Гёрлхуд

7. Мертваго

Чтобы встретить Кошмар, надлежало заранее убраться и отполировать каждую половицу пола, вылизать каждый угол. Не щадили даже домашних пауков и их паутины – выметали всё без остатка, стараясь вернуть жилищам какой-то идеализированный облик, который они никогда и не имели. Чистота возводилась в абсолют всю неделю до праздника, словно Кошмар обещался прийти именно в один конкретный дом, и, если бы обнаружил за телевизором пыль – вмиг бы испепелил хозяйку.

Вот и Ряба, по-хозяйски вооружившись веником, нещадно подметала потолок, приговаривав что-то вроде «ну вот, теперь можешь хоть каждую ночь тут спать». Но я без пауков спать вообще не буду, вдруг Ряба и меня прихлопнет ради праздника.

Училище расцвело в после-осени, потемнело и оделось в ржаво-оранжевые тона. Вокруг то тут, то там неизбежно строился праздник, и в училище тоже вовсю готовилась к Кошмару. Спортивный зал против воли преподавателя физической подготовки пал первой жертвой, второй совсем недавно стала я. Декоративный план рассыпался, но это хотя бы делало мою попытку устроить праздник отличительной от других лет. Если оранжевые оттенки моих предшественниц напоминали апельсин и тыкву, то мои цвета больше походили на жухлую листву и гнилую семенную внутренность хурмы.

И из-за этого меня тяжеловато разжалобить, но помощницы весь день не оставляли попыток. Ответственность казалась мне наградой, которая со временем разрушалась и обнажалась в шипах, колкая и заражённая, и каждое прикосновение к ней доставляло боль. Я спорила, просила, требовала, упрашивала – но никак не довольствовалась тем, что чуть раньше заказывала украшения или планировала их развес, радостная от того, что всё случится как я хочу. Перехотела.

– Жизнь на перфекционизме не заканчивается...

– Чушь! Зачем тогда придумали симметрию?

– Чтобы ты нас мучила?

– Чтобы каждый плакат, даже вот случайный кусок – имел шанс висеть ровно!

Ряба и Ужа расслабили руки и ватман в форме тыквы, который они держали, провис. Я готовилась к празднику так усердно и упрямо, словно после последнего дня октября не наступит никакой ноябрь, а за ним не будет декабря, января, февраля... И затем не случится выпускного. Если я не выпущусь, – это уже предрешено мне твёрдо, – то никто не выпустится. Ради этого я почти готова убивать.

Ужа захныкала, не зная, куда деть очевидно уставшие руки. Она была хорошей наёмной работницей, но я никто не станет ей платить, поэтому рычаги давления уже начинали заканчивать – пришлось перейти к

– Ты всю неделю на нас ездишь...

– Цыц! Подкроватной пыли слово не давали, – я сердито постучала пальцами по столу, на котором выглаживала тканевые растяжки. Им предстояло свисать с потолка и сиять в светомузыке на танцах, пока под ними будут скакать и целоваться.

– Эй! А ну-ка извинись! – Ряба отпустила свою сторону совсем и ловко покачнулась на табурете. Ужа опустила руки и уши, как обиженный щенок, и удерживала тыкву из последних сил. – Нельзя обижать маленьких и слабых!

– Она наша ровесница, – нахмурилась я.

– Ты совсем за собой не следишь, – Ряба сочувственно покачала головой, а затем отобрала плакат из рук Ужи и прицепила его криво двумя уверенными щелками строительного степлера в стену. – Готово!

– Криво.

– Окружность нельзя повесить криво, – заметила Ряба и почти была почти права.

Я наклонила голову и всмотрелась вырезанной морде в дырки-глаза. Мне вдруг показалось, что тыква несчастна; но я не хотела сочувствовать ей, ведь единственное предназначение быть вырезанной из бумаги и висеть на стене – тоже хорошее. Я постаралась разглядеть в кривизне что-то особенное, уникальное, и смогла отыскать причину не сорвать его насильно.

– Оставляем. Дырки от скоб всё равно не залатать.

