Гёрлхуд

4. Вяжущая хурма

– Неужели ты просидела здесь весь день?

– Оставь меня... Ай, глаза!

Мои молитвы проигнорировали. Ряба шлёпнула рукой по выключателю, и я тут же зашипела на неё и на лампочку, кинувшись лицом в подушку. Сегодня с утра я проиграла Аиде окончательно. Всю ночь мою голову одолевали мысли и сомнения, и жажда добыть правду почти победила стеснение. Я всё представляла, как врываюсь в богатую комнату незваной и требую показать украденный клочок бумаги. Какой бы вариант я не придумывала, при всяком раскладе я ей проигрывала, позорилась и снова оказывалась в кресле перед директрисой. И хоть меня не страшила ни Аида, ни Времлада – видеть ни ту, ни другую я не хотела.

Но больше этого меня мучило то, что именно было написано директорской рукой – предупреждение ли, а может просьба или вовсе приглашение, непринятие которого могло стоить всего.

– Выглядишь ещё хуже, чем с утра, – сочувственно произнесла всегда честная Ряба. – Как тебе помочь?

– Не знаю, – я пожала плечами и проследила за тем, как она садится на свою кровать напротив моей. Затем я почти бесцветным голосом поинтересовалась, чтобы светлую головушку занять другой темой: – Как там в училище дела? Скучали по мне?

– Ой, да неплохо! На комитете вот решили... – Ряба радостно защебетала, и я отключилась от разговора.

Ряба повернулась ко мне спиной, чтобы переодеться. Я уставилась в своё вязание, которое держала во второй паре рук. Первую я весь день использовала для поедания ярко-оранжевой хурмы и переключения серий «Дневников вампира» – седьмой сезон доводил не хуже мыслей об Аиде. Немного в панике я поправила фиолетовую повязку на голове – притянула её на место после встречи с подушкой только сейчас. Налобные глаза тоже видели, но часто слезились, гуляли из стороны в сторону против моего желания и лишь портили обо мне впечатление, поэтому проще их прятать ото всех без исключения.

– Я сегодня видела Аиду, – буднично сказала Ряба вдруг, продев ногу в штанину пижамного низа. Она чуть не упала и смешно заскакала на месте, расставленными локтями чуть не снеся шкаф. В маленькой жилой комнате наши с Рябой увлечения еле помещались. Спасали две плотно стоящие тумбочки между кроватями, которые мы превратили в бьюти-станцию под подоконником. Окно по утрам служило визажисткой лампой, а две зеркальца на тонкой металлической ножке обычно вертелись туда-сюда по нашему велению. Сегодня я навела полный беспорядок, когда пыталась и не смогла нарисовать себе нормальное лицо и вынужденно осталась в постели.

– Нет-нет! Нельзя так просто!.. – Я вскочила на колени, но осталась на кровати. От возмущения в лёгких не хватило воздуха и пришлось прерваться на кашель.

– Что нельзя? Увидеть её? – Ряба махнула на меня рукой в золотых браслетах. – Ну так вот, я её увидела и дай думаю подойду. Ну, а она? А она ничошная, пообедали вместе. Я у неё спрашиваю – ты зачем вчера у моей подружки Плетёны письмо украла?

Я следила за её монологом, как заворожённая, и с каждым словом ширила глаза сильнее и сильнее. Спицы в моих пальцах медленно гнулись под натиском.

– А она мне, «да я ничего не крала», я ж не поверила. Говорю ты заходила пельмени поесть, поела и убежала, да ещё и прихватила чужое. Ну со мной спорить бесполезно, она мне сумку показала – нет там твоего письма! – Ряба торжествующе бахнулась на свою кровать и развела руки для победных объятий. – Никто не крал письмо! Ты можешь снова ходить в училище!

– Как это его никто не крал... – почти зарычала я тихо, – если у меня кусок от бумаги отрезали? Если, считай, от меня кусок отрезали?

Ряба смутилась; сначала померкла улыбка, затем погасли и глаза. Она сразу стала чуть блёклая, как из лимонного перекрасилась в цвет сливочного масла. Скинула тапки как не попадя (на неё это не похоже) и залезла не под одеяло, а поверх (тоже не она как будто). Может Аида портит всё, к чему прикасается? Вот и мою соседку как-то умудрилась себе за раз присвоить?

