Русская Америка. Битва за битвой

Глава 7

Осень пришла в Калифорнию внезапно, как удар ножом. Ещё вчера солнце пекло по-летнему, выжигая траву на склонах до жёлтой соломы, а сегодня утром с океана натянуло тяжёлые тучи, и ветер, рванувший с побережья, принёс запах дождя и далёкого снега, уже выпавшего на высоких перевалах. Я стоял на восточной стене и смотрел в подзорную трубу на холмы, где за гребнем гор затаился враг. Три недели прошло с того дня, как Финн приполз к воротам с вестью об артиллерии. Три недели лихорадочной работы, бессонных ночей, когда город, не смыкая глаз, готовился к осаде.

Разведчики Токеаха возвращались каждый день, и вести, которые они приносили, становились всё тревожнее. Американцы вышли из зимних лагерей. Их колонны, словно муравьи, ползли по горным тропам, обходя наши блокпосты, пробиваясь к перевалам. Три дня назад пал четвёртый пост — самый дальний, у самого хребта. Защитники держались до последнего, но их было слишком мало. Они успели передать сигнал, прежде чем погибли: враг идёт. Много врагов.

На пятый пост мы послали подкрепление — пятьдесят солдат, сто индейцев, две полевые пушки. Их командир, молодой поручик, прислал записку: «Держимся. Американцы лезут, но мы их не пускаем. Потери есть, но позиция наша». Это было вчера. Сегодня утром связь оборвалась.

Я опустил трубу. На востоке, у самого горизонта, клубилась пыль. Не та, что поднимает ветер, — тяжёлая, густая, поднимающаяся ровными столбами. Пыль от тысяч ног и колёс. Я считал столбы. Один, два, три, четыре, пять… Слишком много, чтобы сосчитать.

Рогов, стоявший рядом, тоже видел.

— Идут, — сказал он, и голос его был спокоен. Таким он был перед боем.

— Сколько?

— Не меньше тысячи. Может, больше. Авангард.

Я кивнул. Авангард. Тысяча человек. А за ними — ещё четыре отряда, о которых говорили пленные. Пять тысяч солдат, ополченцев, наёмников. С пушками, с обозами, с приказом стереть нас с лица земли.

— Что с пятым постом? — спросил я.

— Молчат. Скорее всего, обошли. Они не будут брать их лобовой атакой, если можно просто перерезать дороги и оставить умирать от голода. У них есть карты, есть проводники, есть предатели, которые знают наши тропы.

Я сжал зубы. Предатель был мёртв, но следы его работы остались. Карты, которые он передал американцам, дали им наше слабое место. Они знали, где можно обойти укрепления, где нет патрулей, где дорога выводит прямо в тыл. И они использовали это знание.

— Что будем делать? — спросил Рогов.

Я посмотрел на город. Внизу, на улицах, уже не было обычной суеты. Люди знали — сегодня или завтра придёт враг. Женщины уводили детей в подвалы, мужчины проверяли ружья, казаки седлали коней. На стенах, на батареях, у ворот — везде были люди. Семьсот человек, способных держать оружие. Четыреста из них — регулярные солдаты, прошедшие учения, знающие строй, умеющие стрелять залпами и ходить в штыки. Остальные — казаки, индейцы Токеаха, ополченцы. Все, кто мог драться.

Тысяча против семисот. Если они пойдут на приступ, если приведут пушки, стены не выдержат. Но за стенами — город. Дома, которые мы строили годами. Школа, где учились дети. Собор, где венчались. Могилы тех, кто не дожил до этого дня. Я не мог отдать всё это врагу без боя.

— Будем драться в поле, — сказал я.

Рогов повернулся ко мне. В глазах его мелькнуло удивление, но он не возразил.

— Где?

— У восточных холмов. За третьим мостом. Там есть место, которое я присмотрел ещё весной. Долина между двумя грядами, сзади — лес, спереди — река. Если занять высоты, они не смогут развернуть пушки. Если укрепиться на склонах, их численность не будет иметь значения.

