Гёрлхуд

9. Танец

Я прикрывала лоб рукой, листая ленту квадратных фотографий, но все шли по коридору мимо – торопились переодеться и вернуться на праздник уже другими, по-человечески красивыми ужасами. На встречу к Кошмару выходить ряженными – обязаловка, которую мода трансформировала в бликующие наряды для танцев. Маски, персоналии и чужие души мы на лица уже не натягивали, потому что пугали сами по себе, но приукрашать свою странность и выкручивать её на максимум позволяли всякие штучки вроде могильных парфюмов и неоновых красок.

Теперь казалось, что весь предыдущий год я ходила в костюме. Неестественно прилаженные гладкие волосы, созданные чтобы цеплять мушек для пропитания, прикрытые глаза, позволявшие другим моим родственникам знать и не упускать невидимое, и прижатая к талии пара рук, нужная мне для хвата, но спрятанная ото всех. Я вроде всегда была кошмаром – раньше этим гордилась, и выпячивала, подчёркивала, старалась заслужить; но наконец я стала им по-настоящему – взъерошенная, дёрганная и одинокая, призванная только на одну праздничную ночь в году.

Набравшись сил, я поднялась на ноги и пошла в общежитие за своим платьем, пайетками, блёстками и заколками-паучками. Переодевалась я на автомате, вслушиваясь в копания Рябы, которая уже третий раз меняла цвет и тему своего наряда, то одну ткань прикладывая к себе, то другую. Она спрашивала совет, но я, как заткнутая ватой, не могла ни взглянуть здраво, ни посоветовать. Ряба меня жалела и не допрашивала, почему я хмурая и молчаливая, и почему так терпеливо натягиваю колготы в сетку, хотя обычно матерю всё кругом – и ногти, и ноги, и нити.

– Кошмар грядёт, – вдруг прошептала я, а потом вздрогнула, будто сказала это без ведома себя самой. Подняв голову, я наткнулась на глаза-камешки Рябы. Они не всегда сияли так, как сейчас – только иногда, если она была очень обеспокоена.

Она наклонилась надо мной и кулон-локет на её шее с тайником внутри покачнулся сам собой как маятник. Я последила за его покачиванием пару раз из стороны в сторону, пока Ряба не спросила вкрадчиво:

– Плохой по-человечески или для нас?

– Для нас, – послушно ответила я, опять не по своей воле открывая рот.

– Кто плохой? – строго спросила она.

– Аида. И я. И ты. И ещё...

– Почему? – перебила Ряба снова.

– Это наш последний год.

– Потому что выпускной?

– Нет.

Ряба щёлкнула пальцами и марево расползлось сизым дымом по углам, который втянулся в плинтуса и исчез, будто его и не было. В комнате стало морозно, словно вода в батареях заледенела и прекратила течение. В окна бился ветер; повечерело так быстро, что заболели глаза. Я пыталась сморгнуть, привыкнуть к полумраку, но он не давался и кололся песком под веками.

Ряба мягко потрясла меня за плечи, и я будто выпала из транса – ух! и каменные ноги почувствовали под собой пол.

– Пришлось тебя загипнотизировать, прости... – поспешно объяснилась Ряба и её обычно высокий птичий голосок погрубел и притих. – Я не могла уже больше смотреть на твои мучения.

Я потеряла щеки, содрав прыщики ногтями.

– Не знала, что ты так умеешь... – и выдохнула из последних сил.

– Ты не то, чтобы интересовалась, – услышала я от Рябы вроде неприятное, но совсем без обид сказанное. – Но да, это особый дар среди Птицевых. Я своим предпочитаю не пользоваться, потому что многие путают манипуляции и доброту.

– А сейчас была доброта?

– И манипуляция. Поровну, – она достала позолоченное колье с сияющими стекляшками, купленное за бесценок на китайских маркетплейсах, прицепила его на шею и откинула рябые светлые кудри за плечи. – Ты себя мучила, а предчувствие трактовать не смогла, потому что сама с собой не дружишь. Вот ты кто такая?