– Может кусок бумаги это просто кусок просто бумаги... – прошептала она и уставилась в телефон, который поставила на зарядку. А потом моргнула пару раз и будто обнулила обиду. – Глянь! – Ряба повернула телефон экраном ко мне и пролистнула пальцем два режима. – Лучше фильтр «Валенсия» или «Икс-про»?

– «Валенсия», – сходу ответила я, потому что желала Рябе лучшего, пусть и лицо у меня не самое сегодня доброе. – «Валенсия» всегда круче остальных.

– Реально!

Ряба ушла в созерцание себя и других в квадратных фотографиях, а я – в вязание, в сериал и вечернюю тоску. Я редко позволяла себе так бездельничать, потому что грусть неминуемо нападала на меня хуже прилипчивого подкроватного монстра. Чаты в голубой сети молчали и даже в «Подслушано» сегодня подозрительно мало нашли новостей. Я немного утешила себя – что ж, ничего интересного сегодня не пропустила. Прогуливать плохо, но если кто спросит, то я, как всегда, была занята организаторскими вопросами.

Серия закончилась и после неё тут же заорала реклама букмекерской конторы. Я спохватилась и чуть не уронила свой старенький скрипучий Asus с выпавшей кнопкой контроля и заедающим тачпадом. Кое-как я переключилась с классики на новинку этого года и продолжила завидовать иностранным кошмарам, с которыми всегда случалась любовь, а не ненависть. Хотя она тоже случалась, но непременно заканчивалась любовью – а мне такая роскошь не светила.

Я вернулась к своему упрямому вязанию – бесформенная задумка без лекал и грамотных рядов. Иногда мне хотелось просто разматывать пряжу, двигать спицами и думать, что единственное дело мне по душе. Я накидывала петли, затягивала узлы и тянула нити, и мне даже дышать становилось легче.

Ряба зашуршала у себя, затем ушла из комнаты и немного погодя вернулась, по пути убрав потолочный свет. Я через наушники не слышала, но была уверена, что она мило побеседовала с вернувшимися с учебы соседками и они не напали на неё с первого слова, как я. Сняв один наушник, я уже хотела было извиниться, но увидела, как Ряба поставила на тумбочку поближе ко мне тарелку с нарезанной и очищенной от внутренних косточек хурмой. Выпотрошенная наружу коричневатая мякоть показалась мне на вид ещё вкуснее, чем если бы я нарезала дольки сама.

– С-спасибо, – еле выдавила я из себя. – Не стоило...

– Да ладно! – Ряба весело улыбнулась, и в комнате словно прояснилось. – Мне не сложно же!

«Вообще-то это сложно», хотелось заспорить. Предугадать чью-то просьбу или желание – вот так запросто – наверняка очень тяжело. Я сосредоточенно посмотрела на Курочкину и попыталась придумать, чем могла бы порадовать ту, у которой на первый взгляд всё есть.

– Слушай... – уставившись в пол, тихо произнесла я. – Прости, что я так грубо с тобой... Меня просто бесит вся эта ситуация с Аидой, и еще у меня последний год, так что...

Я секунду подождала ответ – но Ряба промолчала. Тогда я подняла голову, чтобы найти её глаза и повторить невпопад извинения, но нашла её уже дремлющей в наушниках лицом к стене.

Тут же разозлившись на саму себя, я отбросила вязание, Asus и даже очевидно очень сладкую и вкусную хурму, попыталась запутаться в одеяле поплотнее и тоже уснуть, хотя стоял ещё совсем ранний вечер. «Утренняя паутина незаметнее вечерней» – прозвучало маминым голосом в голове, – «на рассвете всё распутается само собой».

По-человечески уснуть опять не получилось и я поддалась себе, решила поспать сегодня как привыкла дома. Кровать не приклеишь к потолку, но иногда я уставала от перевёрнутого мира и возвращалась в те углы, из которых сплелась. Приподнявшись, я глянула на Рябу – она всё ещё дремала, и поэтому можно было подняться на липких ладонях и против законов хвалёной физики лечь на поток – и сделать это без свидетелей. В детстве я всегда спала на потолке, но сейчас старалась приучиться спать «нормально», а в родительском доме все кровати привинчены к верхотуре вместо декоративных вензелей и хрустальных люстр. Нельзя описать процесс сна на потолке, это скорее состояние – притом успокаивающее и естественное, какое-то родное и правильное. Я лишь расслабилась и сразу прилегла головой в шуршащую побелку, отдалась телом новой плоскости вне гравитации.

