2

С голубоглазым чужаком поступили, как с бешеным зверем: сожгли его тело на берегу, а пепел закопали там, где уже покоился прах других. Потом в отеле состоялось большое собрание. Я не пошел, но знал, о чем там говорили. Утром в Салливане появился не какой-нибудь хлебный бандит-южанин. Озеро принесло обычного голубоглазого парня из соседнего города. Так случилось, что он заболел этой странной болезнью. Значит, все изменилось. И изменилось к худшему. Пройдет еще какое-то время, и мужчины и женщины Салливана начнут со страхом посматривать на меня — а что если моя сигнальная система сработает и при взгляде на них?

Я вышел из города и отправился к заливу Лайм Бэй. Там, на мысе, есть холмик из белых камней. Каждый вечер я добавляю к нему еще дюжину. Сейчас он уже размером с грузовик: аккуратный, почти идеально ровный куб, бледно светящийся, когда в небе стоит луна. Камни там самых разных размеров и форм, но если остановиться и смотреть на них достаточно долго, то они начинают представать фрагментами некой мозаики. Поначалу я собирался построить небольшое возвышение размером, может быть, с простыню и высотой примерно до колена. Но потом эта штука стала разрастаться.

Однажды Бен назвал меня «одержимым». Он был пьян и злился на меня за что-то. Потом извинился.

Но так оно и есть. Наверное, я и впрямь одержимый. Каждый вечер «пирамида» подрастает на пару дюймов. Я беру обломок белой скалы величиной с коробку из-под сигарет или картонку из-под обуви, выбирая либо прямоугольный, либо плоский, как книга, либо широкий. Потом стою и смотрю на свое строение. Иногда это затягивается на какое-то время, но, в конце концов, я нахожу то место, куда его положить, как бывает, когда складываешь игрушечную мозаику. Каким-то образом мой мозг идеально соотносит форму камня в руке с формой свободного пространства в аккуратно сложенной груде.

Работал я либо ночью, когда достаточно яркая луна позволяет видеть предмет моей «одержимости», либо на рассвете, либо в вечерних сумерках. Здесь, вдали от города, на меня никто не пялится, как на уродца в клетке. На мысе домов нет. Нет и столь ценимых ныне деревьев. Мыс похож на палец, который суша ткнула в озеро.

Часы на городской башне пробили полночь. Я работаю. Исполняю ритмичный ритуал. Выбираю камень. Подхожу. Смотрю на «объект одержимости». Смотрю на камень в руке. Потом кладу его на подходящее место. Стою и смотрю. Прислушиваюсь к собственному дыханию. К стрекотанью сверчков. К крикам ночных птиц. Делаю все еще раз. В ту ночь я поранил палец, заталкивая камень в углубление. Но это не нарушило привычного ритма. Кровь на камнях. Сочно-красные отпечатки руки. Они не выглядят неуместными. То, что надо.

— Не стоило бы тебе этим заниматься, Грег.

Я поднял голову и увидел Линн. Она стояла, теребя поясок хлопчатобумажной юбки-клеш. Я впервые видел, что она по-настоящему нервничает. Словно ее что-то напугало. Девять месяцев назад на ней была эта же самая юбка, и тогда я сказал, что мне такие нравятся. Сегодня она снова ее надела, чтобы угодить мне. Синдром шоколадного кекса, верно?

— Не занимайся этим сегодня, Грег. — Она повторяла одно и то же, как заклинание. — Тебя ведь никто не заставляет.

— По крайней мере, есть что делать. — Да, черт возьми. Такая уж у меня гребаная, навязчивая идея. Своего рода пунктик. — Где Уильям?

— Спит.

— Как дети?

— Нормально. Все хорошо. И собачки тоже в порядке, если тебя и это интересует. — Линн рассмеялась. Раньше она так не смеялась. Смех получился нервный… какой-то скованный. Конечно, ей было страшно. Она боялась меня. И, тем не менее, пришла. Разве что шоколадный кекс не захватила.

— Грег, почему бы нам с тобой не прогуляться по берегу?

— Не могу. — Я поднял камень размером с человеческий череп. На месте воображаемых глаз темнели впадинки. — Не уложил положенные двенадцать кусков.

— Но ты не обязан это делать, понимаешь? — Ее глаза блеснули в лунном свете. — Они… — Линн остановилась, подбирая слова, — их теперь никто не потревожит.

У меня сдавило горло, как бывает, когда знаешь, что сказать нечего. Я нашел отличное место для похожего на череп камня. Вот так. Там, где мог бы быть рот, появилось кровавое пятно.

