Год акации

Глава 4. Часовщик

«Глубоко на дне пруда в холоде и вечной тьме жили личинки стрекоз. Их жизнь была бесконечно долга и скучна, но даже они, мелкие божьи твари, не могли жить без легенд.

Часто живущие наверху, там, где уже недалеко была кромка воды и, куда проникал солнечный свет, говорили о странных силуэтах, порхающих, где-то наверху за краем мира. “А возможно ведь, что мы не умираем, покидая наш мир, и там нас принимают в лучший и больший пруд радужные ангелы, прекрасные существа иного мира”, — говорили они. Но другие смеялись, живущие в глубокой сытной грязи. “Ангелы? Глупости. Живите, ползайте и ешьте, пока солнце не забрало нас и держитесь от края мира подальше”.

“А может солнце — это не смерть, может оно лучше грязи, где мы копошимся многие дни, боясь выглянуть наружу?”

“С ума сошли?” — ворчали старые располневшие личинки, — “Ну и ползите к солнцу, ну и умрите там. Что нам до этого?”

“Никакого другого пруда нет!” — повторяли старики.

И самые смелые ползли на верх. И не возвращались. Прошли дни, не вернулись и те, кто уходил наверх спасать безумцев. В пруду воцарилась жуткая одинокая тишина. Старые личинки подняли к свету слепые головы.

“Как скучно без этих глупых болтунов”.

“А вдруг они нашли пруд лучше?”.

Они задумались. И тогда одна личинка выползла из тины.

“Я найду и верну их, если они в беде. А если нашли пруд получше нашего, то позову вас туда. Я вернусь, поверьте, ведь я дойду только до кромки мира”.

И она поползла. Медленно, тяжело по скользкой травинке она ползла наверх. Вокруг была пустота, жуткий свет и тишина. Ей тоже было страшно. Но вот травинка уже подвела к самому краю. Личинка еще раз осмотрелась и решила вернуться, когда внезапно неожиданно для себя взглянула наверх, на жуткое солнце. Сквозь разводы мутной воды сиял этот убийственный нереальный раскаленный шар. Оно было совсем близко, но страх, почему-то пропал. Откуда-то из далекого запредельного мира на нее смотрело прекрасное существо. Она не видела его, только мутный силуэт. Ангел. И он отведет в другой пруд, где больше воды и пищи. Силуэт дрожал и расплывался, второй стремительно метался над кромкой мира.

“Зовут. Я только спрошу”.

И она поползла наверх. И вот боль пронзила ее, край мира обжег панцирь, и вода осталась позади.

“Только посмотрю”, — шептала она и терпела боль. Яркий свет ослепил ее, и … вдруг странно согрел…, и она увидела гладь пруда и небо, и солнце в нем, ощутила ветер и приятное тепло. Это невозможно было понять и описать, это просто было. Она смотрела во все глаза, но солнце слепило слишком сильно, хотелось спать. И она уснула.

Проснулась она лишь на закате. Солнце было прекрасным, воздух свежим, а неуютный старый панцирь был слишком тесен, и она оставила его. Расправив легкие перламутровые крылья, она полетела над озером.

“Ангел, я же ангел! Как все просто. Как мы были глупы”.

Она поднялась высоко, опробовав прекрасные воздушные крылышки, спустилась к самой воде.

“Я расскажу всем. Всем живущим в мутной тине о том, как прекрасен мир”.

Но вода уже не принимала ее. Она лишь бессильно кружила над водой, всматриваясь в ее темную глубину. А из глубины, опасливо разглядывали ее призрачный силуэт далекие любопытные глаза…».

Учитель Гримм закрыл книгу и положил ее на колени. Ученики молча обдумывали прочитанную историю, представляя спокойную водную гладь и бесшумное порхание стрекоз над темной водой. Марк думал об огромных мутных глазах личинок, смотрящих из глубины.

— Давайте поговорим, о чем эта история, что в ней скрыто. Вы уже достаточно большие, чтобы понимать, что в каждой сказке есть правдивая часть, о которой рассказчик и хочет вам рассказать, приукрашивая историю красивыми деталями.

Ру аккуратно перегнулся через парту и громко шепнул Марку прямо в ухо, почти гаркнул:

— Хорошие новости! Я, кажется, понял, что на том рисунке. Это потрясающе, Марк!

— А до конца урока подождать не может, — поинтересовался Марк, не сводя глаз с учителя.

Ру пожал плечами и сунул Марку свой блокнот, который Марк одним рывком спрятал подальше от чужих глаз под парту. Такая суета не могла не вызвать подозрений Грача.

— Вот вы, господин Милн, что поняли из этой истории?

В отличие от Марка, Ру недолюбливал уроки чтения и сердито морщил нос, пытаясь представить, какой подтекст есть в странных крылатых жуках.

— Ну, не надо лезть, куда не следует, — заключил Ру. — Жил бы в болоте, был бы счастлив.

Гримм раздраженно сорвал с носа очки.

— Вас бы это устроило, не так ли, господин Милн? Давайте послушаем, кого-нибудь еще. Господин Пруст?

Лев поднялся, поддев Ру кривой усмешкой.