Ужа и Ряба хлопнули друг другу в ладони. Сегодня я не отделяла одну от другой даже мысленно. После неудачного крепления трёх плакатов подряд, я залезла на стол и взяла паузу от организации. Другие, как показалось, с облегчением нырнули в суету вокруг меня, но без моего надзирания и участия. Я огляделась, чтобы оценить промежуточный результат подготовки. До встречи Кошмара оставалось всего чуть больше суток, и внутри меня гудел таймер с часами, минутами и секундами обратного отчёта.

– Может, всё отменить? – пробубнила я сама себе.

Эхо тихого голоса разнеслось по всему залу убийственной волной, резонировало в каждой живой и мёртвой душе и не-душе.

– Да бро-ось, – разочарованно затянули парни, которым пришлось мастерить из подгнивших каминных дров маленькие табуреты; так они прогуливали нелюбимые творческие пары – занятия загробной музыкой, например, или изобразительное скультуру проклятых тотемов.

– Ну нет! – девчонки в сердцах застучали пустыми корзинками для фруктов по столу. – Ну как так!

– Вы чего? – Я вскочила на ноги. Показалось, что все начали расходиться – оставлять свои дела, опускать руки и откладывать реквизит праздника, который я перестала чувствовать, а теперь была призвана удержать. – Ребят! Ну правда!

«Завтра продолжим», – бурчали так или иначе они, совсем не по-товарищески сбегая. Я, может быть, заслужила ругань или обиду, но точно не подстрекала сбегать.

– Перестаньте же! – Я хваталась за них, но руки проскальзывали как будто сквозь воздух и туман. Мне уже снилось подобное, но сегодня точно всё случалось взаправду. Они всего-то успевали от меня увернуться, никто не хотел отпечатка моей руки на плечах, будто это маркировало их причастными ко мне.

Ряба неловко показала мне экран своего телефона, но он бликовал в убийственно ярком потолочном свете, который уничтожал уют декораций и лишал страх пленительности. Я подозревала, что именно она хотела мне показать, и какой именно пост пришёл всем в «Снэпчате». Мне на это глупое приложение не хватало шестнадцати гигабайт памяти на всё, пока у других были уже все тридцать два, а то и шестьдесят четыре. И поэтому я всё пропускала. Аида умело создавала вокруг себя движ, зачастую использовала музыку и тягу к телесным контактам как повод на ровном месте найти вечеринку.

– Что на этот раз? – Грустно уточнила я. Ряба всегда была добра, и поэтому ответила по-честному:

– Зовёт собрать плейлист для праздника. Ты же знаешь, как всем важно вставить свои пять копеек.

– Да, конечно, – я покрутила в руках ножницы, помечтала воткнуть их кое-кому в шею. – Можешь идти, – отпустила я, хотя подозревала, что Ряба ушла бы и без моего разрешения, но как-нибудь тайком. Или осталась бы, но всем сердцем хотела быть в другом месте. – Без тебя не добавят Фараона, да?

Ряба улыбнулась, кивнула и неловко покрутила носком чёрной лакированной туфли по полу, прежде чем уйти. Зал так быстро опустел, словно я не заполняла его студентами несколько часов, выдёргивав и уговаривав то тут, то там.

Кажется, я позволила Аиде победить, или она позволила мне с триумфом проиграть. На контрасте с ней – красивой, модной, весёлой – я облезла, скрючилась и стала олицетворением скуки. Мой телефон загрохотал по столу со звонком. «Мать моя паучиха» высветилось на экране; я вздохнула, проглотила грусть и весело ответила, прижав экран к вспотевшей щеке:

– Привет!

– Привет, паутинка моя, – занятым, но заботливым голосом сказала мама. – Как твои дела? Как подготовка к празднику? Готова сиять?

– Да, мам, всё хорошо. – Я хотела бы стать честнее, но увы, маме будет больно узнать, что я проиграла. – У вас как? Как в Кош-Марбурге погода?

– Как всегда нет солнца, дождь, слякоть! – Воодушевлённо отозвалась она и бросилась в расспросы, идущие по типичной схеме «что ела», «как спала» и «появился ли парень» (при этом на последний вопрос правильного ответа не существовало).