Прошло еще какое-то время, прежде чем я выдавил застрявшие в горле слова.

— Тебе бы лучше вернуться домой, к Уильяму. Что он подумает, если проснется и увидит, что тебя нет.

— Уильям знает, где я.

— Ты давненько сюда не приходила. Что случилось сегодня?

— Была занята с Адамом и Маршей. Последние недели такие трудные. Девочка плохо спит, а днем за ней все приходится убирать. Врач говорит, что в два года дети всегда такие.

— Я видел, как Уильям гулял с ними по пляжу. Знаешь, у тебя хороший муж.

— Знаю.

— Тогда зачем приходишь ко мне?

— Я думала…

— Ты думала? А может, это Совещание так решило, а? Может, они позвонили тебе и сказали, что с Грегом Валдивой надо поработать? Чтобы он не был таким букой, а?

— Я прекрасно знаю, что сегодня произошло. Вот и подумала, что, может быть, тебе захочется с кем-то поговорить.

— Или кого-нибудь трахнуть.

Она улыбнулась.

— Если ты этого хочешь. Буду более чем рада…

— Сыграть роль шлюхи?

— Все, что захочешь, Грег. Я все сделаю…

— Все? Все, что захочу? — Я и сам не заметил, как повысил голос. Сердце колотилось в груди, словно кто-то безжалостно барабанил по ребрам кулаком. Да, она сделает все что угодно. Можно быть жестоким. Можно причинить ей боль, ударить кулаком в момент оргазма. И она только улыбнется и скажет: «Спасибо, Грег. Я так рада, что смогла тебе помочь». Она скажет это вежливо, тоном услужливой гостиничной горничной. И улыбка ее не дрогнет. Я могу оскорблять ее, поносить ее мужа, глумиться над ее детьми. Вот почему она вызывала во мне такую злость. Потому, что она готова принести себя в жертву, только бы угодить мне. Только бы я был паинькой. Как будто Грег Валдива — это какое-то гнусное косматое божество или что-то вроде того. Весь Салливан с радостью лизал бы мне зад, лишь бы я не сердился. А все потому, что мне удалось распознать настоящего чужака. Я снова их спас. Только мне-то от этого лучше не стало. Не стало легче от предложенного шоколадного кекса. От предложившей себя чужой жены.

И вот что я вам скажу: нет в этом ничего хорошего. Гордиться тут нечем. Однажды, вскоре после того, как я пришел в Салливан, мне стало чертовски одиноко, и я трахнул Линн. И тут же весь этот милый, славный городок смекнул, что к чему. Они быстренько сообразили, как это выгодно, если я прилеплюсь к ней. Поняли, что если время от времени подкладывать ее под меня, то я буду весел и счастлив. Может быть, я даже влюблюсь в Линн, и тогда уж она приберет меня к рукам. А значит, и весь Салливан возьмет Валдиву на крючок. И я никуда не уйду. Навечно останусь их ангелом-хранителем.

Только вот не сработал их план. Не все вышло так, как им хотелось. Да, Линн прекрасная женщина. У нее гибкое тело супермодели. Она восхитительная любовница, достойная золотой медали. Но я трахнул ее потому, что мне было одиноко и хотелось спать, обнимая женщину. Это не стало привычкой, потому что меня жгло чувство вины. Ее муж — славный парень. Спокойный, вежливый, всегда мне улыбается, как будто это я оказываю ему услугу, развлекаясь с его женщиной.

Вот почему, когда в голосе Линн послышались эдакие сладкие нотки, и когда она двинулась ко мне, покачивая бедрами и бросая призывные взгляды, я вдруг подумал, что было бы совсем не плохо превратиться в какое-нибудь страшилище, с черной душой и облупленным носом.

Но расчетливая жестокость не по мне. Нет. Линн такая милая, такая славная. Поэтому я лишь покачал головой, повторяя голосом, звучащим в моих ушах хриплым шепотом:

— Иди домой, Линн. Уже поздно.

— Но я хочу остаться с тобой, Грег.

— Твое место дома, Линн. Твои дети и муж уже спят. Возвращайся к ним, Линн.

— Грег…

— Линн, пожалуйста. Я был бы рад… действительно рад, если бы меня оставили в покое. — Я взглянул на нее и представил, как было бы чудесно увидеть ее обнаженной, целовать ее груди, гладить ее ноги. Но чувство вины, тут же пронзило меня, как пылающий кол. — Линн, иди домой.