— Это рассказ об усердии, господин Гримм. Смысл таков: ты ползаешь очень долго как личинка на дне пруда, пока не поверишь в лучшее и не начнешь порхать. А это долгий и добросовестный труд. Вот как наша семья к примеру…

— Благодарю Вас, достаточно господин Пруст, — прервал учитель, — да, конечно, вы правы. Сказка об этом, об усердии.

Он как-то грустно оглядел безмолвный класс и заметил руку Марка.

— Да, господин Китс.

— Скажите, а кто такие ангелы?

Сзади послышался сдавленный смешок. Марк подумал, что это Кристи, но это был Пруст младший. Тощий мальчик в черном свитере ехидно хихикал.

Гримм снисходительно улыбнулся.

— Господин Китс, мне очень жаль, что вы отсутствовали на нашем последнем уроке по чтению. Но я повторю, специально для вас. Ангелы, по верованиям некоторых семей, это те, кем мы становимся после смерти, как и ангелы после своей смерти становятся нами. Это замкнутый круг мироздания, Марк. Озеро испаряется в небо и возвращается к нам дождем, солнце катится по небу от востока к западу, и мы умираем и становимся ангелами. Ангелы живут и любуются звездой, пока не умрут и не станут нами. Закон мироздания – круг.

Кристи подняла руку.

— А где же живут ангелы, господин Гримм?

Гримм присел на край стола и кивнул на карту мира.

— Наш мир плоский, госпожа Остин, диаметром чуть более тридцати километров. Мы никогда не подходим к краю мира и, тем более, не знаем, что на его обратной стороне. Многие из нас считают, что там и живут ангелы. Прямо под нашими ногами.

Гримм вдруг засмеялся и швырнул очки на стол.

— Но это всего лишь верование пары-тройки семей, дети. Не думаю, что ангелы существуют в реальной жизни. Это всего лишь…?

— Сказка, — сказал детский хор и Гримм удовлетворенно кивнул. — А теперь, дети, десять минут отдыха и перейдем к землеведению.

Марк аккуратно раскрыл блокнот Ру, предусмотрительно вложенный в учебник.

Рисунок со множеством нанизанных на тонкую линию колечек был тщательно перекопирован в блокнот. Ниже аккуратным почерком (у Ру был на удивление аккуратный почерк, если дело касалось записей, которые ему интересны) было написано: "модель чего-то".

— И это все?! Модель чего-то?! — шепнул Марк, возвращая тетрадь.

— Ага. Здорово, правда?

На последнем уроке господин Гримм велел написать странное сочинение на тему «что бы я взял с собой, если бы пришлось срочно покинуть ферму». Марк задумался о коллекции камней, но пожертвовал ей в итоге, заменив на теплый плащ. Ру дважды переспросил, как пишется «большой кисет для глясов».

***

Поход в восточную рощу с группой старших, в который его взял отец в прошедшие выходные, сделал на время Марка героем среди других мальчишек класса, кроме братьев Пруст, сохраняющих по этому поводу сердитое молчание. Весть о том, что Марк сам отбился от дикой собаки, облетела школу, едва Ру вошел в класс. При этом с каждым уроком история обрастала все новыми подробностями и интересными фактами.

— Правда, что она откусила тебе руку? — восхищенно спросил Эмиль Бронте с фермы Бронте. Ему было девять, но он уже ходил во второй класс с старшей сестрой.

— Правда, — сказал Марк и спрятав кисть в рукав, поднял руку.

Эмиль восхитился еще больше и торопливо удалился к своим.

— Вот этого мне еще не хватало, — сказал Марк. Такое внимание к его персоне, вопреки ожиданиям, начинало раздражать.

— Не бери в голову, Марк, — сказал Ру умную фразу и неловко похлопал его по плечу. — Эмиль, конечно, загнул, но вот пара ребят не прочь взглянуть на ожог. Я обещал устроить.

— Нет, — отрезал Марк.

— Да ладно тебе, за два гляса.

— Нет!

Ру горько вздохнул.

— Ладно, надеюсь ты передумаешь, пока он не зажил.

Гримм едва закрыл дверь, как Ру выложил перед Марком три цветных стеклышка. Одно из них, зеленое, Марк даже узнал.

— Сегодня игра, Марк, идешь со мной? А по пути расскажешь во всех подробностях как там, в восточной роще. Ходят слухи, что вы могли и не вернуться.

Марк кивнул. Но по какой-то непонятной причине, рассказывать о походе ему не хотелось. Хотя весь город гудел новостью, что по реке в результате похода было сплавлено целых девять стволов, вместо ожидаемых четырех.

Игра была на новом месте. Разведчики донесли, что про старое место игр за городским амбаром взрослые прознали, и даже стали следить, потому сегодня играли прямо за школой, не опасаясь господина Гримма, который по делам был вызван в Совет.

В тот день за школой собрались сильнейшие игроки ферм, и даже тот парень в шортах. Не было только Курта Остина по понятным причинам. Зато были оба брата Пруст. У старшего с неподходящим именем Младший горло все еще было обмотано шарфом. Арбитром был младший сын Сартров.

С мешочком, на четверть заполненном разноцветными глясами, Ру чувствовал себя богачом. Он, не думая, сразу поставил на кон два очень дорогих гляса, выигранных не так давно на празднике семьи Остин и снискал жгучую зависть и восхищение.

— Играем в короткую, поле три четверти, — объявил арбитр, выставляя руку для ставок.

— Ру, где разжился стеклом?