Для неё моя организаторская должность в этом году – почти политическая победа. Мечтав вырастить хоть одну дочь по своему подобию, мама цеплялась за нас в возрасте от шестнадцати до двадцати с небольшим и подталкивала по-всякому проявлять себя. Мои проявления её вполне устроили, она хватила меня за «обновлённый имидж» и уже вносила отметку в будущие несуществующие резюме. Если многих в училище отдавали ради дистанции от соблазнов и подростковых зависимостей, то я здесь торчала ради аттестата и становления страха внутри меня. Ведь быть страхом и быть страшной – совершенно разные вещи.

– После выпускного заберём тебя сюда, – вдруг среди отдалённой темы заявила мама. – Моему коллеге как раз со следующего лета нужна помощница, поэтому место уже будет подогрето.

– Мам, давай не будем об этом сейчас... – Я начала громко и торопливо топтаться на месте, словно было куда бежать. – Мне пора.

– Ну иди-иди, – она недовольно вздохнула, но стерпела мою просьбу, хотя обычно уводила разговор только в то русло, которое выбирала сама. – Перезвоню завтра и...

Я оборвала звонок на полуслове, отрицая мысли о том, что будет завтра и что завтра вообще будет. Вокруг меня сквозняк шелестел открытыми упаковками, флажки-буквы сияли и дешёвый пластик путано лежал в куче. Мне предстояло закончить здесь самой, но так даже лучше – всё получится сделать правильно с первого раза.

– Справлюсь! – Решительно и громко шепнула я, и пнула пакет с гирляндами. – Начну как раз вот с этого...

Всё, что касалось узлов и узоров – моя стихия, которую Аида уже не смогла бы отнять. Я старалась не думать о ней, когда провода только плотнее переплетались от того, что я их пыталась разъединить. Похоже, я сама виновата, что ослабила свою связь со студенческой общиной и училищем, и теперь не успею сплести её заново до выпускного дня.

Я осела на холодный пол, придержав юбку, и принялась раскладывать гирлянду на коленях. Мне хотелось бы украсить тёплыми огоньками весь зал, а затем выключить потолочный свет и насладиться мягкостью темноты. Но кто выключал его в училище? Кто уходил последним? Кто владел выключателями, пока директриса скрывалась в укромных углах своего детища? Тот, кто управляет тьмой – второе имя Смерти, первого спонсора училища и наверняка, обладателя тех самых рычагов. И, может быть, Смерть даже владел директрисой, и именно его я встретила в тайной комнате за её кабинетом.

Тогда обряд, к которому они оба готовились, хорошим быть не мог. Я тут же отговорила себя: наивно думать, что они засунули Аиду в училище против её воли, чтобы позлить меня. Я не могла служить им жизнью для жертвоприношения – это ведь я, передовая неудачница! Положи меня на костёр, и он тут же потухнет, опусти на меня гильотину – промажет.

Пол манил в объятия, и я опустилась на него полностью и легла, прочувствовав близость ледяного подвала через бетонный пол первого этажа. Училище стояло на знаменитой проклятой земле, которая помогала временной петле Времлады процветать. Я снова и снова задумывалась о смысле своего нахождения здесь, и о спёртости в воздухе, который не менялся годами. Заперта ли я здесь? И если да, то зачем?

Одиночество мне вредило всегда. В свой первый год здесь я не переставала скучать по сёстрам, которые бесили дома, но оставили после себя пустоту. Теперь я редко вспоминала о них, потому что знала, что ответной скуки не было – в отличие от меня, они умели себя занимать. Я лишь ловила тех, о ког могла опереться, но всегда отрицала нужду в близких. Вот и теперь мысли по привычке убеждали: в пустом спортивном зале уютно и спокойно, тихо и блаженно, светло и радостно – всё, что нужно, чтобы уничтожить кошмар. Но внутренне я жаждала быть приглашённой на шумный выбор плейлиста, смеяться и наслаждаться компанией случайных, но родных по духу однокурсников – тех, с кем меня объединяла монстрячесть и изолированность в училище без цели.