— А если они пойдут в обход?

— Не пойдут. Там болота, Финн говорил. Только местные знают тропы. А наших троп они не знают. Карты, которые они получили от предателя, заканчиваются у третьего моста.

Рогов кивнул. Он понимал, что я предлагаю: оставить город без защиты, вывести все силы в поле, рискнуть всем в одной битве. Если проиграем — город падёт. Если выиграем — выиграем время. Может быть, достаточно, чтобы дождаться подкрепления. Может быть, достаточно, чтобы заставить их отступить.

— Когда выступаем? — спросил он.

— Сейчас. Пока они не вышли из предгорий, пока не развернули колонну. Ударим первыми, на их марше.

Я спустился со стены. Весь город уже знал. Люди выходили из домов, смотрели на меня, и в их глазах я видел не страх — решимость. Женщины крестили мужей, старики передавали ружья, которые хранили со времён первой войны с англичанами, дети сжимали кулаки, глядя вслед уходящим на восток.

У восточных ворот уже строился отряд. Четыреста солдат в серых мундирах, с ружьями на плече, с ранцами за спиной. Их вёл Рогов — прямой, подтянутый, с обнажённой саблей в руке. За ними — казаки. Две сотни всадников, с пиками и шашками, с лёгкими пушками, притороченными к сёдлам. Их вёл старый есаул, помнивший ещё битвы с Наполеоном. Потом — индейцы Токеаха. Сто воинов в боевой раскраске, с луками и ружьями, с томагавками за поясом. Они шли бесшумно, и в их глазах горел огонь, который я видел только в бою.

Я вскочил на коня, подъехал к строю. Тысяча человек. Тысяча, которые должны были остановить тысячу. Или больше.

— Братья! — крикнул я, и голос мой прозвучал глухо в утренней тишине. — Американцы идут на наш город. Они хотят отнять землю, которую мы полили кровью, разрушить дома, которые мы построили, убить наших детей. Я не буду говорить, что мы должны их остановить. Вы сами знаете. Я скажу только одно: сегодня мы будем драться не за стенами, а в поле. Как наши деды дрались. Лицом к лицу. И пусть каждый запомнит: эта земля наша. И мы её не отдадим.

Строй взорвался криками. Солдаты били прикладами о землю, казаки поднимали пики, индейцы завыли, и этот рёв, поднявшийся над городом, казалось, разбудил даже мёртвых.

— Вперёд! — крикнул я, и колонна двинулась.

Мы шли весь день. Солнце поднялось над холмами, заливая долину жёлтым светом, потом перевалило за гребень, и тени стали длинными, а воздух — тяжёлым, душным. Разведчики Токеаха уходили вперёд и возвращались с вестями: американцы в трёх часах хода, идут медленно, не ждут сопротивления. У них есть пушки, шесть полевых, и обоз, и много лошадей. Они уверены, что мы будем сидеть за стенами.

К вечеру мы вышли к третьему мосту. Долина, которую я выбрал, лежала перед нами: широкая, ровная, с двух сторон ограниченная пологими холмами. Спереди — река, неглубокая, но с топкими берегами, через которую только один брод, у самого моста. Сзади — лес, где можно укрыть резервы. Место было хорошее. Я приказал строить укрепления.

Солдаты работали лопатами, как в мирное время на учениях. Траншеи, которые мы копали ещё весной, углубили и расширили, соединив их ходами сообщения. Перед позициями вырыли волчьи ямы — глубокие, с заострёнными кольями на дне, прикрытые ветками и травой. На холмах установили пушки — четыре лёгких орудия, которые могли стрелять картечью на триста шагов. Казаки ушли в лес, ждали сигнала. Индейцы Токеаха рассыпались по склонам, замаскировавшись в кустах и траве.

К ночи всё было готово. Я сидел на холме, глядя на запад, где в темноте уже брезжили огни вражеского лагеря. Рядом стоял Рогов, молчал, только изредка прикладывался к фляге с водой.