– Плетёна, – растерянно ответила я.

– И?

– И Арахнова.

– Вот тут-то и затык! Быть тобой – значит быть паучихой. – Ряба наклонилась к зеркалу и обильно размазала крупный пластиковый глиттер в геле по щекам. – Но не мне тебя этому учить.

– Ты сама не смирилась с тем, что в семье волшебных птиц родилась курицей...

Ряба не отреагировала на укол и махнула рукой в мою сторону, как будто отмахнулась нелетающим крылышком.

– Пройдёт пару недель, тогда твоё паучье предчувствие сбудется, и ты подумаешь – (она неумело спародировала мой голос) – о, была ли права глупышка Курочкина, которая просто пыталась не дать мне заковырять себя накануне любимого праздника?

Я хотела бы что-то сказать, но она наставила на меня затупленный ноготь. Все носили длинный акрил или «гробики», но только она спиливала форму до овала.

– И ты поймёшь, что я была рядом и была права, и наверняка ты придёшь именно ко мне, когда перед выпускным понадобится совет по наряду. Ты организовала отличный день Кошмара и должна сиять на его встрече. Всё, одевайся!

Ещё недавно меня тоже больше прочего волновало, одинаковыми ли получились мои стрелки. Хотя нет, это волновало столько же сильно, ведь только исключительно яркий макияж помогал мне ощущать себя лучше. Оставалось лишь сберечь то, что во мне сохранилось в форме чувств до этих самых пор.

Я печально взглянула на платье, которое лежало и ждало своего времени с конца лета. Легко вспомнилось, как рьяно мы обивали все онлайн-магазины, которые только доставляли в относительно захолустный район Страха-на-Дону. До училища, в которое не пускали и из которого не выпускали, доезжал не каждый курьер – кого-то вместе с платьем съедали ещё на подъезде. Но из того, что нам удалось заполучить, мы смогли перекроить и перешить в наряды мечты. И вот я отказывалась от этих многомесячных стараний, но ради чего? Чтобы избежать то, чего нельзя увидеть или ощутить?

Рано или поздно кокон ткани обвил меня, образ от пробора до пят нарисовался и для стойкости припудрился.

– Может хоть посмотришь в зеркало? – уточнила Ряба, поправив на мне лямку видневшегося бюстгалтера. Задумка в целом сильно отличалась от результата – например, я всё же надела на вторую пару рук кружевные перчатки, а не спрятала их.

– Зачем? – Я мотнула головой. – Чтобы узнать, что на мне одето и как это сидит? Я же кожей чувствую, что одежда есть.

– А как же описать себе сама в голове каждую деталь платьишка? – Ряба похихикала и вышла из комнаты первая. – Ладно, как хочешь, ещё фотографии насмотримся!

Ряба не давала места и пространства на грусть, я бодро шла вслед за ней и попадала в следы от её каблуков шаг за шагом. Меня вели словно на поводке, периодически подтягивая. Я пропускала каждый порыв южного ветра насквозь, и будто что-то отталкивало меня от входа в училище. Но на сей раз и пропуск, и студенческий, и фальш-билетик на память были при мне – заботливо вложены стопкой в карман куртки.

Все поздравляли друг друга, потому что утренняя суета перетекла в вечерний праздник. Выходные от учёбы натянули всем на лица улыбки – поэтому каждый торопился встретить Кошмар. А после его прихода наступят единственные в году семейные каникулы, на которые вся нечисть сможет уехать к родным, повидаться с миром, напугать кого-нибудь вне общежитий. Осталось совсем немного, нужно лишь до этого дотянуть.