Я села и взяла в руки телефон, чтобы в антураже сфотографироваться под незажжёнными гирляндами и растяжками с поздравлениями, но увидела то же сообщение, которое пришло всем в «Снэпчате», а мне – лично в голубом мессенджере.

– Она пригласила меня?! – Возмущённо вскрикнула я и эхо разнеслось по всему залу, прокатилось под волейбольной сеткой и затекло под кучу матов для безопасной разминки. От этой громкости я тут же смутилась и сжалась, уткнув лицо в колени. Вот бы провалиться прямо сейчас в подвал.

Физрук выглянул из своей потайной каморки и из-за него в зал вытекло немного дыма и запаха табака.

– Ты чего тут?

– Неужели у всех учителей есть тайная комната? – Разозлилась я на первого, попавшегося под руку, и вскочила на ноги. – Достали!

– Ты чего раскричалась? – повторил он. Я смерила взглядом кентавра и будто впервые придала значение тому, как по-дурацки выпирает его обтянутый олимпийкой мяч-живот над конским ногами.

– Да ничего, – я шмыгнула носом, но не от слёз, конечно, я же не плакала – а от холода. Поясницу почти свело от сквозняка; словно ветер Аиды проникал всюду. – Просто доделывала тут всё.

– Но, видимо, недоделала, – раскритиковал физрук и хмыкнул, явно намереваясь спрятаться в своей каморке опять, чтобы продолжить работать с журналами и тайком дымить. – Вот в прошлом году...

– Мне пора, – я опять обманула взрослого ложной торопливостью. Я не собиралась бежать к Аиде навстречу, но всё же меня одновременно и взбесило, и порадовало то, что она обо мне не забыла.

В последнее время я чаще видела коридор в темноте, чем при свете дня. Октябрь потому так и полюбился когда-то – почти никогда не кончалась ночь. Утром темень, но и вечером уже стоял мрак. Солнце будто уступало страху, а мы, кошмары, этим ловко пользовались. Единственное, что страшило теперь меня саму – тени, гулявшие по стенам и протекавшие в швы кирпичей.

Больше не носила каблуки, чтобы слышать всё вокруг за пределами своих шагов. Я так боялась встречи со Смертью и так стыдилась этого страха, что ждала подлянку за каждым углом. Не верилось, что я могла бы обмануть влиятельного отца почти всех известных мне смертельных катастроф.

Я накинула пушистый полушубок на плечи и зевнула, готовясь встретиться с прохладным туманом за дверьми служебного выхода, ключ к которому получила из-за работ по подготовке – завтра мне предстояло с самого утра встречать еду и напитки, носить столы и стулья, отпаривать скатерти... Перед служебным выходом в закоулке послышался шёпот: звонкий, знакомый, немного даже истеричный.

– Ряба? – Беззвучно, одними губами произнесла я, догадавшись. Я не любила и не хотела подслушивать, но не смогла пройти мимо, и поэтому сыграла в тень сама – прижалась к стене, за которой шёл разговор тайком, и затихла. Мне почему-то хотелось услышать что-то о себе, и может даже плохое, чтобы убедиться, что за спиной действительно назревали сплетни и я не зря оглядывалась.

Но разговор был не обо мне; он казался житейским и незначительным, мягким и совершенно далёким от этих стен. Ряба, несвойственно тихо, сказала:

– Мора, но я правда волнуюсь.

И я напряглась, пока собеседница ей не ответила:

– Это же не первый твоё наступление Кошмара, – и послышалась улыбка в этих словах. – Выбирай каблуки, но, если устанешь, я похожу босиком, а ты возьмёшь мои ботинки.

– Меня обманывает прогноз погоды! – Сокрушалась Ряба, словно это правда была главная её проблема. – Сегодня было слишком холодно, до морозного прям. Вы же вроде всегда правильно его составляли!..

Их неподходяще тёплый дружеский разговор вывел мурашки на моей шее. Второй голос показался мне смутно знакомым тоже, но не таким отличительным, чтобы я сходу догадалась, кому он принадлежал, или чему. В училище даже книги имели право оживать время от времени.

