Глава 5. ЖЖ. Записки записного краеведа. 20 декабря

«…Боже мой! Это невероятно — такой экспириенс на старости лет! Или я… попросту сошёл с ума?! Я читал о странностях человеческой психики, о том, на что способны нервные окончания, как иллюзорна та картина мира, которую мы все считаем истинной. Но это было сухой теорией или набором экстравагантных фактов. И вдруг я сам очутился внутри дешёвого ужастика!

Но обо всём по порядку.

Итак, я без удовольствия проделывал то, что подобает пенсионеру немецкого значения: ходил на встречи с дальними родственниками и бывшими коллегами, раздавал сувениры, разглядывал и демонстрировал семейные фото, посещал кладбища и дружеские посиделки. Невероятная скука.

Почему-то мне совершенно не работалось. Несколько раз я выходил на свою страничку в Сети, тупо разглядывал густо облепившие её рекламки неприличных сайтов и — выключал ноутбук. Новые впечатления никак не хотели укладываться в положенное число знаков ежедневного урока.

Наконец, я понял, в чём дело — мешали воспоминания. Они обступили меня, теснились, кричали, перебивая друг друга, так что я ничего не мог понять в их разноголосом гомоне… Что ж, придётся сделать то, чего мне так не хотелось все эти годы — систематизировать собственное прошлое, разложить его по полочкам в моём виртуальном кабинете… Ободрённый этими мыслями, я решил вначале исполнить одно деловое поручение, а уж после с головой нырнуть в мутную Лету.

Один мой берлинский приятель, с юных лет влюблённый в историю города Зоркого, попросил меня посетить редакцию журнала под странным и смешным названием „Книгоман“. Я должен был получить авторские номера с публикациями его статей, а также разузнать о том, как двигается в издательстве, коему и принадлежал журнал, проект его книги, разумеется, посвящённой истории любимого города.

По приезде я сделал звонок главному редактору, даме с тонким девчачьим голоском, договорился о встрече. Придя на рандеву в назначенное время, я однако обнаружил в офисе лишь директора издательства, молодого бородача с бегающими глазками. Он без обиняков сообщил, что главный редактор, она же его супруга, сидит дома с приболевшими детьми, сотрудников у неё нет, а издание книги вновь задерживается на неопределенный срок по техническим причинам, после чего вручил мне пачку журналов и выпроводил вон.

Весьма огорчённый перспективой грустного разговора с моим берлинским приятелем, возлагавшим почему-то на это шарашкино издательство серьёзные надежды, я вернулся в отель. Кстати сказать, все эти дни четвёртый нумер, в котором скончался несчастный турецкоподданный, простоял в неприкосновенности.

Проходя по коридору, я услышал некий шум за его дверью. И тут со мной случалось нечто странное. Вопреки всем своим привычкам и воспитанию, я, оглянувшись на пустой коридор, решительно приник к двери. Там, несомненно, кто-то был. Слышались обрывки разговора… Мужчина и женщина… Женщина повысила тон, и я отчётливо расслышал: „Володя… Что?“ Ей плаксиво отвечал юношеский голос. Разговор резко прервался, и в наступившей тишине меня будто окатило ледяной волной. Необъяснимый озноб пронзил суставы, волосы шевельнулись на голове. В этот момент мне почудилось, что там, с другой стороны, тоже кто-то приник ухом к двери и прислушивается к моему дыханию…

Я подхватил пакет с журналами и бросился к себе. Успокоившись немного, позвонил горничной и спросил, давно ли был заселён четвёртый нумер (любопытство своё я мотивировал какими-то наспех придуманными причинами вроде шума и хлопанья дверью). Оказалось, что соседний нумер по-прежнему никем не занят.

Я долго не мог уснуть и от нечего делать начал листать подаренные бородатым издателем журналы, которые, как и следовало ожидать, оказались самодеятельным попурри из книжных сплетен, чьих-то литературных опытов и претендующих на оригинальность постмодернистских эссе. Художественное оформление и печать также оставляли желать много лучшего, а мизерный тираж и хвастливые колонки главного редактора только подчёркивали уныло провинциальный характер журнальчика. И почему „Книгоман“? Что за инфантильное бодрячество? Какая сегодня, простите меня, может быть любовь к книгам?