— Думаешь, клюнут? — спросил он.

— Должны. Они уверены, что мы отсиживаемся в городе. Не ждут нас здесь.

— А если обойдут?

— Не обойдут. Справа болота, слева — скалы. Только через мост. А мост мы заминировали.

Он кивнул, и мы замолчали. Внизу, в долине, спали солдаты. Кто-то уже храпел, кто-то молился, кто-то просто смотрел в небо, где зажглись первые звёзды. Я знал, что многие из них не увидят завтрашнего заката. Но другого выхода не было.

Ночь тянулась долго. Я не спал, смотрел на вражеские костры, считал их, прикидывал силы. Тысяча, может, тысяча двести. Если они пойдут в лоб, если мы ударим вовремя, если казаки зайдут с фланга, если индейцы ударят в тыл… Слишком много «если».

На рассвете я поднял людей. Они вставали молча, проверяли ружья, заряжали, загоняя пули шомполами. Над долиной висел туман, густой, как молоко, и в этой белой пелене каждый звук казался приглушённым, далёким. Где-то за рекой заржали лошади, застучали колёса. Американцы поднимали лагерь.

Я ждал. Туман медленно таял, открывая долину, реку, мост. И — их. Первые всадники показались из предгорий, когда солнце только поднялось над гребнем. Они ехали медленно, разведка, человек двадцать, с карабинами на плечах. За ними — колонна. Пехота, четыре ряда, сомкнутым строем, с развёрнутыми знамёнами. Пушки, шесть штук, на конной тяге. Обоз, растянувшийся на полверсты.

Я считал. Тысяча, тысяча двести, тысяча пятьсот. Больше, чем мы думали. Намного больше. Рогов, стоявший рядом, выругался сквозь зубы.

— Полторы тысячи. Может, две.

— Вижу, — ответил я.

— Успеем?

— Должны.

Колонна вышла на равнину. Они шли к мосту, не таясь, не высылая патрулей. Уверенные, что здесь никого нет. Я ждал, пока головные отряды выйдут на середину долины. Ещё сто шагов. Пятьдесят. Двадцать.

— Огонь! — крикнул я.

Пушки ударили одновременно. Картечь, смешанная с дробью, выкосила первые ряды, смешала строй, разметала людей, как кегли. В ту же секунду из леса вылетели казаки. Две сотни всадников, с пиками наперевес, с шашками наголо, ударили во фланг колонны, рубя, коля, сметая всё на своём пути.

Американцы не ждали. Они заметались, пытаясь построиться, но казаки уже прошили их строй насквозь, разорвали надвое, смешали в кучу. Офицеры кричали, солдаты палили в воздух, и в этом хаосе, в этом аду из криков и выстрелов, я услышал, как запели трубы. Сигнал к атаке.

— Вперёд! — заорал я, и солдаты, засевшие в траншеях, поднялись в рост.

Четыреста человек, ровным строем, с ружьями наперевес, двинулись к реке. Я шёл впереди, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего, но я шёл, потому что не мог остановиться. Не мог позволить себе слабость.

Мы перешли реку по мосту, под картечью, под пулями, и когда вышли на другой берег, американцы уже успели опомниться. Их офицеры, обнажив сабли, пытались построить людей, развернуть пушки, но казаки, отойдя после первой атаки, снова заходили с фланга, и каждое их появление сеяло панику, ломало строй.

Я развернул роты в линию. Первая шеренга встала на колено, вторая — за ними, ружья на плечо.

— Пли! — скомандовал Рогов, и залп ударил по толпе, которая ещё не успела построиться.

Пули косили американцев, валили их рядами, и каждый новый залп отбрасывал их назад, к реке, к обозу, к лесу. Они пытались стрелять в ответ, но их выстрелы были редкими, беспорядочными, и наши солдаты, привыкшие к строевой стрельбе, перезаряжали ружья, снова стреляли, и этот ритм, мерный, железный, казался им похоронным маршем.