Я быстро потеряла Рябу, когда мы приблизились к порогу спортивного зала в который раз за эти дни. Подруга быстро переключилась в режим созидательницы и впустила праздник в себя – начала пританцовывать и подпевать. Зал, превращённый в площадку для концерта, веселья и танцев, пока что выглядел глуповато с частично включённым освещением. Преподаватели уже держали глинтвейн с добавками для взрослых, хотя и мы детьми больше не являлись. Мне, будучи двадцатилетней, тяжеловато было продолжать играть во взрослеющего подростка, но как жилось почти вечным Мертваго, у которых детство заканчивалось около сотни лет от роду? И всё же мы наивничали, дули щёки и представляли, что вот-вот жизнь станет нашей, по-настоящему взрослой, а пока нужно было терпеливо хлебать вишнёвый сок с пряным ароматом и танцевать, не прижимаясь друг ко другу слишком плотно.

Ряба запищала, увидев пернатых сестёр, подружек и Мору, всего одно движение пышной юбки – и я потеряла её.

– Увидимся! – Крикнула она мне напоследок, и я кивнула, натянуто улыбнувшись. Мысленно всех пересчитала в последний раз – вот Ужа раздаёт всем сетки-браслетики, вот Ряба красуется в лучах тестируемой светомузыки, вот Мора держит её сумочку, вот я – мнусь у входа, но, в отличие от многих других, отражаюсь в дальнем бальном зеркале.

Только вот Аиды нигде нет.

Наверное, я прогнала её – и теперь она лежит где-то и плачет, не в силах подняться и влезть в свои дорогущие туфли с красной подошвой. Совесть прикусила меня, но не впрыснула яд, и потому я устояла без чувства вины. Враждовать с собственными идолами, похоже, я умела лучше всего.

С каждым треком музыка становилась всё громче, а толпа – плотнее. Сначала танцевала лишь парочка мелких новичков, затем подтянулись почти все переломы. Танцпол расцветал в пёстрых нарядах, расширялся и сужался прямо под бит. Ноги пока били в пол несильно, но ещё пара хитов и заиграют знаменитые пацанские белорусские ужасы – и тогда в толкучку присоединятся к танцам и парни. Тогда задрожит и всё училище до свай в недрах кошмарной земли.

Мора вышла из тени прямо за моим правым плечом, и узнала я её только по землистому запаху, который сложно было перепутать с другим. Она вынуждала морозец охватывать кожу, и от её присутствия дыбились волосы – Мертваго как она есть.

– Чего не танцуешь? – я из вежливости улыбнулась.

– Не умею. А ты?

Я огляделась и заметила, что многие катастрофы не танцевали – Метель, например, на спор забрасывал тыквенные семечки в пасть Пожару, где они тут же сгорали.

– Пока не хочется, – вздохнула, потому что знала, что однажды станцевать всё-таки придётся, ибо таков ритуал призыва. – Не видела директрису, кстати?

Отсутствие Времлады Хронотоповны ощущалось в воздухе. Казалось, что, если не она – никто из учителей не сможет призвать нас к порядку, в случае чего.

– Думала, что ты с ней виделась. – Мора спохватилась, хотя до этого её голос всегда выражал нейтральное спокойствие. Но волнение в ней как накатило, так и спало. – Ты же организовывала тут всё?

Я замялась. Так долго ждала этот день, так сильно всем о нём хвалилась, что растеряла весь запал и засмущалась собственных ног. Я уже не имела права танцевать здесь.

– Мора, нам не обязательно дружить ради Рябы.

– Я здесь не для этого. – Мора покачала головой, но я увидела её реакцию лишь мельком. – Присматриваю за тобой по её просьбе.

Найдя в толпе парящую Рябу, хлопающую в ладоши под музыку, которую наверняка сама и включила в плейлист, присмотрелась к ней – неужели я так плоха, что ей нужно меня контролировать? Но прежде, чем я поддалась бы отрицаю и обиде, Мора уточнила:

– Не её. А её. – Мора повторила опять, попыталась сделать акцент, но бесцветный голос не выдал никакого особого смысла.

– Слушай, – я повернулась к Море, отобрала сумочку Рябы, как бы перенимая должность главной подружки на время вечеринки (назло). – Ты вся такая загадочная, чёрно-белая и всё такое...