Помимо воли зачитавшись разгромной рецензией редакторши на свежий роман Акунина, я отвлёкся, и тут из-за стены донёсся тонкий, как от бормашины, свист. Я замер, весь обратившись в слух. Свист плавно перешёл в постукивание, которое, казалось, придвигалось всё ближе и ближе к изголовью моей кровати. Вскоре постукивание снова обернулось свистом и каким-то скрипом… Словно кто-то водил пальцем по ободку стеклянного бокала… Чудовищный саунд-трек к „Пёстрой ленте“… Шея моя закостенела, я не мигал, и пересохшие глазные яблоки, казалось, застыли в глазницах, сердце билось о рёбра в унисон застенному постукиванию… В тот момент, когда я уже готов был взвыть в приступе первобытного ужаса, свист, стук и скрип прекратились, и ясный женский голос произнёс, как мне показалось, прямо мне в ухо что-то вроде… „Малага“? „Миляга“?

Я хрипло вскрикнул, моргнул, и горячие слезы брызнули из моих глаз. Сердце вспорхнуло испуганным зябликом к самому горлу, тело не слушалось приказов обезумелого мозга… Остаток ночи я провёл, укутавшись в плед, в кресле у окна при включённых ночнике, люстре и торшере.

Наутро первой моей мыслью было ничтоже сумняшеся…»

В трубке раздалось колоратурное сопрано дуры-Жибек:

— Салем алай! Асия Нуркат-кызы, к вам пришли. Ждут на ресепшен.

Завидев Асю, посетительница бросилась к ней, как к родной.

— Золотце… Асия-кызымочка… — кукольный голосок, умильная мордашка, трясущиеся локончики. — Как ваши делишечки? — посетительница всхлипнула и ткнулась носом в рукав асиной водолазки, обильно пачкая её пудрой.

— Здравствуйте, Сауле. Спасибо, что подъехали. Пойдёмте в кабинет.

Сауле, жуликоватый бухгалтер Цирка лилипутов, ещё в бытность Аси волонтёром у Софы Брудник, успела надоесть ей хуже горькой редьки. Пригретая неразборчивой Софой, она поначалу нравилась Асе своей дисциплинированностью. Всегда была у телефона, приезжала в Фонд по первому требованию, долго и охотно рассказывала о том, как идёт проект, и возносила хвалы Вертиго Вертолетти, как верховному божеству древнегреческого пантеона.

— Кызымочка, миленькая, хорошо, что тебя встретила, не чужого человека, ты мне ещё тогда понравилась, добрая ты, душевная, человека насквозь видишь, всю правду, кызым, видишь, всю! Вай, Алла, нет, я не могу! — тётка отстала, сморкаясь, но потом резво нагнала Асю на лестнице.

Цирковое представление «Буркутстан — страна великанов» с лилипутами в национальных одеждах, выставкой вечно пьяных современных художников и элементами политической сатиры так и не состоялось. Цирк, не попрощавшись, уехал вроде бы в Японию на гастроли, ответчицей по гранту осталась одна Сауле. Когда Ася начала выяснять, как такое могло случиться, обнаружилось, что лилипутов этих никто в глаза не видел, кроме Макарыча, сторожа Фонда в предпоследней стадии «белочки». «Они мелкие такие, — трясясь, рассказывал Макарыч на дознании, учинённом Софой. — Шнырк-шнырк — и нету… А потом шасть под стол — и принтер спёрли…» Сауле рыдала, заклинала всех именем Пророка, хлебала валокордин, совала Софе под нос просроченные цирковые билеты… Но грантовые средства в размере пяти штук гринов возвращать решительно отказывалась.

— Присаживайтесь, Сауле, — как могла приветливо сказала Ася, — Олег Юрьевич скоро будет, у него встреча. А вы отчёт-то по гранту принесли? Дайте-ка, я посмотрю.

— Ох, Асиюшечка-кызымочка… Ужас-то какой кругом, а? — залопотала Сауле, пододвигая к Асе папку и коробку недорогих конфет. — Масло подсолнечное как прыгнуло, а? А сливочное?! Я банк этот проклятый своими бы руками, веришь, нет, своими руками бы по кирпичикам разнесла… Вчера мясо пошла брать на базар, а там…

Ася листала бумажки.