Она вздохнула.

— Хорошо, Грег. — Ее голос прозвучал так ласково, так нежно, что кровь зазвенела в моих жилах. — Но если что-то понадобиться, ты знаешь, где меня найти. — Позвони мне, ладно?

— Ладно, спасибо, Линн. — Я сказал это так, как будто действительно собирался позвонить. Более того, я действительно собирался позвонить.

Она медлила. Я подумал, что Линн поцелует меня. Как целуют, желая спокойной ночи. Если бы она это сделала, вряд ли я удержался бы от того, чтобы не поцеловать ее в ответ, прямо в мягкие, сочные губы. И тогда меня бы понесло по древней как мир колее. Я бы наверняка ее поимел. Но не там, не рядом с этой грудой камней, которая будет расти до тех пор, пока не коснется небес. Или пока я не умру. Одно из двух.

Но Линн широко улыбнулась, и, пожелав спокойной ночи, зашагала по тропинке в направлении дома и семьи. А я стоял и смотрел на озеро. Лунный свет наполнял его огоньками, которые как бы набухали, а потом съеживались, словно миллионы бьющихся сердец. Без Линн ночной воздух больше не благоухал ароматом ее духов. В нем ощущался запах озерной воды. В конце концов, гул сердца стих, и я снова смог слышать стрекот сверчков и пение ночных птиц.

И вот я положил последний камень из назначенной дюжины. Сооружение из белого камня, весом примерно в шесть тонн, тускло мерцало в лунном свете. В какой-то момент разум устремился через камень в землю, гонимый иррациональным желанием увидеть, что сделали девять месяцев с теми, кто лежал там, внизу.

Тут уж потребовалось физическое усилие, настоящий тормоз, чтобы остановиться, не давать воли воображению. Но все равно одна картина не уходила из памяти.

Я посетил их через неделю после того, как похоронил мать и двенадцатилетнюю сестру здесь, на мысе. Какой-то зверь разрыл общую могилу, в которой они лежали вместе. К краям ямы прилипли пряди чудесных темных волос Челлы. Они походили на выброшенные на берег морские водоросли. Тварь разорвала ее лица, навечно застряла в моей памяти, впечаталась в мозг нестираемым клеймом. Челла любила играть своими волосами. Не так, как обычно делают девочки, когда хотят выглядеть привлекательнее. Нет, она просто дурачилась.

Мама сходила с ума, видя торчащие во все стороны, склеенные гелем волосяные шипы или переплетенные проволокой косички. Однако, настоящая бомба взорвалась тогда, когда Челла использовала вместо шампуня бумажный клей (это не та дрянь, нанюхавшись которой прыгаешь с крыши школы или превращаешь в факел директорскую машину, а безобидная смесь муки и воды). В общем, она обмазала этой гадостью волосы, а потом скрутила их так, что они стали похожи на рог единорога. Фокус добавил ей добрый фут роста. Более того, рог затвердел не хуже бетона.

Мама не выдержала. Но позже она увидела в случившемся и смешную сторону. Точнее, шестью неделями позже.

Именно тогда, увидев ее чудесные волосы в грязи, разорванные каким-то слюнявым енотом и разбросанные будто водоросли, я почувствовал, что это уже слишком. Именно тогда у меня и случился этот сдвиг, который можно назвать одержимостью или помешательством. Я забросал яму землей. Потом уложил сверху слой камней, чтобы уже ничто не потревожило могилу. Работая, я обратил внимание на то, что из камней разной формы можно создать что-то вроде мозаичных узоров. Я собирал и выкладывал камни. Вширь и вверх. Добавлял все новые и новые. Наверное, я бы уже не смог остановиться, если бы даже попытался.

Это памятник матери и сестре. По-моему, хороший. Через сотню лет на мыс придут люди, посмотрят на огромный каменный куб и — даже не зная, кто здесь лежит — скажут, что тут похоронен кто-то важный. Их не забудут.

В день, когда умер чужак — тот, с глазами Иисуса, — я решил построить другой памятник. В память тех, кого я когда-либо встречал. Тех, кого мне пришлось убить. Черт побери, может быть, это даже будет что-то вроде памятника мне самому. Пусть люди, пришедшие к нему через сто лет, поймут, какой была жизнь в тот год, когда весь мир пошел под откос.

Я решил, что этот памятник будет историей о том, что случилось с нашим миром и что случилось со мной.

Вот таким он и получился.

Загрузка...