Я снова прислушалась – Ряба зашуршала, и может даже радостно потопталась на месте. Они немного помолчали, а потом Мора снова подала голос:

– Отец снова приехал.

– Да ты что? После родительской субботы, опять?

– Оказалось, что вернулся из краткой командировки заграницу ещё неделю назад. Возможно, он подменит Времладу, пока ей нездоровится... по крайней мере, в бытовых и финансовых вопросах точно, а уж учебную часть Лихо вытянет.

Я будто вздыбилась, словно получила подтверждение, что речь шла про Смерть.

– Надеюсь, она скоро поправится, – сочувственно шепнула Ряба. Они снова немного помолчали, и я почувствовала, что мне пора линять, пока не обнаружили этот неловкий шпионаж. – Лихо очень неприятный...

– Если он тебе какое замечание сделает, сразу мне говори, хорошо? – Мора как будто воспряла, тон у неё стал тяжелее и толще, как будто материализовался в стальную пластину.

Мора, Мора, Мора... откуда же я тебя знаю? Я перебирала в голове всю «подслушку», все сплетни и ежегодные фотографии классов, но не припоминала ни лица, ни фамилии. И вдруг её ожесточённость по отношению к завучу Лиху Непутёвому открыла мне глаза: Мора – это та катастрофа, явившаяся из тени, которая поймала меня со сметой, и часть этой сметы затем Аида нашла в саду.

– Вот зараза! – Я не смогла удержаться от тихого возгласа, который предательски разошёлся меж стен отзвуками.

– Ты слышала? – Испугалась Ряба.

– Сейчас посмотрю, кто там, – вступилась за неё Мора. Если она правда была тенью, то я уже не смогу от неё убежать – зато увижу лицо и придумаю какую-нибудь ложь по пути.

Я быстро достала телефон и начала в него жать пальцами так, будто он завис и взбесил меня. Мне легко было оправдаться поздней занятостью в празднике, и вот уж кого, а подлавливать Рябу с незнакомкой намеренно я бы точно не стала.

Мора не заставила себя долго ждать. Она явилась тёмным обезличенным силуэтом посреди света фонаря, светившего за её спиной в окно. Я сделала вид, что не испугалась, хотя вздрогнула ощутимо.

– Чего тебе?

– Староста кошмаров, – почти облегчённо отозвалась тень-Мора, чёрная как гладь. – Нельзя тут ошиваться так поздно.

– Но ты же ошиваешься.

– Я здесь живу.

– А спишь где?

– Я не сплю.

Я деланно удивилась.

– А чем ты тогда занята ночами, Мора?

Ряба прервала нас радостным писком. Она обогнула Мору, прикоснувшись к её плечу – и та сразу «окрасилась» в человеческое, но при этом осталась монохромной. Тень сползла с носительницы, и только едва синели её губы от прилива нечеловеческой крови, как под помадой. Затем Ряба налетела на меня и обняла. От неё пахло ею, но с примесью сырости и могилы – могу предположить, что это был запах Моры.

– Ты чего тут так поздно? – Ряба подбодрила мои плечи руками. – Завтра так рано вставать, тебе нужно себя беречь.

Я понимала, что она маскировала заботой то, что сама слонялась по училищу поздним вечером с катастрофой, которой не было положено водиться с кем-то, кто хотя бы отдалённо дышит добром.

– Рябчик, – я успокаивающе улыбнулась ей. – Я, не поверишь, задремала в спортивном зале. Проснулась, а телефон почти сел. Пыталась понять, а какой вообще сейчас час...

Мора фыркнула. Она наверняка зрела куда дальше, чем Ряба, которая меня... надеюсь... любила, и потому легко терпела.

Я тут же заныла:

– Рябчик, пойдём в общагу, а? Я так спать хочу, боюсь, не дойду... – Обняв её за плечи, я повернула Рябу в сторону выхода. Она всё равно обернулась на Мору и неловко махнула ей рукой напоследок.

– Конечно, пойдём... Мора, увидимся завтра!..