— А можно водички попить?

Ася подняла глаза:

— Конечно. Сейчас принесу.

Ася сходила в ланчевню, вынула из холодильника пару бутылок минералки. Распахнув дверь в кабинет, увидела, как Сауле лихорадочно роется в её сумке.

— Вы что?! — обалдела Ася.

— А что такое, Асия-кызымочка? Что с вами, дорогая? — мелкое личико Сауле стянулось в крысиную мордочку, она бросила сумку на пол и отпрыгнула к своему стулу. — Ой, водичка! Вай, спасибо, миленькая…

— Вы что, с ума сошли? — у Аси от ярости задрожали руки. Роняя бутылки, она двинулась на Сауле. — Да я… Да я…

— И что — ты? — совершенно нормальным голосом спросила Сауле. Лицо её расправилось и стало наливаться розовым. — Что ты сделаешь? Отчёта захотела? Вот тебе! — она быстро сунула Асе под нос мелкий, как прыщ, кукиш. — Вот тебе отчёт! На коленях будешь ползать, выпрашивать, а я подумаю — писать или нет. Поняла?! А я, дура, ещё конфеты ей принесла, думала, порядочная! На, подавись! — Сауле схватила со стола коробку и шваркнула ею Асю по голове. Конфеты брызнули в разные стороны. — Сука фондовская! Шпионка американская! Манкуртка грёбаная! Я до КНБ дойду! Я вас всех сдам! Знаем мы, чем вы тут занимаетесь!

Ася, не помня себя, схватила Сауле за плечи, та вцепилась когтями в её грудь…

— Отпустите-е! Что вы делаете-е! — вдруг заверещала Сауле своим прежним кукольным голоском.

— А что вы делаете? — с интересом спросил Олег Юрьевич, входя в кабинет.

Ася и Сауле молча глазели на начальство, замерев в позах двух шаловливых нимф.

— Может, разомкнёте объятья? — заметил Коршунов, снимая плащ. — Или зов сердца непреодолим?

Ася и Сауле отскочили друг от друга.

— Ой-бой… А я тут отчётик принесла… Вы звонили вчера, вот я и принесла… — зачастила подлая баба, бочком придвигаясь к начальственному столу. — Вай, мамандай… Все билетики… Из цирковой столовой чеки на манную кашку собрала. Аккуратная я… Из ветеринарки — это когда попугай Верка ногу сломал… Всё, как полагается… Не знаю, что с Асиёй-кызымочкой случилось. Ей бы полечиться…

— Олег Юрьевич! — срывающимся голосом сказала Ася. — Я сейчас объясню. Честное слово! Она в мою сумку полезла… Я не…

Коршунов нахмурился:

— Ася, сделайте мне кофе, пожалуйста. Так вы говорите, попугай Верка ногу сломал? Какая пр-релесть!

Ася выскочила из кабинета и понеслась в ланчевню.

Когда она вернулась с подносиком, на котором стояла чашка наспех сваренного крепкого кофе и блюдце со сдобой, Сауле в комнате уже не было. Олег Юрьевич ковырялся во внутренностях распотрошённой папки.

— Цирковой перформанс художника Гри-Гри Бурдюкова «Земля, бля, поклонись!». Хоть бы одним глазком взглянуть…

Ася сразу же вспомнила анемичное лицо Гришани, его белую ермолку и длинную опиумную улыбку.

— Это он кур резал. Приносил пару цыплят живых, корм в спичечном коробке, кормил их, пел мантры, мелом рисовал на полу пятиконечную звезду и резал им горло ножиком. — Ася поморщилась.

— А в чём смысл? — спросил Коршунов, принимая у неё угощение.

— А он потом степплером делал из них герб России и бил ему земные поклоны.

— А-а… Остроумно. Вы, Ася, всё же с грантёрами поаккуратнее. Они нам нужны живьём! — с набитым ртом сказал Коршунов. — Значица так. Завтра наша девушка принесёт половину суммы, примите у неё приходным ордером. А с отчётом на вторую половину придётся поработать. Пусть чеки и прочая чепуха хотя бы примерно соответствуют сумме, тогда мы сможем закрыть грант и к чёртовой матери отправить его в подвал. А денежки оперативно вернём в бюджет.