— Не ваше бедняцкое дело, играйте.

— Ну, это ненадолго.

Но Ру, как ни странно, снял кон вдвое больший, чем ставка, удалив из игры одного, совсем уж бедного на стекло, мальчика. Глядя на несчастное чумазое лицо, Марк хотел его подбодрить, но понятия не имел, какие слова положено в таких случаях говорить у игроков.

Ру играл профессионально. Было похоже, что визит к Остинам пошел ему на пользу. Проиграв три не слишком хороших гляса, Ру приобрел почти десяток идеальных цветных стеклышек, которыми не стыдно было блеснуть на игре. Еще двое пунцовых от злости игроков заняли свое место возле не играющего Марка.

— Жулишь, Ру!

— Иди, играй с котятами.

— Ставка по три. Поле полное. Играем длинно, — объявил арбитр. — Начинаю я.

— Отлично, меняем поле. Ру, тебе сегодня везет, сидишь напротив солнца.

Игра продолжалась недолго, пока в игру не вступили братья Пруст. Младший оказался плохим игроком, Льву везло больше, и он продержался целых двадцать минут, после чего распрощался со стеклянным капиталом семьи Пруст. Кисет Ру раздулся и почти не завязывался, он был вне себя от счастья и даже был не против проиграть пару стекляшек в знак благотворительности. Но все вышло несколько иначе. Младший приподнялся и дернул шнурок на шее Ру, так, что несколько глясов упали на землю.

— Не честно играешь, Милн!

— Честно, Пруст, отдай моё!

— Попроси.

По лицу Младшего расползлась неприятная улыбка. Игроки мгновенно оставили поле, а чумазый мальчик спрятался за Марка.

— Милн, скажи: «Марк – ездовой осел» и можешь убираться со своими стекляшками. Я тебе еще и сверху дам парочку.

За широкой спиной Младшего противно рассмеялся Лев.

— Ну же, Ру, давай!

Младший тряс его за шею и глясы рассыпались по земле. Марк только сейчас увидел, какой Ру маленький, тощий в большой коричневой рубашке не по размеру. В его глазах был невнятный испуг отчасти перед Младшим, а частично за честный выигрыш.

— Говори!

Ру пытался подняться на ноги, но не смог, Младший крепко держал его за шнурок на шее. Он умоляюще взглянул на Марка и сжал губы. Марк улыбнулся. Он поднял с земли из-под носа Младшего пару глясов и вручил их чумазому пареньку, тотчас просиявшему. Лев раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но почему-то передумал.

— Ну вот, я ездовой осел, — сказал Марк громко. — Теперь отпусти его.

— Нет, пусть сам скажет.

Ру замотал головой, но на глаза его навернулись слезы.

Марк снова поднял с земли несколько стекляшек и протянул их на тыльной стороне ладони.

— А может, сыграем, Младший? По-честному. Да не бойся, я плохо играю.

Младший встал и повернул к нему крупное лицо с вздернутой от злости верхней губой.

— Да пошел ты, Китс! – и ударил Марка по руке. Глясы сверкнули в воздухе, но Марку это и нужно было. Он, не жалея сил и шеи со всего размаху впился головой в рыхлый живот Младшего и дернув Ру за руку, увлек его за собой. Пробегая, он задел плечом Льва, и тот кубарем откатился к стене, от неожиданности пискнув. Младший осыпал ругательствами землю под своими ногами, но преследовать их не мог. Ру мгновенно припал к земле и собрал в горсть рассыпанные стеклышки.

Ру и Марк выбежали на дорогу, обогнув здание школы. Они бросились на юг, скрываясь за редкими деревьями, взбежали на высокий пригорок. Там за низким зданием поста они смогли отдышаться, держась за животы. Марк вдруг рассмеялся и похлопал Ру по спине.

— А ты молодец, Ру, бежал впереди меня.

— Я… я не… не сказал. М… Марк, — заикался Ру, тяжело дыша.

— Да не важно. Главное, что теперь нас ожидает игра в прятки лет пять, пока этот тугодум не подрастет.

— Ничего, я подожду, — улыбнулся Ру.

Они сели на пригорок. Отсюда было видно огромный пустырь, почти до самых южных гор и дымящие трубы мануфактур. Где-то там было и озеро, безжизненное, которое фабрики использовали для своих нужд. Там ткацкие мастерские, кузницы, плавильные цеха и прочие производства, заключенные в девять низеньких кирпичных коробочек, производили необходимые фермам одежду, металлические и глиняные вещи в обмен на продукты и чистую воду. До мануфактур было очень далеко, и их работа казалась бесшумной, а высокие трубы величественно тянулись в небо.

— Спасибо, — сказал Ру.

— Не за что, — ответил Марк.

Марк вдруг вспомнил о тетради и засмеялся:

— Серьезно, модель чего-то?!

— Ну, это предположение. Я заметил, что Грач чертит именно так, схематично, когда объясняет устройство любого механизма. Карты он, например, чертит куда аккуратнее. А значит это модель, возможно, механизма, но, скорее всего, чего-то из оптики. Видишь, эти колечки похожи на линзы.

— Да, очень похоже, — согласился Марк и вернул тетрадь.

— Марк! Мне нужно покопаться в бумагах Грача!

— Я не буду просить рыжую Лизу!