– Это неполиткорректно, – отметила она, наверняка возмутилась, но через музыку всё равно не слышно эмоций.

– И ещё ты выходишь из тени, а ещё живёшь в этом здании целую вечность...

– Почти восемь лет, как и ты. – Кажется, она во всём ценила точность и правильность. – Первый курс, второй и вот уже пятый раз – третий.

– Пшик для такой вечной нечисти, как ты!

Мора кивнула, но идеально прямые чёрные волосы почти не шевельнулись.

– Тогда не перебивай! – Я тряхнула сумкой и внутри что-то загрохотало, как кости в коробочке. – Я всё понимаю. Но зачем ты пыталась припугнуть меня в коридоре перед директрисой?

Пацанская песня загремела на весь периметр зала и десятки ранее не танцевавших сорвались со своих мест. Мора могла бы наклониться ближе или начать говорить громче – но она продолжила в привычном своём тоне, а я лишь угадывала по губам то, что слышала или хотела услышать.

– Потому что от тебя на километры пасло добротой, – произнесла она. – Потому что ты слаба, и потому что я хотела тебя встряхнуть.

Всё, что складывалось в моей голове, не звучало как то, что в самом деле сказала бы Мора. Она продолжала свой рассказ, но я заморгала, чтобы увидеть правду чётче. И когда открыла глаза, то распознала уже отчётливое в перерыве между куплетом и припевом:

– Ты думаешь, что пугаешь, но даже не помнишь, что есть страх.

Ряба прервала наш разговор и накинулась на плечо каждой цепкими руками. Она вынудила нас выйти на танцпол.

– Девочки! Нельзя грустить! – Закричала она и засмеялась, замелькав ярко-розовыми блестящими губами. – Скоро настанет Кошмар!

Я раскачивалась из стороны в сторону, имитируя танец, и наступая на левую ногу – думала о тайной комнате директрисы, на правую – о голоде Аиды; словно других проблем попросту не существовало. Разноцветные отблески дешёвых софитов я видела узором даже под закрытыми веками. Всё переплетено – и я, и все кругом – привязаны нитями к училищу, а училище – к нам. Наступление Кошмара уже не поменяет эту связку и не поможет выпуститься после всех неудач.

Чего боялись люди до того, как Кошмар настал по-настоящему? Моя семья продвигала, что пауки – основа ужасающего мироздания. Но верили они в это ещё и потому, что любой человек, глядевший на ползучие восемь лап, рано или поздно начинал дрожать. Страх маскировался в них – иногда под отвращением, иногда под брезгливостью, – но в корне всех их чувств скрывался именно он. И даже в любви они вечно находили, чего испугаться – то ли не взаимности, то ли предательства. Поэтому нам было легко их поработить и секретировать из желез свою пищу, иногда насильно изъятую, иногда добровольно нам отданную. Молодой нечисти хватало подпитываться раз в год – когда мы уезжали домой, и там угощались из припасов семьи топливом разным по качеству, – но чем старше мы становились, тем чаще нам требовалось черпать силы из чужого страха.

И вот мы в закрытом учебном заведении, где все монстры в разной степени голодны – но кто-то наверняка жаждал чего-то худшего, чем эмоция.

– Ну? – допытывалась Ряба, крича на ухо. – Уже чувствуешь? Чувствуешь, как всё налаживается?

Самая любимая девичья песня на свете – «Мне плевать, я это обожаю!» – заиграла, и ровно на две минуты и двадцать семь секунд танцпол принадлежал нам двоим. Мы кричали каждую строчку на ломаном английском языке друг дружке в лица, наклонялись то в одну сторону, то в другую, но на каждый бит оставались заодно. Как я хотела запомнить этот момент!..

Но песня закончилась, и без того ленивая причёска растрепалась, и тушь от пота потекла по щекам. Ряба протянула Море телефон и приказала сфотографировать; звук затвора, вспышка и кадр навсегда упал в память. Я намеренно скривила лицо, и наверняка все мои глаза блестели красным, а под губой просиял самодельный циркуляром тайный от родителей пирсинг-смайл. Ряба дала знак рукой – «сделай ещё один кадр!» – и обняла меня прежде, чем вспышка засветилась второй и третий раз. Я почувствовала себя самой особенной в этом мимолётном свете.