Ася вздохнула и принялась собирать с пола и ссыпать в мусорку лилипутские конфеты. Мстительно сунула саулешкину папку в самый низ внушительной стопки грантовой документации, уселась за стол и раскрыла ежедневник. Что у нас на сегодня… Ага.

Розовым маркером было помечено самое важное: продукты купить, погладить Владу рубашки, испечь «лимонник». Жёлтым — делишки так себе, к примеру, поговорить с Гулькой насчёт гороскопа Майя, выпросить у Николай-улы файликов побольше, почистить почтовый ящик и посетить занятие по инглиш. Зелёным — всякая фигня типа докладной, подбивки старых документов и безнадёжных телефонных звонков грантёрам. Любуясь весёлым колоритом списка, Ася думала об Олеге Юрьевиче.

Странный мужик. Внук он там кондотьера или не внук, а ничего о нём толком и не известно. Бабы фондовские прямо млеют — типа, ах, какой мужчина. Холостой, к тому же. Кое-кто ей, Асе, даже завидует. А чему завидовать? Начальник он требовательный, у него чаи гонять, как при Гамаюныче, не приходится. Правда, авралов новый шеф не терпел, после работы не задерживал, за пирожками в кулинарку не гонял.

Нет, не понимала Ася фондовских баб. И где они красавца увидали? Черты лица хоть и правильные, зато вечно хмурится. Высокий, плечистый — но сутулый. Рот кривой, как у демона. Щёки — в тенях от проступающей щетины. На макушке топорщится смешной хохолок, о котором он, видимо, не подозревает. Глаза холодные, отстранённые.

Работоголик чокнутый. Хлебом не корми — дай ему документов пачку, да потолще…

В первый же день шеф велел Асе изъять из архивных могил незакрытые гранты, нечистые на руку получатели которых давно растратили денежки, не потрудившись составить даже липовых отчётов. В коллективе Олега Юрьевича мгновенно прозвали «золотарь наш ассенизатор». Учёт провисших грантов был делом хлопотным и неблагодарным, и на каждой программе висело множество финансовых «хвостов». «Сдуется, — уверенно говорили старожилы „Ласт хоуп“. — Ягнёночек! Наших козлищ ему не одолеть, даром что нью-йоркскую школу бизнеса окончил». И вот поди ж ты…

Первым к ногтю был решительно прижат Савва Юродцев, издатель-культуролог и городская сволочь. Вызванный Асей на ковёр к шефу, он прибыл с полуторачасовым опозданием. По обыкновению, задорно матерясь, пинком открыл дверь кабинета… Что было дальше, Ася не знала (Коршунов услал её в бухгалтерию), но Майра с Гулькой рассказывали, что Жибек видела, как хам Юродцев выходил от Коршунова бледный и тихий. Бабки, высосанные из Фонда, принёс в зубах под вечер. К тому времени в очереди на порку томились троюродный племянник бывшего городского головы; модный галерист, ловко симулирующий буйное помешательство; авантажный политик, основавший партию имени себя, и целый выводок нарушителей договорных обязательств помельче.

Ася отложила ежедневник и погрузилась в сочинение докладной.

Мукой было выжимание из мозга канцелярских формулировок, описывающих самые простые вещи, постоянно встречающиеся в грант ёрской жизни, как-то: алчность, наглость, враньё, воровство, обман, дешёвые понты и проч. Но это были цветочки. Готовую докладную следовало поместить в фондовскую спецпрограмму CHAO и выслать по сети грантменеджеру Макбал Идрисовне.

Все работники Фонда ненавидели CHAO, и никто, кроме грантменеджера не умел толком ею пользоваться. Идрисовна внушала Асе первобытный страх, казалось, что внутри макбаловской головы, под белым липким начёсом и китайскими нефритовыми шпильками, происходит совершенно нечеловеческий мыслительный процесс в рамках вывихнутой логики постмодерна. К тому же бравые ребята-программисты совершали апгрейд CHAO каждый месяц, иногда до неузнаваемости меняя интерфейс. Ритм изменений улавливала только Идрисовна. Сотрудники ежедневно шлялись к ней за консультацией, как обитатели яранг к старому опытному шаману.