В какой-то момент их командир, высокий человек в сюртуке, которого я видел у перевала, сумел построить роту и повёл её в штыковую. Человек триста, с ружьями наперевес, с криками «ура», бросились на наш строй. Я скомандовал последний залп, и первая шеренга, выстрелив, отступила за вторую, уступая место третьей.

— К бою! — крикнул я, и солдаты, бросив ружья, выхватили штыки.

Мы встретили их в сорока шагах от реки. Строй на строй, штык на штык, и в этой свалке, в этой мясорубке, не было места ни жалости, ни страху. Я рубился в первых рядах, и каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Кровь заливала лицо, руки скользили на прикладе, но я бил, бил, бил, не давая себе остановиться. Рядом бился Рогов, и его сабля мелькала в воздухе, оставляя кровавые полосы. Казаки, подоспевшие вовремя, ударили с фланга, и строй американцев дрогнул, рассыпался, побежал.

Мы не преследовали. Я дал сигнал к отходу, и солдаты, перестроившись, отошли к мосту, оставляя за собой поле, усеянное телами. Американцы откатились к лесу, к своим пушкам, и теперь, наконец, развернув их, открыли огонь. Ядра вздымали фонтаны земли, разрывая траншеи, калеча людей, но мы уже укрылись за насыпями, и ответный огонь наших пушек, бивших картечью, не давал им приблизиться.

Бой длился до полудня. Американцы пытались наступать, но каждый раз натыкались на плотный ружейный огонь, откатывались, оставляя убитых. Казаки, укрывшиеся в лесу, вылетали снова и снова, сея панику, уничтожая обозы, не давая развернуть пушки. Индейцы Токеаха, засевшие на склонах, били без промаха, выбирая офицеров, унтеров, наводчиков. Их стрелы и пули находили цели, и каждый раз, когда американцы пытались организовать атаку, они теряли командиров.

К середине дня их строй окончательно рассыпался. Они отступили к предгорьям, оставив на поле больше трёхсот убитых, шесть пушек, обоз с порохом и провиантом. Мы потеряли сорок семь человек. Сорок семь могил, которые я велел копать на склоне холма, чтобы они видели город, который защищали.

Я стоял на поле боя, тяжело дыша, и смотрел, как наши люди добивают раненых, как собирают трофеи, как перевязывают своих. Рогов, шатаясь, подошёл ко мне, и я увидел, что его мундир пробит в двух местах, но он держался.

— Победа, — сказал он, и голос его был хриплым.

— Победа, — ответил я.

Мы стояли и смотрели, как солнце клонится к закату, окрашивая поле в багровые тона. Внизу, у реки, уже зажглись костры. Солдаты пели песни, пили вино, найденное в американском обозе, обнимались, плакали от радости. Казаки, вернувшиеся из погони, рассказывали, как гнали американцев до самых предгорий, как рубили, как топили в реке. Индейцы, сидевшие в кругу, били в бубны, пели песни предков, благодарили духов за победу.

Я спустился с холма, прошёл к реке, где стояли захваченные пушки. Шесть орудий, ещё не остывших после стрельбы, с замками, на которых были выбиты даты и названия литейных заводов в Пенсильвании. Наши артиллеристы уже осматривали их, прикидывали, как использовать против бывших хозяев.

Рогов нашёл меня у пушек.

— Хороший бой, — сказал он. — Они не ожидали. Думали, мы будем сидеть за стенами.

— Не будут больше так думать, — ответил я.

— Что теперь? Вернёмся в город?

Я посмотрел на восток. Там, за предгорьями, в темноте, затаился враг. Мы разбили авангард, но это была только первая волна. Остальные четыре отряда — ещё четыре тысячи человек — шли следом. Они знали, что мы здесь. Они будут готовы.

— Нет, — сказал я. — Останемся здесь. Укрепим позиции. Будем ждать.

— А если они придут с другой стороны?

— Не придут. Здесь единственная дорога к городу. Если они хотят взять нас, они должны пройти через эту долину.