Но затем Ряба передала телефон мне, повисла на плече у Моры и уже фотографировала я. Результат получился дурацкий, потому что катастрофа отобразилась на фото простым чёрным силуэтом посреди смазанной толпы – а рядом розовым облачком клубилась Курочкина. Наверняка она была счастлива, что приручила такую сложную и редкую подругу, как Мора.

Я не стала скупиться – и запечатлела их раз десять, словно у нас уже никогда не будет шанса повеселиться так искренне. Вместе? Наверняка не будет. Совсем скоро выпускной разведёт нас по разные стороны, ведь я всё ещё свято верила в успех.

– Класс, класс, класс! – радовалась Ряба, но не стала пересматривать полученный результат, что меня удивило. Все знали, что каждый смазанный кадр нужно оценивать дважды – обывательски и копнув поглубже. Какой подойдёт для публикации? Какой для истории на сутки? А какая история достойна остаться навечно в закрепленных? Ряба убивала целые вечера после идеально сделанной домашки, отсматривала и отсматривала фотографии каруселями. Потом что-то удаляла, что-то обрабатывала в приложении с персональным набором пресетов, а что-то выставляла с подписью по диагонали под встроенным фильтром Tokyo всего лишь на сутки – мимолётный момент, которому суждено сгинуть в архиве. Но скрин обязательно появился бы уже вечером в «Подслушано» и провоцировалась новая сплетня, прилетали десятки анонимных каверзных вопросов на «Аск.фм».

Я огляделась, но не увидела никакой суеты у импровизированной сцены на месте страхбольных ворот. Тёмно-бордовая парча была подвешена к потолку, как огромный балдахин, и по бокам струились на подпорках возведённые кулисы для выступавших. Музыкальный разогрев подошёл к концу, и настало время призывать Кошмар – пока не наступила полночь и он не пришёл сам, но разъярённый от забытия.

– Когда же начнётся программа? – во мне начала зреть раздражительность.

– Не могут найти Аиду, – спокойно ответила Мора, наклонившись к моему уху. – А на её участии всё завязано.

Ну конечно! Я сжала ладони в кулаки, сцепив руки за спиной, чтобы не расцарапывать себя от злости.

– Поэтому нельзя всё на себя тянуть, – забубнила я, хотя никто за музыкой меня бы не услышал. – Главная роль, главная красавица... Как можно так сильно себя любить?

Глубоко внутри я знала ответ на этот вопрос. Когда-то я не могла полюбить себя ни на грамм, а затем в самомнении попросту утонула – и продолжала барахтаться в нём до сих пор.

Но вдруг музыка выключилась, затем ненадолго заиграла и сильно заглючила опять – металлический скрежет разнёсся по всему залу и ударил по ушам каждого, кто мог слышать. И особенно досталось тем, кто мог слышать на разных уровнях реальности. Мы с Рябой обе зажали ладонями уши, чтобы уберечься от звуковой волны, но она проникала сквозь кости – визг разошёлся по позвонкам и только лишь усиливался от головы к ногам.

Заминка резко прекратился, и в микрофон заплевал голос парнишки, по тону – первокурсника:

– Пр-риносим извинения за технические неполадки, – пауза, затем тихо заиграла до смешного фанфарная музыка. – Сейчас начнётся шоу.

Я, как задира, хихикала над каждым сказанным словом. Неполадки! Шоу! Когда мы начинали, планировался разве что утренник – парочка флэшмобов от девочек и постановка местечкового юмористического экспромта.

Включился световой пульт – сначала всё погасло, а затем софиты зажгли лишь круг для сцены. Все разошлись из танцев, и облепили границу между светом и тьмой и приготовились ждать. Я осталась в стороне – и никакие Рябины уговоры не сработали, чтобы я сделала хоть шаг навстречу.