Скинув докладную, Ася взялась за Савву. Она водрузила на стол коробку с косой надписью маркером «Залатая Арда» (Еркенчик писал, лапа), содрала с неё скотч и приступила к изучению заплесневелых артефактов. Скоро в руках у неё оказалось двухсотстраничное описание проекта «Возрождение: Золотая Орда».

В памяти всплыла история двухгодичной давности, о которой тогда трындел весь Фонд.

А случилось вот что. Всем на удивление, маленькая НПО-шка с претенциозным названием «Ренессанс» получила от «Ласт хоуп» солидный грант по программе «Национальное согласие» на организацию молодёжного городка в окрестностях Зоркого. Концепция отчасти напоминала киббуцы — с общественной собственностью, собраниями, добровольным входом и выходом, знаменитым принципом «от каждого по способностям, каждому — по потребностям» и отсутствием зарплат. Идеология же опиралась на хрестоматийную концепцию Бати о мирном сосуществовании разных народов в многонациональной и многоконфессиональной стране и опыт студотрядовской «шабашки» советских времен.

Проект замутила парочка молодых яппи зоркинского розлива. Для начала они съездили в Гайану и Трансвааль на круглые столы по обмену опытом с такими же кровососами от международной благотворительности, затем с помпой провели молодежный фестиваль «Жабанай — совесть выбирай!», наследили в местной прессе и, наконец, потянули загребущие ручки к бюджетам благотворительных организаций, имеющих представительства в Буркутстане. А вот дальше случилась заминка. По-честному сочинять проекты, сводить бюджеты и вообще — отрабатывать гранты западного демократического сообщества щенкам-яппи ужасно не хотелось. И они наняли инвалидную команду из журналюг и бывших аппаратчиков низшего звена во главе с тем самым Саввой.

Юродцев споро взялся за дело. Он в рекордные сроки надристал свой опус, как раз сейчас находящийся в руках у Аси.

Жителям молодёжного юртового городка «Золотая Орда» предлагалось с пользой потратить свои студенческие каникулы на строительство и посильный ремонт очагов культуры и здравоохранения в глубинке. По замыслу создателя, студенты должны были выращивать себе пропитание самостоятельно. В качестве развлечения (после работы на общественном огороде) юнцам дозволялось предаваться спорам в дискуссионных клубах, сочинению патриотических стихов и штудированию буркутского языка и традиций в контексте знаменитого «поиска корней». Ежедневный благородный труд, свобода от товарно-денежных отношений, вегетарианство, единение с природой, поиски национальной идентичности, самодеятельные спектакли, поставленные по религиозно-мистическим пьесам Саввы Юродцева, — все эти процедуры должны были выпестовать из кучки молодых болванов истинно ренессансных Людей Будущего.

Нью-йоркский головной офис неожиданно выделил средства на заведомо завиральный проект. Работники зоркинского офиса вздрогнули — Юродцев успел нагадить практически в каждой программе, начиная со здравоохранения (грант на разработку гипнотических средств от ПМС), заканчивая проездным грантом в Ватикан на форум по правам невоцерковленных.

Надо сказать, цитирование Хайяма на фарси и Оккама на староанглийском, личное знакомство с Батей и Папой Римским, умение по памяти набросать «витрувианского» человека и родословное древо любого из четырех буркутских джузов, всегда служили Савве наилучшими рекомендациями. По каждому гранту Юродцев предоставлял отчёты о налаживании всюду наикрепчайших культурных связей и красовался в ТВ-передачах типа «Корень, крона и корона» в роли маститого культуролога.

Итак, НПО «Ренессанс» получила кучу бабла. Мальчики-яппи принялись лихорадочно его осваивать, покупая навороченные ноутбуки, неудачно инвестируя, снимая элитных проституток, ломая ноги на альпийских лыжных трассах.

Юродцев, слив оргработу на своих дружбанов, бывших третьих помощников парторга, мгновенно уехал в тур на Мёртвое море.