— Совести у тебя нет, Марк, — сказал Ру с печальной интонацией своей матери. — Я на пороге большого открытия!

— И ремня от мамы.

— Не могу с сами не согласиться, дорогой друг, — вздохнул Ру и улыбнулся.

Они долго сидели, глядя на дымящие трубы, затем Ру сказал:

— А знаешь, есть один секрет, но обещай, что никому не скажешь.

Марк выразительно посмотрел на Ру, как бы намекая, что тот все равно проболтается.

— Ладно, смотри! – Ру полез в карман. Марк готовился увидеть какой-нибудь новый, хорошо выточенный, гляс, а может и не один, но Ру достал нечто иное. Это был блестящий металлический предмет, плоский и круглый. На его полированной поверхности играло бликами солнце. Но больше всего поражала искусная резьба. Марк сразу понял, что это бронза. На желтоватой поверхности явно выделялся рисунок – островок в середине реки и восходящее солнце, две птицы в чистом небе и буквы «Е» и «М».

Ру, словно показывая фокус, нажал где-то на торце круга, и верхняя крышка открылась, представив взгляду потрясающую картину.

Это были часы, но часы очень маленькие и выполненные настолько искусно, что ими можно было любоваться сколько угодно долго. По бирюзовому циферблату ползли две маленькие стрелки, а вверху маленький бронзовый кружок, означающий солнце, медленно двигался от цифры 9 к цифре 3. Сами цифры были искусно вырезаны, а верхняя была заменена на маленькое цветное стеклышко и означала полдень.

У Марка перехватило дыхание, и он аккуратно взял игрушку из пальцев Ру. Механизм тихо стучал в его руках, словно был живой.

— Что это? – спросил он, не сводя глаз с миниатюрного циферблата.

— Часы, — гордо сказал Ру.

Представления о часах у Марка были несколько иные. Часы – это нечто тяжелое и дорогое, стоящее на полу в гостиной в каждом доме, за исключением поместья Остинов, где часов трое. Часы привозили с мануфактур на повозке, грузчики устанавливали их в доме по просьбе хозяина и капризам хозяйки, а инженер отлаживал их ход и устанавливал время. Никто не носил часы с собой.

Марк не мог выпустить маленький механизм из рук, разглядывая его безупречное исполнение. Ру протянул руку, и Марк нехотя вернул их.

— А буквы…

— Эрих Милн. Это штучка брата. Я стянул на время, пока он не видел. Потрясающе, правда?

— Да, — согласился Марк. — Но где он их взял?

Ру подсел ближе и заговорщически зашептал, предварительно осмотревшись по сторонам.

— Ты помнишь Джерома Верна?

Марк помнил. Джером был старшим сыном семьи Верн и учился в старшем классе, готовясь в следующем году пойти на Мануфактуры. Его сестре Джен когда-то очень нравился Ру, но Марк решил этого не упоминать.

— Прошлогодний чемпион по стриту, — сказал Марк.

— Честный чемпион, заметь. Ну в общем… Это он их делает?

— То есть как?

Кроме везения в игре и средних оценок по учебе, Джером не выделялся никакими особыми талантами. И уж совершенно невозможно было представить, что он был способен сотворить такую красоту.

— Собирает в подвале. Говорит всем, что готовится к экзамену на мастера мануфактурщика второго разряда, а сам собирает часы. Ну и продает, конечно. Ему самому-то столько не нужно.

— Продает? В самом деле? И сколько же…

— Много, — с грустью в голосе сказал Ру.

Они обсудили еще недавние события, поход Марка в восточный лес, ночные нападения на скот и на людей, но до конца дня Марка не отпускала мысль о часах. Когда они встретились на следующее утро в школе, Марк категорично заявил:

— Я хочу часы!

— С ума сошел?! – зашикал Ру. — Мы же договорились – я тебе ничего не говорил и не показывал.

— Притворимся, что я сам их увидел! – Марк посмотрел в недоверчивое лицо Ру и добавил. — И можем устроить показ моего ожога сегодня после уроков.

Ру просиял.

— В три ровно! – крикнул он, убегая разносить новость. — Показ. А потом к Вернам.

***

Долговязый Джером Верн встретил их неприветливо.

— Что надо? – буркнул он, просунув голову в приоткрытую дверь.

— Дже, покажи ему, — сказал Ру, не забывая оглядываться по сторонам, — Марк в курсе.

— Я тебе голову отверну, малявка! – сказал Джером, но впустил их в подвал. В конце лестницы он остановил их жестом.

— Все, дальше нельзя. Мои владения. Ждите здесь.

Подвал был донельзя захламлен. В два грязных окна сочился свет, попадая на деревянный верстак, заваленный инструментами и обрезками металла. На полках были расставлены ящички с гвоздями и прочей мелочью. Второй стол в углу закрывал большой лоскут мешковины.

Джером вернулся с продолговатой деревянной коробочкой. Он сунул ее под нос Марка и аккуратно приоткрыл.

Марк смотрел, не веря глазам. Там лежали часы, но не те, что принадлежали Эриху Милну, а гораздо лучше. Их было двое. Почти одинакового размера, на подложке из цветной ткани. Одни были выполнены из серебристого металла с красивой гравировкой, в центре оставалось место для инициалов владельца. На циферблате совсем не было цифр, их заменяли маленькие значки в виде пляшущих змеек. Марк знал, что это странные цифры мануфактурщиков, которые никогда не применяются на фермах. Они были похожи скорее на буквы «V» и «I», и еще непонятный символ «Х».

