Русская Америка. Битва за битвой

Глава 20

Два месяца, прошедшие после отъезда дипломата Харрисона, превратили Русскую Гавань и её окрестности в огромную строительную площадку. Пленные работали от рассвета до заката, и их труд, организованный по системе, которую я подсмотрел в книгах будущего, приносил плоды с каждым днём. Дороги, разрушенные войной, были не просто восстановлены — они стали лучше, чем прежде. Мосты, которые мы взрывали при отступлении, теперь стояли каменные, с перилами и широкими пролётами, способными пропустить две повозки одновременно. Верфь Обручева гудела круглосуточно, и четвёртый пароход, названный «Победой», уже совершал пробные рейсы вдоль побережья, доставляя лес и уголь из северных факторий.

Но главные перемены происходили в горах.

Я выехал из города затемно, когда звёзды ещё не погасли, а луна висела над бухтой, отражаясь в чёрной воде. Со мной были Финн, Токеах и десяток казаков — достаточно, чтобы проверить посты, но не настолько много, чтобы превращать инспекцию в военный поход. Лошади шли шагом, осторожно ступая по каменистой тропе, которая вилась между скалами, то взлетая вверх, то обрываясь вниз, в темноту ущелий. Осенний ветер, сухой и холодный, нёс запах хвои и далёкого снега, уже выпавшего на высоких перевалах.

Первый пост, который раньше назывался просто «восточная башня», теперь выглядел иначе. Вместо одинокой каменной постройки, где ютились полтора десятка солдат, передо мной высилась настоящая крепость — с толстыми стенами, сложенными из тёсаного гранита, с бойницами, смотровыми вышками и внутренним двором, где стояли две пушки, нацеленные на единственную дорогу, ведущую через перевал. Ров, вырытый перед стенами, был наполнен водой из горного ручья, а частокол из заострённых брёвен окружал крепость по периметру, оставляя только узкий проход для ворот.

Комендант поста, молодой поручик по фамилии Свиридов, встретил меня у ворот. Он был из тех, кто пришёл в колонию три года назад простым солдатом и дослужился до офицера благодаря войне — лучшей школе, чем любое училище. Лицо его, обветренное, с глубокими морщинами у глаз, было спокойным, но я заметил, как он напряжён, когда докладывает о состоянии укреплений.

— Тридцать человек гарнизона, — говорил он, показывая на выстроившихся солдат. — Две пушки, шестифунтовые, с полным комплектом зарядов. Запасов провизии на два месяца, пороха — на три недели активной обороны. В подвалах оборудован колодец, так что вода своя. Если враг подойдёт, мы сможем держаться до подхода подкрепления.

— Вода? — брови сами поползли наверх. — Вы как тут вообще умудрились колодец отрыть?

— Да всё просто, барин, — он улыбнулся так, словно готовился к этому вопросу. — Скважина-игла. Долго пробивали узкую трубу до водоносного слоя, благо грунт там мягкий оказался и глубина не такая большая.

Я кивнул, удовлетворённый. Такие офицеры были костяком обороны — не те, кто надеялся на чудо, а те, кто готовился к худшему и делал всё, чтобы худшее не наступило.

Мы обошли крепость по периметру. Свиридов показывал мне каждую деталь — запасные выходы, которые вели в горы и были замаскированы так, что их не найти без карты, склады с сухим пайком и боеприпасами, разбросанные по окрестностям на случай, если крепость падёт, но защитники смогут уйти и продолжить бой в горах. Система была продумана до мелочей, и я узнавал в ней почерк Финна — ирландец, знавший горы как свои пять пальцев, потратил не один месяц, чтобы превратить каждый пост в неприступную твердыню.

— Ловушки? — спросил я, когда мы вышли за ворота и направились к дороге, ведущей к перевалу.

— Установлены, — ответил Свиридов. — Волчьи ямы с кольями на дне, прикрытые ветками и травой. Камнепады — достаточно перерубить канат, и сотня валунов обрушится на дорогу, похоронив под собой любую колонну. В трёх местах мы заминировали тропы — фитили ведут в укрытия, так что мы можем взорвать их в любой момент. Американцы, если сунутся, потеряют не меньше сотни человек, прежде чем поймут, что лезут в мышеловку прямо своим задом.

