавшись, шмыгнул носом. — В какое счастливое время мы живём! Мечта, а не время.

— Я попрошу не пудрить мой мозг! — всё ещё ерепенился Басов. — Я тебя русским языком спрашиваю — как это называется?

— А что такое? — я сделал большие и удивлённые глаза. — Там не прописана сумма премиальных прописью? Или там нет упоминания того, что через полтора года вы, товарищ Басов, и ваша красавица жена будете приглашены на красную ковровую дорожку вражеского Голливуда?

— Какая премия? Какой Голливуд? — Владимир Басов чуть-чуть сбавил обороты и напор своего праведного гнева.

— Премия самая настоящая, да и Голливуд неигрушечный, — улыбнулся я. — Кофе? — предложил я своему старшему коллеге, указав на термос. — Сделаете монтаж «Войны и мира» получите 10 тысяч рулей новыми, — сказал я, разливая бодрящий напиток по кружкам.

— Деять тысяч и бесплатная путёвка, — буркнул он.

— В Сибирь, — совершено серьёзно произнёс я.

— Ладно обойдёмся без путёвки, — проворчал Басов. — Это же целый год работы? Целый год мне придётся сидеть в монтажке. К тому же первая версия «Войны» должна быть готова к Московскому кинофестивалю. А он совсем скоро. А я снимать хочу. У меня есть отличный сценарий про советского разведчика Александра Белова.

— Вот и замечательно, — кивнул я. — Про войну 1812 года сделаете и тут же приметесь за свой «щит» и за свой «меч», совместно с кинематографистами Польши и ГДР. Я лично этот сценарий пробью в Госкино. Договорились? По руками?

— Ну ты, Феллини, и прохвост, — усмехнулся Басов и пожал мою руку. — И откуда ты только такой взялся?

— Прилетел из недалёкого будущего для обмена жизненным опытом, — шепнул я.

— Мало того, что прохвост, так ты ещё врешь и не краснеешь, — прорычал Владимир Басов и залпом выпил кружку тёплого кофе. — Ладно, что думаешь по поводу монтажа короткой версии?

— Эффектные батальные сцены из битвы при Бородино нужно взять как сквозное действие и разбить его флешбеками, — протараторил я.

— Чем разбить?

— Воспоминаниям Андрея Болконского, Пьера Безухова и Наташи Ростовой, — добавил я. — И тогда зритель без лишних соплей поймёт, что там и к чему. И самое главное — картина должна получится такой, чтобы человек пришёл в кинотеатр в начале сеанса рот от изумления открыл и спустя два часа, что пролетели как несколько минут, закрыл. Вот такое нам нужно кино.

Примерно где-то после обеда я забежал в «Творческий буфет». Те несколько часов, за время которых я то вызванивал композитора Артёмьева, то общался с «Союзмультфильмом», то ругался со строителями, как раз пролетели словно несколько минут. В буфете, странное дело, меня обслужили без очереди. А когда я присел в самый дальний угол заведения, то мои коллеги не переставали перешёптываться, обсуждая события этого тревожного понедельника. Уже ни для кого не было секретом, что директор «Мосфильма» товарищ Сурина досиживает в своём кресле последние дни, и виновником этих перемен не без оснований все считали меня.

— Привет, Феллини, — весело поздоровалась со мной Лионелла Пырьева.

— Привет, — буркнул я, досаливая яичницу.

— Наташа, иди сюда, тут свободно! — крикнула Пырьева через весь зал, подзывая к себе актрису Наталью Фатееву.

О том, что эти красавицы являлись подругами, я или где-то слышал или где-то читал. А ещё мне было известно, что совсем скоро Пырьева познакомит Фатееву с космонавтом Егоровым. А потом Егорова отобьёт у Фатеевой другая её подруга-соперница Наталья Кустинская. Вот уж никогда не понимал невероятной тяги женщин из творческой среды к товарищам космонавтам. Интересы разные, поговорить не о чём, да и потом космонавты — это подневольные зависимые от работы инженеров и конструкторов люди. И по сути, они мало чем отличаются от Белки и Стрелки, да и рискуют жизнью не больше, чем каскадёры в кино или те же лётчики-испытатели.

— Знакома с Феллини? — спросила Пырьева у Фатеевой, когда они обе присели за мой столик.

— Жили по соседству в Комарово во время Ленинградского кинофестиваля, — ответила Наталья. — И что вы, товарищ режиссёр, сейчас снимаете? — обратилась она ко мне.

— Феллини у нас много, что снимает, — усмехнулась Лионелла. — А точнее говоря — много кого.

— Правда? — наигранно удивилась Фатеева.

— Товарища Сурина считай, что с должности снял, — захихикала молодая супруга Ивана Пырьева. — А Бондарчука снял с монтажа «Войны и мира». Представляешь, год назад никто о Феллини и слыхом не слыхивал. А сейчас он у нас — надежда советской кинематографии.

— Гигант мысли и особа приближённая к императору, — буркнул я, уплетая яичницу.

— С вами просто страшно иметь дело, — захихикала Наталья Фатеева. — Может вы и нас с Линой где-нибудь снимете?

— Может быть, — хмыкнул я. — Я тут задумал «Титаник» утопить. Построим огромный корабль из фанеры и палок и хряпнем его о скалы. Воды холодной не боитесь? Шучу. — Тут же добавил я, заметив перемену игривого настроения на лицах актрис. — В декабре будет сниматься «Новогодний кабачок 13 стульев», в котором прозвучит поздравление генерального секретаря ЦК КПСС. Могу снять в этом проекте. Если, кончено, есть желание.

— У меня есть, — вдруг слева от меня произнёс женский голос, который как две капли воды походил на голос моей дорогой актрисы Нонны Новосядловой.

Я медленно повернулся и застыл с бутербродом в руке, так как около столика стояла именно она, моя Нонна. Пырьева и Фатеева о чём-то быстро пошептались и моментально оставили нас одних.

— Я согласна сниматься в «Кабачке 13 стульев», — ещё раз повторила Нонна и, присев за стол, выпила мой стакан томатного сока. — Ты ничего не хочешь мне рассказать?

— Новостей много, и все хорошие, — выдавил я из себя несмелую улыбку и подумал: «Какой я всё же молодец! Вчера приехал с концерта ближе к утру, когда Марианна Вертинская в гостиной видела десятый сон. А сегодня выскочил из квартиры ни свет ни заря, пока Мариана не проснулась. Поэтому я чист перед своей совестью и историей советского кино. Осталось только убедить в этом Нонну и начать наши отношения с чистого листа».