Вторые часы блестели бронзой, но самый центр их крышки был украшен кружком полированного дерева. На дереве была аккуратно и красиво вырезана карта Конфедерации. А под крышкой (Марк понял, что надолго затаил дыхание и шумно набрал воздух в легкие) был виден механизм, мерно тикающий тонкими шестеренками. Он был спрятан под стекло, на которое вместо цифр были наклеены тонкие бронзовые черточки.

— Это «Утренний холод», — гордо сказал Джером, — моя лучшая работа. Почти два месяца. Я себе сделал почти такие же, — он похлопал себя по карману, но не показал.

— Сколько ты хочешь за них? – услышал Марк собственный голос.

Джером нахмурился и захлопнул коробку.

— Не продаю. Кстати, твои деревянные «Счастливый гляс» почти готовы, Ру.

Ру просиял и помрачнел одновременно. Было заметно, что расплатиться ему пока еще нечем.

— Сколько за «Утренний холод»? — повторил Марк, но Джером указал на дверь.

— Много, — отмахнулся он. Триста марок, и они твои! Нету? Тогда выметайтесь отсюда. Расскажите кому-нибудь – сверну шею, обоим.

***

Триста марок! Валюта мануфактурщиков почти не использовалась здесь на фермах, где господствовал натуральный и, иногда, не совсем честный обмен. Правда марок десять-двадцать хранилось в любом доме на случай приезда свободных торговцев с Мануфактур, которые помимо меда, вина и лука (самых востребованных товаров), просили иногда еще и монету.

Триста марок! Монеты мануфактурщики печатали сами из бронзы. Это были не красивые, хоть и ровные, кружки с цифрой, выбитым клеймом Мануфактур и каким-нибудь невзрачным рисунком. Марк видел несколько таких монет у отца и даже одну старого образца из чистой меди, позеленевшую от сырости и времени. Монеты были очень дороги. Зарплата хорошего мастера, по рассказам отца и брата Ру, не превышала и половины этой суммы. Но Марк помнил крутящиеся шестеренки под тонким стеклом, гравюру на деревянной крышке и понимал, что «Утренний холод» стоит своих денег.

— Мне нужны деньги, Ру, — сказал он вслух.

— Мне тоже, — печально отозвался Ру. — Меньше, чем тебе, но и сто марок на дороге не найдешь.

— Значит нужно заработать! Ну, или подумать, где достать.

Они сели на самом солнцепеке на пригорке возле дома Вернов и принялись думать. Но все мысли неизменно возвращались к крутящемуся механизму и бронзовому блеску корпуса.

— Можно попросить у родителей, — предложил Марк.

Ру невесело усмехнулся.

— Да. Особенно у моей мамы. Она мне за одну идею оба уха открутит.

— А что, если пойти работать?

— Я и так как лошак на хозяйстве, — соврал Ру. — Да и кому мы нужны – горе-работники? Тут таких с десяток наберется желающих поработать.

— Послушай, а твой брат Эрих может сделать такие же? Он же вроде бы неплохой мастер и давно работает на мануфактурах.

Ру отрицательно покачал головой.

— Нет, он гончар. Да и потом, это вроде бы запрещено. Рик рассказывал, что у них на Мануфактурах правила такие, что наши законы – это детские сказки в сравнении с ними. А если Эрих узнает, что я брал его часы без спроса…, — Ру вздрогнул и замолчал.

— Узнать бы, как он их делает. Может и не делает вовсе, берет в мастерских готовые.

— Нет. Я уже был в его мастерской и все видел, даже заготовку под мои «Счастливый гляс». Конечно, некоторые детали таскает из мастерских – шестеренки и пружинки, например. Тут таких не сделать. Но все остальное вытачивает и мастерит сам. Даже рисунок. Он хороший мастер, Марк. Его часы стоят тех денег, что он просит.

Марк невесело согласился.

Придя домой, он первым делом пересчитал свои сбережения. В копилке, сделанной из старой стеклянной банки, лежало три марки: одна новенькая и две немного потертые. Марк с жалостью вспомнил, как одолжил одну марку отцу чуть больше года назад и, конечно, безвозвратно. Зато ему в голову пришла отличная идея. Он разобрал старый хлам в ящике отцовского стола и обнаружил зеленую монету в две марки. Не смотря на свой почтенный возраст, она все еще была в ходу. Итого – пять марок, капитал последних трех лет его жизни. На эти деньги можно было купить новые рыболовные снасти дяде Виктору, мяса и хлеба на всю семью на три дня и даже новую, хоть и не дорогую и не очень качественную куртку. Марк зажал монеты в руке. Целых пять марок! Но ничтожно мало по сравнению с той суммой, которая требовалась для обладания «Утренним холодом». Конечно, можно попросить у отца вернуть долг, но это было бы совсем некрасиво.

Марк прилег на кровать и размечтался о том, как хмурый Джером передает ему заветную коробочку, может быть даже завернутую в кусочек мешковины и перетянутую веревочкой. Думал о том, как пойдет на рынок выбирать себе цепочку для часов, самую дорогую и красивую, конечно, и все с завистью будут смотреть, как он примеряет ее к бронзовому корпусу. А потом представил себя взрослым, в сером костюме, таком же, как у отца, он вынимает из кармана часы, которые все так же верой и правдой служат ему, хоть и немного пообтерлись по краям.