Я нервно прикусила ноготь с отросшим маникюром и подцепила зубами жемчужинку, которая его украшала. Поначалу всё шло по тому сценарию, который я сама помогала составлять: ведущие – двойняшки-ящерицы, делавшие перебивки фокусами, юмористическую сценку заменил танец – и получалось у ребят всё слаженно, троекратно лучше, чем на репетициях. Свет, музыка – всё собиралось воедино без заминки, но при этом и без Аиды. Я глянула на Мору, чья голова торчала немного выше, чем толпа – неужели она меня намеренно раздразнила?

Но затем выступление сменилось: словно подпитываемое криком и восторгом, оно разрасталось в чернь. В обычный день страх на сцене меня бы не напугал, но сейчас всё казалось таким реальным, что грань притворства и настоящей выкачки эмоций для меня стёрлась. Зрители, как заворожённые, глядели на рваный танцевальный флэшмоб, похожий на марш шарнирных подгнивших кукол. Я огляделась вокруг и наконец нашла Аиду, стоявшую по правую сторону от сцены во тьме – и жадно впившуюся взглядом в каждое и смешное, и ужасное движение танцовщиц.

Она неаккуратно загримировалась: рот испачкан кровью, глаза размазаны как будто золой. Наряд, как будто намеренно испорченный, изорванными лоскутами висел на её худом теле. В конце сегодняшнего праздника кто-то должен сыграть девушку, выбравшуюся из могилы – на меня должна были налететь нечистью и растерзать, а в зале ожидалось услышать возгласы в честь нашей победы. Я поняла – эту роль на себя взяла Аида. Но неужели очевидная хищница способна предстать перед всеми жертвой? Нахмурившись, я перестала следить за действом и сосредоточилась только на ней. Мне показалось, что Аида заметила моё внимание – но не обернулась, не переглянулась со мной. Через толпу до неё было далековато идти, но я попыталась продраться. Чем ближе я была к ней, тем чётче виднелось, что надетое на неё – не костюм вовсе, а реальный вид. Но ухватить её я не успела – Аида взлетела на сцену, закричала, запищала, разбегалась по кругу – и толпа поддерживала её по злому, как будто каждый в зале был готов самостоятельно вырваться и разорвать «жертву» во имя Кошмара.

Босые ноги с неоново-жёлтыми ногтями мелькали, отбрасывали в сторону грязь, как из-под копыт. Магия ритуального танца Аиды заворожила всех, и меня тоже – я лишь стояла, как вкопанная, и ждала тех охотников, которые должны сыграть с ней в растерзание, но они не шли. Парни, выбранные на эту роль – Метель, Пожар, и ещё тройка переломов, неизвестных мне мальчишек – все должны были тоже толпиться у сцены и кричать свою песнь; только тогда её танец приобрёл бы нужный второй голос.

Но Аида упивалась тем, что кружилась по центру, тряслась в одиночестве, формировала вокруг себя тёмный вихрь ветра пустоты. Песок создал ей завесу, или она сама создавала этот песок, этот ветер и эту пленительную россыпь влечения, раскинутую в открытые незащищенные глаза зрителей и зрительниц. Я попыталась отвести взгляд, но тоже оказалась слишком слаба, чтобы не быть поверженной её магией.

Моргнуть не получалось – под веками сохло, сетчатку от яркого света щипало. Наконец Аида рассыпалась, упала на колени и поклонилась ниц всем нам, молчаливо ошарашенным. Музыка, гремевшая так, словно звукарь за пультом намеренно повышал её громкость до запредельных частот, заметно стихла – или перешла на такую мелодию, которая скорее отзывалась изнутри, чем проникала снаружи. Бит почти целиком смешался с ритмом моего собственного сердца. Я не заметала кругом себя зашатавшихся однокурсников, позволив магии Аиды захватить меня в незримый узел. Мне стало жаль её – она вновь поднялась и опала на сколоченные из досок подмостки с глухим стуком и скрипом, поклонившись ещё ниже, чем по легенде поклонялись Кошмару люди.