Рогов кивнул и ушёл проверять караулы. Я остался стоять у реки, глядя на восток, и думал о том, что мы выиграли битву, но война только начинается.

В полночь ко мне прибежал запыхавшийся казак.

— Павел Олегович! Разведчики вернулись. Токеах просит вас к костру.

Я поднялся на холм. Индеец сидел у огня, и лицо его, освещённое пламенем, было спокойным, но в глазах я увидел то, что не видел никогда — страх. Рядом с ним, на земле, лежали двое его воинов, израненные, измождённые, с лицами, почерневшими от усталости.

— Говори, — сказал я.

Токеах поднял голову. В свете костра его лицо казалось высеченным из камня.

— Они идут, — сказал он. — Все. Четыре отряда. Пять тысяч человек. С пушками, с обозами, с подкреплением. Они будут здесь через два дня.

Я смотрел на него, и слова его падали в тишину, как камни в стоячую воду. Пять тысяч. Пять тысяч солдат, ополченцев, наёмников, которые шли уничтожить наш город, стереть нас с лица земли. Мы разбили тысячу. Но что мы могли сделать с пятью?

Рогов, стоявший рядом, побледнел. Солдаты, слышавшие разговор, замолчали. Кто-то выронил кружку, кто-то перекрестился. Над лагерем повисла тишина — та самая, которая бывает перед бурей, когда ветер затихает и даже листья перестают шевелиться.

Я стоял у костра и смотрел на восток, где в темноте уже брезжил рассвет. Пять тысяч. У нас было семьсот человек, которые могли держать оружие. Четыреста солдат, двести казаков, сто индейцев. И поле, которое мы успели укрепить за день. Но этого было мало. Слишком мало.

— Что будем делать? — спросил Рогов, и в голосе его не было страха — только вопрос.

Я не ответил. Я смотрел на восток, где за гребнем гор собиралась туча, и думал о том, что война, которую мы начали сегодня, только начинается. И что завтра, или через два дня, или через неделю нам придётся драться снова. И, может быть, умереть.

Внизу, в лагере, горели костры. Солдаты, только что праздновавшие победу, теперь сидели молча, глядя на огонь. Кто-то молился, кто-то чистил ружьё, кто-то просто ждал. Казаки, привязав коней, ушли в лес, готовясь к новой вылазке. Индейцы Токеаха, собравшись в круг, били в бубны, вызывая духов войны.

Я спустился с холма и пошёл к мосту. Вода в реке была чёрной, и в ней, как в зеркале, отражались звёзды. Завтра здесь, на этом берегу, будет кровь. Много крови. Наша и их. Но другого выхода не было.

Рогов догнал меня у воды.

— Павел Олегович, — сказал он, и голос его дрогнул, — может, вернёмся в город? Стены, пушки, запасы. Там у нас больше шансов.

— Нет, — ответил я. — Если мы отступим, они пойдут за нами. Сотрут деревни по дороге, сожгут хутора, убьют всех, кто не успел укрыться. А в городе они нас задавят числом. Здесь, в поле, у нас есть манёвр. Есть казаки, есть индейцы. Есть шанс.

— Шанс против пяти тысяч?

— Шанс всегда есть.

Он помолчал, потом кивнул, — Что прикажете?

— Укреплять позиции. Копать, рыть, ставить рогатки. Каждую пушку проверить, каждый заряд пересчитать. И пусть люди спят. Завтра, может, последняя ночь.

Он ушёл, а я остался стоять у воды, глядя на звёзды, и думал о том, что сказал. Последняя ночь. Для кого-то из нас — точно. Для всех — может быть. Но мы дрались и не в таких передрягах. Мы выживали, когда умирать было легче, чем жить. Выстоим и теперь. Или умрём, но умрём так, чтобы они запомнили.

В лагере затихали последние голоса. Кто-то уже спал, кто-то молился, кто-то просто смотрел в небо, где разгоралась заря. Я поднялся на холм и сел у пушки, смотря на восток. Там, за предгорьями, вставало солнце. Красное, как кровь.