От последней мысли Марк вскочил и прошелся пару раз по комнате, затем спустился вниз. Отец сидел за столом и ел бутерброды с мясом, рядом лежала маска от пчел и пропахшая дымом куртка.

— Пап, а с какого возраста я могу начать работать?

— Можешь прямо сейчас начать, — сказал отец с набитым ртом. — Возьми бак в подвале и помоги дяде Виктору откачать мед.

— Угу, — без энтузиазма произнес Марк и пошел в подвал.

— Марк! – окликнул отец. — Тебе что, деньги нужны?

— Да нет, зачем мне, — соврал Марк.

Домой он вернулся, когда солнце уже почти село, с тремя укусами и медом на волосах. Помывшись в нагретом мамой тазу воды, Марк завернулся в полотенце и отправился вновь пересчитывать свой капитал и мечтать.

***

— Значит так, я даю вам список трав и их рисунки, а вы отправляетесь в поле и ищите их строго по списку. Каждый сорт в отдельный мешок. И не надо набивать сорняками, я внимательно проверю!

Мануфактурщик из наемной охраны раздал им мешки и пачки потрепанных листков. На его рукаве красовался красный трилистник – символ врачевания.

— Платить буду за каждый набитый мешок по весу и без обмана. Марка за каждые четыреста граммов, плюс марка в неделю за работу. И помните! Корни и стебли мне не нужны, срезаете только то, что указано на рисунке.

Марк и Ру согласно кивнули.

Спрятав в карманы по бутерброду и фляге с водой, они устремились в еще не кошеное поле за фермой Бронте. Работа оказалась не такой простой и прибыльной, как казалось на первый взгляд и как обещал Ру. Необходимые доктору травы не росли целыми снопами, как им представлялось – тут и там встречалось по одному цветку, а иногда и просто похожий на полезное растение сорняк. Уже через полчаса они взмокли под полуденным солнцем и ободрали колени, ползая и выискивая знакомые соцветия.

— Знаешь, — сказал Ру, поднимаясь, — это немного не то, что я ожидал.

Его колени и рукава покрывал приличный слой пыли.

— Это работа, Ру. Настоящая, — возразил Марк. — То, что нам и нужно было.

— Нам нужны деньги, а не стертые колени. В этом поле ничего нет. Все что было – давно выбрали и продали.

Марк посмотрел на дно своего мешка, где лежало несколько травинок и подозрительный стебель без цветков.

— Нам нужно за границу ферм! – сказал Ру.

— Спятил?!

— «Утренний холод», Марк, ну и «Счастливый гляс» конечно.

Ру нельзя было отказать в умении выходить победителем из любого спора. Его аргументы были железны.

Не было и речи о том, чтобы идти на дикие земли к северу от фермы Китс. Помимо незримой опасности последних дней, о которой так много говорили старшие, там еще водились змеи. И дикие собаки. Относительно безопасным было поле к юго-востоку от ферм, через которое пролегала дорога на юг к дымящим трубам, взбираясь на холмы и спускаясь в выкошенные низины. Поле на юго-западе граничило с лесом, и туда никто не ходил, кроме охотников за древесиной. Трава поднималась почти до пояса и пестрела невероятным разнообразием растений. Они молча кинули сумки на землю и полезли в траву. Долгое время они радостно выкрикивали названия и поднимали срезанные цветки над головой, хвастая друг другу. Сумка наполнялась, но не так скоро, как Марку хотелось бы. За все время, проведенное в поле, он так и не придумал оправдание за отсутствие дома почти в течение всего дня и пропущенный последний урок, не такой уж, кстати, интересный.

Они медленно продвигались к лесу, захваченные азартом поиска лечебных растений. Шаг за шагом. Деревянный забор Бронте уже скрылся из виду, а впереди рос лес. Огромные сосны шевелили ветвями под слабым ветром, от их тени тянуло прохладой и свежестью.

— Марк, я за тебя работать буду? Чего встал, пошли дальше!

Марк поднялся с колен, но не увидел Ру, хотя его голос был слышен совсем близко.

— Ру! – осторожно позвал он.

Трава шевелилась, но нигде не было видно лохматой головы.

— Эй, Ру!

Вокруг была тишина. Марк стоял один в поле некошеной травы, утонув в ней по пояс. В его пальцах шуршал только что срезанный цветок. Зеленое безмолвное поле расстилалось выгнутой чашей перед ним и нигде ни следа Ру. Марк побежал было в сторону близких Ферм, но остановился на границе, обернулся. Ветер шуршал травой.

— Ру!

Он побрел обратно, озираясь по сторонам. Ему стало страшно. Залитое солнцем поле казалось чужим и опасным, как в том сне, где он остался один во всем мире и бродил среди пустошей, слыша только собственные шаги.

Марк побежал на то место, где они рвали траву. Почти пустой мешок лежал муравейнике. Ни вытоптанной травы, ни следов вокруг.

— Ру!!

— Чего тебе? Что орешь?

Голова Ру вынырнула почти у самой опушки леса.

— Как ты туда забрался?

Марк не понимающе покачал головой.