Я осмотрел одну из ловушек — волчью яму, вырытую в узком месте, где дорога огибала скалу. Глубина была не меньше трёх метров, и на дне торчали заострённые колья, обмазанные смолой. Сверху яма была прикрыта тонкими жердями и хворостом, засыпанными землёй и мхом. Даже опытный глаз мог не заметить — слишком искусно была замаскирована. Я приказал засыпать её обратно — не хватало, чтобы свои же пострадали, — и мы пошли дальше.

Камнепад, который показал мне Свиридов, был ещё более впечатляющим. Над дорогой, на высоте двадцати метров, громоздилась груда валунов, удерживаемая толстым канатом, привязанным к скале. Достаточно было перерубить канат — и сотни тонн камня обрушатся вниз, перекрыв дорогу на недели. Я приказал проверить канат — он был крепок, из пеньки, пропитанной смолой, чтобы не гнил. Рядом, в расщелине, лежал топор — на случай, если защитники поста решат устроить обвал.

— А если они пойдут в обход? — спросил я. — Горы велики, троп много.

— Тропы мы перекрыли, — ответил Свиридов. — Везде, где можно пройти, установлены сигнальные колокольчики и растяжки. Индейцы Токеаха проверили каждый козий ход, каждую расщелину. Если американцы попытаются обойти нас с фланга, мы узнаем об этом раньше, чем они успеют спуститься в долину.

Мы вернулись в крепость, когда солнце поднялось над гребнем. Я приказал провести учебные стрельбы — хотел убедиться, что гарнизон умеет обращаться с пушками и ружьями, что за месяцы затишья они не растеряли навыки.

Свиридов вывел людей на плац, и началась канонада. Первая пушка — заряд картечи, вторая — ядром. Солдаты работали слаженно, быстро, как на настоящем поле боя. Расчёты крутили вертлюги, наводили орудия, забивали заряды, и каждый выстрел ложился точно в цель — деревянные щиты, установленные на склоне, разлетались в щепки.

Потом стреляли из ружей. Залпы гремели один за другим, и я считал секунды между выстрелами — быстро, очень быстро для дульнозарядных ружей. Солдаты тренировались каждый день, и это чувствовалось. Патроны, которые мы наконец наладились производить сами — с бумажными гильзами, с пулями, отлитыми в наших формах, — позволяли вести огонь почти вдвое быстрее, чем раньше.

После стрельб мы обошли позиции ещё раз — я хотел проверить, как защитники поста подготовили подходы к крепости. Камни, за которыми можно укрыться, были обложены мешками с песком, создавая дополнительные огневые точки. Тропы, ведущие к стенам, были залиты водой из ручья, превратившись в грязное месиво, где любая атака захлебнётся, не дойдя до рва. И всюду — на скалах, на деревьях, на стенах — были развешаны сигнальные верёвки с колокольчиками, чтобы часовые могли поднять тревогу при малейшем подозрении.

Я уже собирался спускаться вниз, когда произошло то, что едва не стоило жизни одному из солдат.

Мы шли по узкой тропе, огибающей скалу, когда молодой боец, только вчера прибывший на пост из города, оступился. Камень, на который он наступил, оказался скользким — мох, покрывавший его, не выдержал веса, и нога парня соскользнула. Он полетел вниз, в пропасть, и только чудо заставило его ухватиться за корень, торчащий из скалы.

Корень был старым, гнилым. Он трещал под тяжестью тела, и я видел, как его волокна разрываются одно за другим.

— Держись! — крикнул я, бросаясь к краю обрыва.

Солдаты замерли, не зная, что делать. Кто-то потянулся к верёвке, кто-то к поясу, чтобы снять ремень, но времени не было. Корень треснул, и парень, вскрикнув, начал падать.

Я прыгнул.

Не думал, не рассчитывал — просто бросился вперёд, ухватив его за руку в тот самый миг, когда корень оборвался. Моё тело скользнуло по краю обрыва, ноги повисли в воздухе, и только чудо — или Бог, или удача, — удержало меня от падения. Пальцы правой руки вцепились в камень, левая держала солдата. Он висел надо мной, тяжеленный, с округлившимися от ужаса глазами, и я чувствовал, как мышцы спины и плеч горят огнём, как пальцы медленно разжимаются.