Вся ярость испуга и повиновение проникли в меня разрядом дрожи, и её личным Кошмаром себя почувствовала я – но наверняка и другие ощутили такое же послевкусие. Зал разразился аплодисментами. Мальчишки засвистели, девушки заголосили – мы хорошо восприняли спектакль, поначалу перепутав его с правдой, а затем обрадовавшись тому, что это была лишь показательная ложь. По крайней мере, раскрасневшаяся и чуть блестевшая влажной от пота кожей Аида вынуждала себе верить. Я поймала себя на том, что сама хлопала в ладоши – медленно и нехотя, но всё же...

Когда уже кто-то стал отворачиваться от сцены, мы услышали громогласное требование:

– Остановитесь!

Я замерла и вдруг обрадовалась. В приказном тоне узнавалась строгость, присущая только лишь Времладе Хронотоповне. Наконец-то найдётся кому привести выскочек в чувства! Сразу ринулась в числе первых к выходу, чтобы поприветствовать директрису, как староста.

По выключателям хлопнули и на потолке зажглись все лампы, тихо зажужжав. Времлада упёрлась руками в двери, будто из последних сил держалась на ногах. Выглядела совсем неважно, как совсем сухая старуха – седые волосы, явно когда-то спутанные в реденький пучок, вываливались на лоб и уши, шея, согнутая вперёд горбом-наростом и обветшалый халат, будто вынужденный состариться вместе со своей хозяйкой. Перед ней высился холм, накрытый тканью – так обычно складывали подарки перед дверями, чтобы Кошмар их себе забрал (но на самом деле они доставались детям в семьях). Разве мы планировали дарить подарки? Кто их подготовил?

– Остановите это бесовство! – хрипло потребовала она. Я оглянулась – Аида прикрывала тело оголённое частично костюмом от словесной нападки. Мы обе хмурились; оперировать религиозными терминами по отношению к нечисти неправильно и даже невежливо.

Первым постаревшую директрису настиг завуч – Лихо Непутёвый подхватил начальницу под локти и помог устоять, а ещё зашептал ей на ухо что-то, может быть, успокаивающее. Та тихо заругалась, забрюзжала в ответ.

Я никогда ещё не видела её такой старой. Как же в рамках училища она позволяла себе быть и младеницей, и почти мёртвой от старости? Это и злило, и волновало – она брала ответственность за нас, не будучи нечистью сама по себе, но обещалась, что её магия спасёт и обучит нас быть теми, кем мы должны были стать. Идеал, подвешенный перед носом как повод для лошади, именно теперь очень меня взбесил.

Мне не хотелось бросаться на защиту Аиды, но выбора не осталось. Я преградила путь учителям, которые уже норовили по приказу старших испортить весь праздник.

Лихо вслушался в шёпот директрисы, побледнел, позеленел и тут же засуетился. Никто не воспринимал его всерьёз – подозревали, что Времлада назначила сынка себе на замену и рано или поздно планировала сдать ему училище, но тому шла уже вторая сотня лет, а девственность всё никак не терялась – и потому процесс наследования затянулся. Лихо обладал навыком усыпить любого своей лекцией, а ещё носил вонючий пиджак из старого шкафа и во всех проблемах мира мрака винил недавно пришедших в правление женщин.

Лихо придержал Времладу, и встретил меня через руку, строго отрезав от холма и от двери. Я отшатнулась, смирившись с тем, что не смогу приблизиться, и оглянулась – но все посторонились. Показалось, что завуч и остальные не хотели приблизиться ко мне, но затем стало понятно, что из-под горы подарков растеклась небольшая лужа кровь.

Директриса попыталась помешать, но была слишком слаба – и поэтому Лихо смог её отодвинуть, и сдёрнуть покрывало, вопреки предупреждавшему возгласу директрисы.

Тогда все закричали.