— То он в лесу стоит без сумки, глазеет на меня, как будто первый раз увидел, то уже в траве копается.

— Кто? – не понял Марк.

— Да ты! Ты только что стоял там и смотрел на меня, а теперь вот тут…, — Ру снова взглянул на опушку леса. — Прямо там же стоял.

Поднялся сильный ветер. Марка мгновенно пронзил холод и страх.

— Ру, идем отсюда!

— Идем-идем, мне тоже домой пора.

Ру тащил пустую сумку, Марк шел следом, изредка оглядываясь назад. Позади молчаливо качался лес.

***

— Белые, белые, а не розовые! – мануфактурщик выкинул еще один стебель в ворох таких же. — Эти совершенно бесполезны. Остальные беру.

Он расстегнул кожаный кошелек и достал четыре монеты.

— Завтра не приходите. Приеду через неделю!

Топот копыт нарушил вечернюю тишину, конь скрылся на южной дороге.

Полчаса спустя Марк стоял в коридоре, глядя на уже одетого отца, с походным масляным фонарем и заплаканную маму.

— Ужинай и иди спать! – коротко сказал отец.

Но спать не хотелось, хотя ныло и болело все тело, особенно содранные коленки. Марк осмотрел царапины и ссадины, одна из них под большим пальцем ему совсем не понравилась. «Долго болеть будет», — заключил он.

Две монеты со звоном упали в банку, сверкнув блестящей поверхностью. Они лежали прямо поверх зеленой марки и вместе с ней были каплей в озере, в сравнении с той суммой, которую предстояло раздобыть.

На душе было неспокойно. Марк оделся и спустился вниз, откуда доносился шорох. Он надеялся обнаружить там отца, но за столом сидел дядя Виктор над остатками ужина. Это было странно, обычно дядя Виктор редко покидал свой уютный сарайчик.

— Академик! Не спится?

— Угу, — сказал Марк, взял кружку и отправился к насосу.

— Слышал, ты у мануфактурщиков подрабатываешь.

Марк вздрогнул. Разговаривать об этом совсем не хотелось, тем более с дядей Виктором.

Дядя смотрел перед собой, медленно жуя холодное, плохо прожаренное мясо. Было видно, что он недоволен.

— Подойди!

Марк подошел к столу, крепко сжав за спиной взмокшие ладони и пальцы в кулаки.

— Я бы и слова не сказал тебе, — сказал дядя, утирая подбородок кухонной тряпкой, — если бы ты подрабатывал у Сартров или Остин, и даже у Пруст, но не у этих сволочей с Мануфактур! Неужели тебе так срочно понадобились деньги?

Марк молчал.

— Ну, вот что, Марк, академик! – дядя Виктор порылся в карманах и достал несколько монет. Увидев замешательство Марка, он взял его руку и вложил монеты в ладонь. — Держи, отдашь, как заработаешь. Только не у мануфактурщиков.

— Спасибо! – тихо сказал Марк и посмотрел на ладонь. Не меньше пяти марок! – Я могу сказать, что я хочу купить?

Дядя Виктор покачал головой.

— Мне это не интересно. Надеюсь только, что достойную вещь, — он улыбнулся уголком рта, обнажив золотой зуб. — Покажешь, как купишь.

Марк сидел на краю крыши и любовался небом. Он представлял себе часы с рисунком облаков на крышке и звездой над близким горизонтом. Дядя Виктор молча любовался звездой, мерцающей прямо над ним и льющей свет на пену клубящегося над землей тумана. Звезда была очень далекой, далекой и недоступной, как «Утренний холод».

***

— Продать?! Да что мы можем продать, Ру? У нас и нет ничего. Своего, по крайней мере.

Ру пожал плечами.

— У тебя есть коллекция речных камней.

У Марка неприятно защемило внутри. Расставаться с полусотней цветных камушков, среди которых был даже один зеленоватый полугляс, очень не хотелось.

— Кому?

— Сартр младший даст за них марку. Может даже две.

На две марки ближе к заветной цели. Марк задумался. Он продолжал думать, когда зашел учитель Гримм.

— Тихо, Грач, — шепотом пронеслось по классу, и все расселись по местам.

Учитель Гримм выглядел более усталым, чем обычно.

— Сегодня отпущу вас пораньше, — объявил он. — У старшего класса распределение и я должен быть там.

На Марка словно вылили бочку холодной воды.

— Как! Сегодня?

— Да, господин Китс. Не понимаю, почему вас так это удивляет. Ученики специальности «Мануфактурное дело» закончили обучение и отправляются на двухгодичную практику в цеха. Я не в восторге с того, что трое наших молодых ребят покидают Фермы и свои семьи и, вероятно, уже не вернутся, но мы не должны забывать о той пользе, которую нам приносят двести семьдесят мужчин и женщин Мануфактурной автономии. А о какой пользе я говорю? Госпожа Остин?

— Предметы первой необходимости, одежда, посуда…

— Хорошо.

— …механизмы, украшения, инвентарь…

— Отлично!

— …медицина, химикаты и охрана.

— И охрана.

После урока Марк не находил себе места. Ру кусал ноготь на пальце и усиленно думал. Нечего было даже пытаться раздобыть триста марок за половину дня.

— Сартр и правда даст две марки за мои камни?