Я радостно вздохнула и приготовилась к провалу, но затем непроизвольно напряглась. Мне всегда снились кошмары – это издержки нашего существа, – но редко подсознание удивляло ими. Иногда в кошмарах пропадали родители или выпадали кровавым месивом зубы, но я научилась их в себе глубоко замалчивать. Иногда открыть глаза ночью и встретиться с параличом лицом к лицу легче, чем звать родных – которые дома, но вряд ли к тебе подойдут, чтобы утешить.

Я хотела бы детально сохранить к утру всё, что произойдёт со мной в параллели. Не думаю, что во сне я действительно живу какую-то вторую свою жизнь, но именно в видениях мне пришли янтарные заплатки на глаза и корсет, придавливающий лишние руки; и вышло, что Плетёна-из-кошмаров спасла меня тем, чем стремилась напугать. И поэтому она должна помочь мне справиться с Аидой, или наоборот – Аиде справиться со мной.

Но пустота обволокла меня и не отпускала, пока чьи-то руки мягко не пошлёпали меня по щекам. В первую попытку вырваться и небытия не получилось, а потому я почувствовала удар посерьёзнее и поплотнее – и тут же открыла глаза. Все поначалу кружилось, но затем быстро пришло в норму.

В чуть размытом калейдоскопе я не увидела ничего хорошего, кроме перевёрнутого лица Ширвани с агрессивно широкими стрелками и мертвецки-коричневыми губами. Она скривила их не то в улыбке, не то в оскале, и её рот был прямо у моего лба – казалось, Аида могла облизать мой пятый глаз, если бы захотела.

– Проснулась наконец, – сказали её губы. Зрачки сузились, радужки блеснули колыхнувшейся внутри кислотой. – Думали в гроб уже ложить.

– Класть, – огрызнулась я.

– Whatever, – Аида цокнула языком, типа ей пофиг. – Ещё что-то требуется от меня? – Она обернулась, и я увидела спрятавшуюся за её спиной Рябу. Та радостно замахала мне рукой, тоже перевёрнутая.

Стало ясно, что они на полу, а я на вишу потолке – и долго. Ряба видела, что я умею так спать, но мне пришлось самой наклониться к ногам и увидеть, что они неплохо так прилипли и оплелись немного паутиной, а значит провела в таком сне чуть дольше, чем планировала.

– Ты в порядке? Как себя чувствуешь? – Ряба схватила меня за плечи и затрясла. – Я думала, что ты уже не проснёшься! Весь день тебя бужу!

Если смотреть на ситуацию под другим углом, то всегда становится понятнее и веселее. Например, сложенные в беспокойстве домиком брови Рябы выглядели для меня злой галочкой, и искренность её лица не могла не подкупить. Я взялась с ней за руки и успокоила:

– Я себя хорошо чувствую, – затем я огляделась и снова наткнулась на Аиду. – А она что тут делает?

– Я пыталась разбудить тебя дважды, нет! трижды, и ты никак не отвечала, потом я пошла в училище и начала о тебе спрашивать, но никто не знал, что это за сон у тебя такой – всю ночь и весь день – но я попросила всё равно о помощи и вот, – Ряба выдохнула и прокашлялась. Её голос звучал выше обычного от волнения, но это стало тяжеловато для её же горла. – И вот откликнулась Аида.

– Зачем мне это всё... – отозвалась та. Ей повезло, что я была до сих пор приклеена к потолку собственной же природой.

– Погоди, только Аида откликнулась?

Ряба медленно моргнула.

– Ну да, я просила помощи, Аида...

– Нет, Ряба, соберись! – Теперь я уже встряхнула её за тонкие плечи. Ряба напоминала подвешенную грушу – широкие бёдра и узкие плечи, усыпанные перьями по задумке костюмчика-двойки – на ножке из тёмных туфель. – Аида согласилась, а кто ещё?

Курочкина растерялась и неловко пожала плечами. Меня окатило холодом, свело и затошнило. Прошло два дня – и никто меня не хватился?