— Тяни! — заорал я, и Финн, первым опомнившийся, схватил меня за шиворот.

Казаки, подбежавшие следом, ухватили меня за ремень, за ноги, за всё, что попалось под руку, и через мгновение мы оба — я и спасённый солдат — лежали на тропе, тяжело дыша, глядя в небо, где кружились испуганные чайки.

Парень — я узнал его, молодой, лет восемнадцати, из новоприбывших с Аляски, — трясся, как в лихорадке, и не мог вымолвить ни слова. Я похлопал его по плечу, поднялся, отряхнул грязь с мундира.

— Учитесь держаться за камни, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Горы не прощают ошибок.

Солдаты молчали, глядя на меня с уважением. Финн, подойдя, тихо сказал:

— Дурак. Мог ведь сорваться сам.

— Не мог, — ответил я. — У меня рука крепче, чем у того парня.

— А если бы сорвался? Кто бы городом правил?

— Луков. У него опыт есть.

Ирландец покачал головой, но спорить не стал.

После обеда, когда солнце клонилось к закату, мы сели у костра вместе с солдатами. Я велел выдать из запасов дополнительный паёк — сухари, вяленое мясо, кружку вина на брата, — и мы ели из одного котла, как в старые добрые времена, когда не было ни города, ни стен, ни офицерских чинов, а были только люди, которые верили друг в друга.

Солдаты были радостны — не той шумной, пьяной радостью, которая бывает после победы, а тихой, спокойной уверенностью людей, которые пережили ад и знают, что худшее позади. Они шутили, вспоминали бои, рассказывали байки о том, как американцы бежали от индейцев Токеаха, как пароходы таранили фрегаты, как генерал Конуэл, засоленный в бочке, отправился в Вашингтон с курьером.

— А что теперь будет? — спросил молодой солдат, тот самый, которого я вытащил из пропасти. Он уже оправился от испуга, сидел с кружкой в руке и смотрел на меня с надеждой. — Война кончилась?

— Кончилась, — ответил я. — Американцы больше не сунутся. У них нет сил, нет желания, нет генералов, которые бы повели их на нас.

— А если всё же сунутся? — спросил другой, постарше, с сединой в усах.

— Тогда мы их встретим, — сказал я. — Как встретили в прошлый раз. Только теперь у нас есть крепости, пушки, дороги. И пленные, которые работают на нас. Они подумают дважды, прежде чем начать новую войну.

Солдаты закивали, поднимая кружки.

— За мир! — сказал кто-то.

— За мир! — подхватили остальные.

Я пил вместе с ними, и вино, кислое, тёплое, пахнущее дымом, согревало изнутри. Сидя у костра, глядя на звёзды, которые зажигались одна за другой над гребнем гор, я думал о том, что победа над американцами была чудом. Мы выиграли не потому, что были сильнее — мы были слабее в разы. Мы выиграли потому, что верили, потому что не отступали, потому что удача повернулась к нам лицом в самый последний момент. Мормоны, отравившие еду, Токеах, приведший подкрепление, Финн, выведавший планы врага, Луков, поднявший людей в атаку, когда сил уже не было, — всё это сложилось в одну цепочку, которая привела к победе.

Но в другой раз чуда может не случиться.

Я смотрел на огонь, и в голове крутились мысли о переговорах, о Джексоне, который должен был приехать через три месяца, о пленных, которые работали на полях и стройках, о городе, который медленно, но верно становился столицей новой русской Калифорнии. Если договор будет подписан, если американцы признают нашу землю, мы получим пятьдесят лет мира. Пятьдесят лет, чтобы построить то, что не разрушат. Пятьдесят лет, чтобы вырастить детей, которые не будут знать войны. Пятьдесят лет, чтобы стать сильными настолько, что никто больше не посмеет на нас напасть.

А если договора не будет — если Джексон не приедет, если американцы решат, что потерянные битвы — это не повод для мира, — тогда нам придётся воевать снова. И следующая война будет ещё страшнее. Они приведут больше солдат, больше пушек, больше кораблей. Они не повторят ошибок. И тогда чудо может не повториться.