И процесс Возрождения как-то сам собой увял. Сначала студенты никак не набирались в нужном количестве, пришлось сконтачиться с горвоеноматом, китайские поставщики привезли бракованные синдипоновые юрты, местный начальничек-хаким, науськиваемый руководством, с наслаждением начал втыкать палки в колеса, завышая цены на аренду земли, а потом у одной участницы случилась внематочная беременность, а трое других ограбили коммерческий ларек, в ту же ночь юртовый город будущего подожгли то ли пожарники, то ли «зелёные», в итоге витрувианские люди разбежались по горам, растащив уцелевшие юрты на подстилки для пикников… Словом, история попала в газеты.

Мальчики-яппи спрыгнули в заграничные школы менеджмента, ответчиком по гранту остался Юродцев со товарищи. Вскрыв офис «Ренессанса», он вывез мебель и компьютеры, а последний выплаченный НПО-шке фондовский транш по гранту, не моргнув глазом, присвоил себе. В интервью зоркинскому таблоиду «Шелкопряд» (в коробке нашлась неровно обкромсанная маникюрными ножницами вырезка), Савва много говорил о духовной трагедии буркутской молодёжи и гневно клеймил гнилые либеральные конторы типа пресловутого Фонда «Ласт хоуп», во-первых, открытого на кровавые деньги биржевого спекулянта В. Вертолетти, а во-вторых, нарочно сеющего раздор в сплоченном буркутском обществе.

Вот тебе и на. Сволочь такая.

Ася вздохнула. Что там в финансовой подборке…

Из обрывков отчётности она скоро узнала о том, во сколько обошлись кофе-брейки, минвода, аренда клочка земли в пригородном дачном массиве, а также такси, национальная атрибутика и права на постановку пьес Юродцева. Многие статьи расходов ставили Асю в тупик. Например, семь тысяч долларов на канцтовары (приложение со списком на девяноста двух страницах утеряно), а также двадцать две штуки сорок четыре доллара и семнадцать центов на искусственное поднятие уровня Арала (?) вплоть до окончания съёмок (???) с тремя крестиками на месте подписей экспертов-мелиораторов.

В отдельной папке хранились тёмные копии трудовых соглашений и субподрядов, а также всевозможные поправки к бюджету со спутанными номерами, маршруты поиска ставки Золотой Орды (восемнадцать пунктов на арендованных джипах-внедорожниках с недельным заездом на Иссык-Куль) и чей-то грязный полосатый носок.

В самой тонкой и задрипанной папчонке обнаружилось подробное описание будущего бассейна в поселке Золотая Орда с эскизами хоровода наяд и русалок, до смешного похожего на известный фонтан Дружбы народов с московской ВДНХ. Последней фразой описания было: «Рыбохвостые девы, склонившиеся к тихой воде, подобно русским ивушкам, символизируют собой небывалую…», далее следовал неровный обрыв.

На дне коробки болтались какие-то целлофановые свёртки. Ася машинально потянула один из них, громко звякнувший. Это оказалась сверкающая гусеница новеньких чашек Петри. Ася развернула остальное: геодезическая карта Приаралья, окаменевшая раковина в коробке из-под счётчика Гейгера и гигантского формата транспортный справочник по г. Краснодару 1989 года выпуска.

Нда-а…

Она переписала артефакты в CHAO, забила туда же лживые финдокументы, заполнила форму на закрытие гранта и слила её Идрисовне. Всё, грант закрыт. Как же шефу удалось выбить из Юродцева последний транш? Загадка… Судом, что ли, пригрозил? Да ладно, Савве никакие суды не страшны, тем более, что он-то знает все о прелестях буркутской Фемиды. Сроду Фонду здесь дела не выиграть, только по заседаниям затаскают и в прессе грязью обольют. Вот должники и не боятся ничего. Чем же он его прищучил?

Ася принялась пристраивать коробку из-под Золотой Орды к эйфелевой башне отработанного материала.

Коршунов сладко потянулся и сказал, читая асины мысли:

— У Юродцева сын в Штатах учится, на визу подал. Я его на понт и взял, дурачка. Вот что, Ася. Давайте я вам помогу коробки в подвал стаскать.