– Ой, завязывай, – Аида скинула неподходящие к осени босоножки без пятки и забралась босыми ступнями на постель. Прошлась по моим подушкам, затем встала на носки и постучала ладонями по голеням. – Сама спустишься или скинуть?

Я попыталась оторвать ногу от потолка, но тут же поняла, что, если смогу – упаду головой прямо в пол. Со мной раньше не случалось такого; в паучьем сне самое важное – в самом зародыше пробуждения «отлипнуть» и упасть куда-нибудь обратно на одеяла или кровать. А я же будто решила пройтись по потолку и теперь застряла ближе к середине комнаты.

– Не трогай меня, – то ли взмолилась, то ли пригрозила я Аиде.

– Доверься мне.

– Ещё чего!

Ряба засуетилась и накидала на пол всё, что нашла: своё одеяло, мой плед, свитера, вывешенные на спинку стула, подушки для самого стула, даже связанный мною для неё шарф. Казалось, ещё немного – она легла бы сама вместо матраса.

Аида крепко придержала мою ногу, а затем чиркнула ногтем по потолку – я почувствовала онемение и покалывание сначала в одной ступне, и чуть погодя – в другой. Аида, будучи крупнее и, видимо, сильнее, умудрилась срезать меня с частью штукатурки, перевернуть и поймать, упершись спиной. Я ненадолго повисла на ней, как на доске – она удержала упор между краем кровати и стеной чуть под уклоном. Самой мне удалось лишь чуть беспомощно упереться руками в стену позади неё и кое-как разобраться, как заново воспринимать лица и черты людей вокруг.

– Ты в порядке? – Вскрикнула Ряба. Я подумала о том, как все уши общаги прильнули к стенам, пытаясь вслушаться в грохот и визг, который ничего такого и не значил.

– Я? – Отрешённо переспросила и зажмурилась, помотала головой. Очень нехотя реальность возвращалась ко мне, а сон, который я помнила до деталей всего пару минут назад – безвозвратно ускользал.

Аида не дышала – я даже не чувствовала, билось ли её сердце, но открытая кожа живота обожгла своей холодностью. Этот тепловой контраст смутил настолько, что я забыла и о злобе, и о желании подраться. И наконец она сама меня сбросила; помогла моментально вспомнить, за что я её ненавидела.

– Ну, спасена твоя подружка, – Аида хмыкнула и с противным шлепком вернулась в туфли. Затем она села на стул и принялась чистить ногти от побелки потолка.

– Спасибо, спасибо, спасибо! – Привычно громко защебетала Ряба. – Приходи потом, я тебе маникюр сделаю, хочешь? – А затем она переключила щедрость чувств на меня и прыгнула обниматься. – Я так переживала, так переживала...

Я погладила Рябу по плечу рукой и уставилась в потолок, который так невовремя меня подвёл.

– Да не стоило так переживать... – мне стало неловко впитывать столько переживаний разом, но Ряба не переставала радоваться так, словно я была для неё очень хорошей (а я такой по природе быть не могла).

Аида, тем временем, залезла одной ногой на стул, обняла коленку и что-то ожесточённо строчила в телефоне. Звук уведомлений «Снэпчата» разрывал тишину, повисшую в комнате, и добавлял неловкости для любопытных меня и Рябы, вынуждал нас переглядываться между собой.

– Аида! – Воскликнула Ряба и подскочила тут же. – Скажи мне свой ник, а? Я бы тебя зафрендила.

– И она не примет отказ, – строго дополнила я. Ширвани чуть скривила лицо, но всё-таки развернула экран и показала свой профиль. Ряба сложила пальцы так, словно сфотографировала и подмигнула. Снэпы – это личное, про повседневность и фильтры для забавы, а не цвета и красоты. Не каждая студентка среди нечисти готова была бы поделиться своим ником, но – слава Ужасу – мы не оставили Аиде выбор и через Рябу я получу доступ к её слабостям и тайнам.

– Тебе не пора? – Я указала на дверь.

Ряба взмолилась:

– Аида обещала помочь мне с тобой, и... – Она замялась. – А я ей с домашкой.

– Мы это проходили, – я строго покачала головой. – Ты не должна позволять им пользоваться твоей головой.