— Возможно, — Ру смотрел сквозь него. — Знаешь, я сейчас отбегу кое-куда, ненадолго. Встретимся здесь после уроков.

Уроки были интересными. Господин Гримм рассказывал про строительство дороги на юг и как однажды на опушке леса нашли мертвого медведя, чей скелет украшает сейчас соседний класс. Но Марк слушал вполуха.

Скоро пришел Ру. Он выглядел странно, еще более странно, чем перед уходом. Некоторое время он беседовал в углу с Львом Прустом, что уже было необычно. Никто в здравом уме не будет общаться с братьями Пруст, разве что отвесить грубую шутку в адрес Льва, пока Младшего нет рядом. Марк понадеялся, что Ру именно так и делает. Потом Ру вернулся.

— Пошли, — сказал он

— Куда, Ру?

— К дому Вернов.

Джером Верн впустил их, не сказав ни слова. Он выглядел встревоженным и все время выглядывал в окно. На полу стояла сумка, наполовину заполненная его вещами. Верстак опустел, кое-что с полок тоже исчезло.

— Ты не идешь на выпускной? – удивился Марк.

Джером Верн посмотрел на него, словно первый раз увидел и спросил:

— Чего тебе?

— Дже, ты уезжаешь. Почти на два года, а может и больше.

— Ну и? – он завязал сумку и схватил куртку с верстака.

— Часы, Джером?

— Что?

— Часы.

— Часы!

Джером метнулся к полкам. Заветная коробочка оказалась в его руках. Он снова выглянул в окно и размотал мешковину.

— Вот они.

— У меня нет трехсот марок, Дже. Я не успел…

— Сколько есть, только быстро!

Марк протянул бронзовые монетки и Джером не считая сунул их в карман. Ру протянул целую горсть. Там было не меньше двадцати марок! Нед торопливо спрятал их, и, сунув в руки Марку коробку, приоткрыл входную дверь.

— Мне пора идти!

— А «Счастливый гляс»?

— Внутри. Выметайтесь!

Марк развернулся к двери, сжимая в руках, обжигающую пальцы коробочку. Волна счастья каталась где-то между желудком и горлом, и абсолютно не слушались ноги. Он замер, схватившись за перила. В дверях стоял Пруст. Нет не Лев, и даже не Младший, а старший Пруст. Лев тоже был тут, прятался за спиной со зловещей, но противной улыбкой. И господин Остин. И отец. И старший Верн в толстой куртке. И незнакомый человек в коричневой одежде и плаще с коротко подстриженной бородой и маленьким кожаным портфелем.

— Так-так, — растягивая слова, произнес Пруст и прошел в центр подвала. — Что это тут у нас, не иначе как еще одна столовая, или конюшня. Что это? Отвечайте, господин Верн!!!

Джером стоял, опустив глаза. Это руки безвольно повисли вдоль тела, одна все время вздрагивала.

— Мастерская, господин Пруст.

— Громче, я не слышу! – крикнул Пруст, прислонив к уху ладонь. — Или у нас у всех со слухом плоховато? Что тут такое?

— Мастерская.

Гневный ропот возможен даже в маленькой толпе. Марк вжался в стену, но видел, что отец смотрит не на Джерома, а на него. Господин Остин возмущенно икал, пока Пруст сбрасывал с верстаков и полок инструменты. Маленькие шестеренки и кусочки стекла посыпались по грязному полу. Под его сапогами хрустнула миниатюрная деревянная крышка еще не собранных часов.

— Мастерская! Вы слышали, господа?!!

Отец Джерома стоял у стены, но смотрел в поле. Человек с бородой что-то грозно говорил ему тяжелым хриплым голосом, но он не слушал.

— Давайте уведем детей, — предложил отец Марка. И их живо выставили вон.

— Столько времени мы честно соблюдали условия договора, поставляли товары в обмен на еду, торговали по минимальной цене, предоставили вам охрану, как только вы попросили. Потеряли своего человека! – басил незнакомец с бородой. — И что взамен? Вы открыли мастерские у себя, наплевали на договор! Ну, уж нет, господин Остин, больше никаких уступок и компромиссов! Торговля будет идти по старым соглашениям, раз в месяц по предварительному заказу товаров, а охрану мы снимаем прямо сегодня! Сейчас!

Марк облокотился на чужую ограду. Ру стоял рядом, грызя многострадальный ноготь.

— Скажи мне, что это не ты, Ру! Не ты, сдал Джерома Верна Прустам?

Ру внимательно посмотрел на него, в его голосе слышалась обида:

— Я всего лишь продал все свои глясы Льву, Марк. Все свои глясы!

Марк вздохнул, и деревянная коробочка больно уперлась ему под ребра.

***

Утро уже давно сменил полдень, но холод остался. Марк и Ру в теплых куртках стояли в поле, опираясь на низкий забор Вернов. Марк грыз яблоко, а Ру пытался вырезать на опоре тупым ножиком какое-нибудь слово.

— Эй, Дже, хочешь яблоко?

— Оставь его, грустный он сегодня какой-то.

На травинках таяла изморозь. Джером улыбнулся им и помахал рукой. Его тонкие пальцы взялись за рукоять плуга, он стегнул легким прутком, и рабочий мул послушно потащил плуг по холодной непаханой земле перед хозяином; по пустому полю, огромному, как целая жизнь.