Я открыла тяжёлую дверь и подогнала Рябу, хотя понимала, что ей неловко метаться между двумя огнями. Она не выбирала меня, скорее просто пыталась отряхнуться после неловкой встречи. И всё же я решила спросить:

– Ты... и Мора?

Пауза намекала, будто я что-нибудь знала о Море на самом деле.

– Ой, не начина-ай, – Ряба хныкнула. – Дружу, с кем хочу! – И тут же спохватилась. – Мора, хоть и Мертваго, но хорошая.

– Ну как ты можешь так говорить? – Мне пришлось удивиться, но внутри всё сжалось: фамилия многое расставила на свои места. Вот только дети Смерти не могут быть хорошими, да и вообще никто из нечисти хорошим не был. – Думаю, что с ней сложновато дружить...

– Да, очень. – Ряба поджала губы, но будто подтвердила совсем другую сложность во взаимоотношениях.

Мы держали друг друга под локти и жались плечом к плечу, справляясь с ветром, бьющим в лицо. С каждым днём дорога от учебного до жилого корпуса занимала всё больше и больше времени посреди безликого тумана. – Мора одна из тех, кого при рождении одолел мор, но она справилась. Ты помнишь эту страшилку?

– Помню, – я вздрогнула. Мора, видимо, смогла отпить кровь живородящей матери и поэтому продолжила существовать. – И давно вы общаетесь?

– Это получилось случайно. Мертваго одиноки, они как бы закрыты в своей же семье. Но она не такая ужасающая катастрофа, знаешь? Рядом с ней не дрожит вода, а ещё ей на руки садятся голуби, если она захочет.

Я мерзковато хихикнула. Вот уж сказочная принцесса, ничего не скажешь...

Мы с Рябой взбежали по лестнице и спряталась в блоке от мерцающей лампочки в подъезде. Красные глаза счётчиков в промежуточной темноте проводили нас до двери. За окном выло, стонало, стучало ветками в стекло – нечто незримое, но очень знакомое.

Прежде чем лечь в кровати, мы решительно пошли умываться, притом тщательно – по привычке деля одну узкую раковину в общей на весь блок ванной. Ряба тщательно тёрла глаза гидрофильным маслом, чтобы смыть плотно припечатанный оранжевый кат-криз в стиле Кайли, а я осторожно промачивала ватной палочкой край века, чтобы отодрать ленту накладных ресниц. Наедине мы позволяли себе смеяться над чёрными кругами под глазами из-за размазанной подводки и громко ойкать, корректируя брови. Иногда Ряба умело давила мне прыщи на спине – знав, что так нельзя, но побороть желание бывало сложно, – а я помогала ей распутывать клубы волос на затылке, которые она сама называла «гнёздышками». Мне думалось, что это была та дружба, которой мне не хватало все предыдущие годы, но вряд ли мы бы когда-нибудь вместе кормили голубей и обсуждали философию.

– Пригласи Мору с нами потусить как-нибудь, – вдруг предложила я, словно мы когда-то тусили. – Устроим девичник, или типа того...

– О-о, нет, – Ряба будто подавилась зубной пастой и поспешно сплюнула, затем протёрла лицо и сняла ободок с бантиком, которым убирала от лба волосы. – Мора вряд ли согласится. Она одиночка по натуре.

– Мы столкнулись с ней недавно, кстати, – я решила быть честной. – И она подозревала меня в чём-то. Не говорила ничего такого?

Ряба неопределённо заморгала, замотала головой и пожала плечами одновременно, а затем прихватила косметичку и открыла дверь, чтобы выйти. Значит, было что скрывать, – сразу поняла я, но разрешила Рябе ещё какое-то время тайну в себе потоптать. Ей врать в тягость, если вдруг что случится плохое – она сразу мне скажет.

Я по-обычному легла в кровать, накрылась одеялом и приготовилась имитировать сон. Тот, который приходил ко мне «на полу» – это сон без сновидений и без предсказаний, обычная дрёма. А вот тот, который пригвоздил бы меня к потолку... Вспоминая прошлый раз, я твёрдо решила, что до выпуска больше его практиковать не буду, и потому вполне осознанно обрекала себя на бессонницу.