При всей взбалмошности Курочкиной и её всепоглощающей наивности, она – гениальна. Может быть не в основах правового сообщества нечисти, но фотографическая память позволяла ей и не такое упомнить. Что уж говорить о математике, которая не давалась никому – и о чертежах, и о сочинениях, и о любой другой домашней работе. Но однажды Ряба по доброте помогла одному, другому, и тут выстроилась очередь из тупиц, которые за бесплатно ездили на её светлой головушке. А я обещала, что помогу ей себя контролировать. «Я не могу им отказать!» – говорила она и не врала, никому и никогда не врала честная Ряба. Но я помогла сконструировать полуправду, чтобы избавиться от идиотов под дверью и при этом не наступить убеждениям на горло.

Аида наблюдала за нашим спором с явным интересом, но будто бы слилась со стеной, и лишь подъедала вчера оставленную подсохшую хурму с какой-то монструозной жадностью. Я в выражениях не стеснялась, несмотря на её присутствие:

– Она тебе не подружка! Не надо ей помогать!

– Плетя, это же неправильно! – Ряба спорила и уже отодвигала стул от рабочего места, доставала учебники, готовила ручки и тетради. – Вот подхожу я и говорю: «Аида, помоги мне отклеить соседку от потолка», а она мне что должна сказать? «Нет, колупай сама?»

– Да нет такого слова!

– Да у тебя вообще никаких слов в голове уже нет, Плетя! Ни дружбы, ни любви, ни доброты!

– Ауч, – я сделала шаг назад. Ряба испуганно посмотрела на меня и прижала ладони к приоткрытому рту.

– Я не это хотела сказать... я... – Она вдруг ударила себя ладонью по лбу. – Плохая Ряба, плохая.

– О нет, прости, прости, тайм-аут. – Я теперь подняла руки так, будто бы сдаюсь. У Рябы тяжелая история, что-то птичье в ней вечно заставляло винить себя во всём. Поэтому ссоры кончались одинаково: она била себя, а я извинялась. – Конечно, ты молодец, что попросила о помощи. Это я... Веду себя неправильно.

Ряба захныкала, но как-то по-особенному тепло, и поэтому меня даже это не разозлило. Я протянула ей руки, чтобы она пожала ладони, и мы немного попрыгали в честь примирения.

– Ужас какой, – Аида фыркнула и улыбнулась. – Какие-то вы прикольные совсем...

Этот комплимент прозвучал запросто как оскорбление, но я пропустила его мимо ушей. Пусть занимаются – мне ничего не стоило потерпеть Аиду в своей жизни и в своем училище, в которые она уже пробралась и всё испортила. Так что пусть проникает и в мою комнату, сидит на моём стуле, ест моё любимое лакомство, смотрит на меня в пижаме, с четырьмя руками, пятью глазами...

Стыд какой, а спрятаться мне некуда.

– Пойду умоюсь, – почти на грани произнесла я. Ряба отпустила мои руки и кивнула, довольная тем, что мы прекратили спор. – Пойду умоюсь прямо сейчас...

Невидящим взглядом я уставилась вперёд, обошла Аиду по дуге и подхватила полотенце и косметичку, чтобы хорошенько отполировать себя всю.

– Эй, Арахнова. – Аида окликнула меня уже у открытой двери. Я не хотела останавливаться, но точно замедлилась, и поэтому её холод настиг меня снова даже через расстояние. – Красивые кудряшки.

Я схватилась рукой за пушистые свалянные тарантуловые пряди, вставшие колом после сна – как это происходило каждый раз после сна. Мне необходимо хорошенько намочить их, распутать их и сделать из ложных дред послушные волнистые локоны, без которых из комнаты я не выходила ни разу за последние несколько лет. Я доверяла лишь Рябе, потому что поначалу считала её глупышкой, а потом поддалась бескомпромиссной доброте и поверила, что хотя бы по ночам можно расслабляться.

Дверь меня подогнала, закрывшись за спиной силой сквозняка, который наверняка инициировала Аида своими силами.

Я побрела в душ. Включила воду, села на акриловый поддон и принялась скрести остатки штукатурки с пяток. Я не смогла вспомнить, что мне снилось, но это что-то точно пригвоздило меня к потолку со страху. Тёрла кожу почти до боли, но сам страх не отлипал от меня. Детская паучья присказка невпопад всё крутилась в голове:

Мой шёлк – моя тюрьма,

И я смерть себе сама...

Мама была не права: ничего по утру у меня не распуталось.