Подвальный кабинет завхоза Амбцибовицкого был похож на свалку: рулоны старого линолеума, какие-то бетонные кубы, штабеля дыроколов, «клав» с выбитыми зубами, папок в половину человеческого роста, компьютерных кожухов и прочего канцелярского барахла. Всё это стояло, валялось, пылилось и гнило во всех углах обширного помещения. Заплесневелые стены были обвешаны шедеврами местных абстракционистов — бескорыстными дарами родному Фонду.

Сам завхоз восседал за циклопическим столом с тремя разнокалиберными мониторами, в пожелтевшем от времени гнезде из бумаг и газет. Над его головой располагалась ржавая железная рама, перетянутая разноцветными ленточками и кусками кожи, внутри рамы на нитках искусственного жемчуга болталось несколько ракушек и голая кукла Братц с открученными ногами и выжженной грудью. Табличка извещала, что композиция «Мальдивная радуга над Фолклендами» принадлежит шаловливой руке все того же Гри-Гри Бурдюкова.

Амбцибовицкий посетителей вроде бы не замечал, важно переводя взгляд с одного монитора на другой. Ася кашлянула. Завхоз глянул на них поверх очков.

— В чулан?

— Не знаю, — пыхтя под тяжестью коробов, буркнул Олег. — Я тут впервые…

Амбцибовицкий неторопливо приподнялся, встал, вышел из-за стола и предстал во всём своём великолепии.

Ростом чуть ниже Аси, он доходил Олегу примерно до подбородка. Если бы какому-нибудь «Эсквайру» понадобилась иллюстрация к статье «Казусы мужского гардероба», журнал свободно мог бы обойтись всего одной фотографией фондовского завхоза. Слишком длинный галстук в мелкую полоску был заправлен вместе с клетчатой красно-чёрной рубашкой непосредственно в серые брючата, которые, начинаясь где-то под мышками, заканчивались на середине икр, демонстрируя всему миру белые спортивные носки с эмблемой «Челси». Широкий ковбойский пояс в заклёпках пестрил сумочками, телефонными чехлами, перочинными ножиками и мелким ремонтным инструментарием. Завхоз накинул сетчатую жилетку типа «фотокор» с десятком оттопыренных, как у Вассермана, кармашков и строго сказал:

— Фоллоу ми!

И повел их по длинному коридору, забитому швабрами и вёдрами.

Чуланом оказалась большая комната, заставленная стеллажами.

Амбцибовицкий указал на самый дальний угол:

— Сюда. Это ведь закрытые гранты?

— Конечно, Арнольд Альфредыч. Давайте, я формы заполню, — сказала Ася.

Амбцибовицкий величественно кивнул, сунул ей пачку формуляров и удалился в свой клоповник.

Олег перетаскал в угол коробки и принялся гулять вдоль книжных завалов, с любопытством читая названия. «Пассморы Канты философиялыкчи барымтач». «Аэродинамикасындаб XVI флориндай шырмау Буркутстан», это про первых воздухоплавателей что ли? «Буркутстан бербе культурологияжок». В 20, между прочим, томах. «Гендерлих па мамандай Канада-Пакистан-Гайана-Буркутстан». Ноу коммент, как сказал бы Амбцибовицкий. «Мониторинг уюлду шарикоподшипникадызаводы эш хладокомбинат». Записать бы…

— Ася, а почему эти книжки здесь валяются? — спросил он, перебирая пыльные тома с дорогим теснением и отличными цветными вклейками. — Может, лучше их в библиотеки отдать?

— Что можно, уже распихали, — Ася подошла поближе, грызя ручку. — Я сама, пока волонтёрила, знаете, сколько развезла? И в другие города мы рассылали, правда, некоторые посылки вернулись.

— А почему не берут-то?

— А зачем им? Кому надо — про философию Пассмера и Канта на русском или на английском найдут, тем более что больше половины слов в этих книгах все равно не буркутские. В смысле, термины. Да вся эта рухлядь давно устарела. Второй год спецкомиссия буркутский язык чистит. Термины и заимствования на буркутский переводят. Как переведут — опять все это переиздадут, наверно.

— Опрично… — вздохнул Олег.

Загрузка...