— Павел Олегович, — сказал Финн, садясь рядом. — О чём задумались?

— О мире, — ответил я. — О том, сколько мы сможем построить, если он наступит.

— А если не наступит?

— Тогда будем воевать. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.

Ирландец кивнул, закурил трубку, и мы долго сидели молча, глядя на огонь.

Солдаты вокруг нас тоже молчали, но молчание было не тяжёлым, а каким-то уютным, домашним. Кто-то уже спал, укрывшись шинелью, кто-то чистил ружьё, кто-то просто смотрел в небо, где разгорались звёзды. И в этом спокойствии, в этой тишине, нарушаемой только потрескиванием дров да редкими криками ночных птиц, я вдруг остро почувствовал, как сильно устал. Не физически — душевно. Годы войны, годы строительства, годы потерь — всё это легло на плечи тяжёлым грузом, и сейчас, здесь, на горном посту, среди простых солдат, я позволил себе на минуту забыть о том, что я правитель, и просто побыть человеком.

— А что, братцы, — сказал я, поднимая кружку, — выпьем за то, чтобы наши дети никогда не видели войны.

— За детей! — ответили солдаты.

Мы выпили, и кто-то затянул песню — старую, солдатскую, о том, как казаки возвращаются домой, о том, как ждут их жёны у ворот, о том, как слёзы счастья смешиваются с кровью незаживших ран. Голоса были нестройными, но чистыми, и ветер, подхватив песню, унёс её в горы, к перевалам, где когда-то шли бои, где теперь стояли наши крепости, глядя на восток чёрными жерлами пушек.

Костёр догорал, угли тлели багровым, и я, уставший, но спокойный, откинулся на седло, подложенное вместо подушки, и закрыл глаза.

Снилось мне море — синее, бескрайнее, и корабли с русскими флагами, идущие на запад, к новым землям. И люди на берегу — счастливые, свободные, без страха в глазах. Я шёл к ним, но не мог дойти, и всё время, пока я шёл, кто-то звал меня по имени, и голос этот был знакомым, родным.

Я проснулся от того, что Финн тряс меня за плечо.

— Павел, пора. Рассвет.

Я открыл глаза. Небо на востоке серело, обещая новый день. Солдаты уже собирались, седлали коней, гасили костёр. Пора было возвращаться в город — дел невпроворот.

— Едем, — сказал я, поднимаясь.

Мы спустились с поста, когда солнце только тронуло гребень гор. Дорога вниз была легче, и лошади шли бодрее, чувствуя близкий отдых. Я ехал впереди, и мысли мои были заняты предстоящими переговорами, пленными, полями, кораблями — всем тем, что нужно было сделать до приезда Джексона.

Временами, когда напряжение отпускало, я ловил себя на мысли: а что дальше? Когда всё это кончится — когда Джексон подпишет договор, когда пленные вернутся домой, когда последний американский солдат покинет наши земли, — что я буду делать?

Мне уже не двадцать. Те годы, когда я мог сутками не спать, гонять отряд по горам, лично водить солдат в штыковые, — они ушли. Спина болит по утрам, раны ноют к перемене погоды, и всё чаще я ловлю себя на том, что хочу просто сидеть на веранде, смотреть на море и никуда не спешить.

Можно было бы уйти. Построить дом в предгорьях, где тихо и нет этой вечной суеты. Развести виноград — климат здесь подходящий, — гнать своё вино, торговать им с китайцами и мексиканцами. Елена, наверное, была бы рада — она давно говорит, что мы достаточно воевали, пора пожить для себя. Александр подрастает, скоро ему понадобится отец не как правитель, а как наставник.

Но нет.

Я знаю себя. Если сейчас уйти, если бросить всё на полпути, я никогда себе этого не прощу. Победа ещё не закреплена. Джексон может не приехать. Американцы могут найти новый предлог для войны. Наши враги за океаном не дремлют, и если мы покажем слабость, они вернутся. Сначала нужно окончательно, бесповоротно подтвердить победу. Добить последние сомнения. Сделать так, чтобы в Вашингтоне поняли: Русская Гавань — это всерьёз и надолго.

А потом — может быть. Тогда я позволю себе подумать об отдыхе. О том, чтобы просто жить.