Русская Америка. Битва за битвой

Глава 21

Деревня, которую мы восстанавливали третью неделю, называлась Заозёрная. До войны здесь жило сорок семей, всё больше русские переселенцы, пришедшие с Поволжья, несколько индейских семей, принявших православие, и один старый мексиканец, который держал кузницу и считался лучшим в округе мастером по подковам. Американцы, когда прорывались к городу, сожгли Заозёрную дотла. Из сорока домов уцелело три — те, что стояли на отшибе, у самого леса. Остальные превратились в пепелища, над которыми ветер разносил запах горелого дерева и тлена.

Мы начали восстанавливать деревню с той же одержимостью, с какой строили Русскую Гавань пятнадцать лет назад, но теперь со значительно большими силами. Привлекли и пленных американцев из тех, кто не был склонен к побегам. Они работали с большим удовольствием, получив обещание как можно быстрее, в первых же порядках, вернуться обратно в США. Работали они споро, без лени, и к концу первого месяца стояло два десятка новых домов, воздвигнутых с самого нуля.

Я приезжал в Заозёрную каждые три дня, чтобы проверить, как идёт стройка, поговорить с людьми, помочь, если нужно. Не как правитель — как простой работник. Топор в руках я держал не хуже любого плотника, и мужики, сначала косившиеся на моё присутствие, быстро привыкли и перестали кланяться. Кто-то даже покрикивал на меня, когда я брался за дело не с того конца, и это было правильно. В стройке все равны. И бревно, которое нужно поднять на стену, не спрашивает, кто ты — правитель или последний батрак.

В тот день мы заканчивали пятый дом на южной окраине. Бревно, которое я закатывал на сруб, было сырым, тяжёлым, с обрубленными сучьями, цеплявшимися за рукавицы. Я упёрся плечом, поднажал, и оно, скрипнув, легло на место, в пазы, вырубленные с вечера. Рядом работали трое пленных, из дублинских ирландцев, которых Финн страстно хотел освободить уже сейчас, но я не торопился. Отпустишь одного — уйти захочет второй, а этого мне сейчас не было нужно.

Я выпрямился, вытер пот со лба, и в этот момент услышал топот копыт. Быстрый, настойчивый, не похожий на обычную езду местных — те ездили шагом, берегли лошадей. Я поднял голову и увидел всадника, вылетевшего из-за поворота дороги. Серый конь, взмыленный, с раздувающимися боками. На всаднике — форма нашего гонца, синий мундир с жёлтыми петлицами, фуражка с козырьком. Он осадил коня в десятке шагов от меня, едва не сбив с ног плотника, тащившего доски.

— Павел Олегович! — крикнул он, спрыгивая на землю. — Срочное донесение!

Я взял свёрток, сломал печать. Бумага была тонкой, дорогой, с водяными знаками — не наша. Я развернул, пробежал глазами. Писано по-английски, но с русским переводом на обороте, аккуратным, каллиграфическим почерком. Кто-то в американском штабе постарался, чтобы я не мучился с переводом.

«Господин Рыбин. Президент Соединённых Штатов Эндрю Джексон, приняв ваши условия и оценив ваш жест доброй воли, согласен на личную встречу для подписания мирного договора. Место встречи — деревня Три Пика, что в горах Сьерра-Невада, на границе, установленной по высотам, указанным в приложении к сему письму. Время — через десять дней от даты получения письма. Президент гарантирует вашу безопасность на время переговоров. Официальный посланник, майор Томас Харрисон».

Я перечитал дважды, потом сложил письмо и сунул за пазуху. Десять дней. Деревня в горах, на границе. Джексон решил не ехать в Русскую Гавань — это было понятно. Город, который он пытался уничтожить, стал бы для него не местом переговоров, а клеткой. Он выбрал нейтральную территорию. Умно. И осторожно.

— Скачи в город, — сказал я гонцу. — Передай Лукову и Рогову, что я буду завтра к вечеру. Пусть готовят отряд.

— Сколько человек, Павел Олегович?

— Десяток. Самых надёжных. И пусть Финн найдёт мне Токеаха. Индеец нужен срочно.

Гонец кивнул, вскочил на коня и ускакал, подняв облако пыли. Я остался стоять у сруба, глядя ему вслед, и чувствовал, как внутри поднимается холодная, тягучая тревога. Переговоры. Наконец-то. Но почему-то не радость — тяжесть. Джексон согласился на встречу, но что это значит? Он действительно хочет мира или просто тянет время, чтобы перегруппировать силы? Десять дней — срок, за который можно многое успеть. И многое потерять.

Пленные ирландцы, работавшие рядом, замерли, глядя на меня. Я махнул им рукой: продолжайте. Они переглянулись и снова взялись за топоры. Я отошёл к коновязи, отвязал лошадь и поехал в сторону леса, где, по словам плотников, Токеах охотился с утра.

Индеец нашёлся у старого дуба, на краю оврага. Он сидел на корточках, изучая следы — то ли зверя, то ли человека. Ружьё его лежало рядом, но рука лежала на стволе, готовая в любой момент схватить оружие. Услышав шаги, он поднял голову, и в его глазах, даже в тени деревьев, я увидел спокойствие. Токеах не удивлялся никогда. Он просто ждал.

— Джексон согласился на встречу, — сказал я, подходя. — Через десять дней. В горах, на границе.

— Где именно? — спросил он, и голос его был ровным.

— Деревня Три Пика. Ты знаешь такое место?

Он помолчал, глядя куда-то в сторону, на гребень гор, где зазубренной линией тянулись вершины. Потом кивнул.

— Знаю. Там когда-то жили юта. Потом ушли. Место плохое — ветра, холодно, вода жёсткая. Но для встречи подходит — со всех сторон видно, не подкрадёшься.

— Мне нужно, чтобы ты взял десяток своих лучших охотников. Самых метких. И поднялся на высоты вокруг деревни. За день до встречи. С лучшими штуцерами, какие есть в арсеналах.

Токеах поднял голову, и в его глазах мелькнуло понимание. Он не спросил зачем — понял сам.

— Ты не доверяешь американцам.

— Я не доверяю никому. И ты тоже. Возьми оружие с хорошей дальностью. Штуцеры, которые Обручев привёз из Петербурга. Те, с нарезными стволами. Если что-то пойдёт не так, вы должны быть готовы.

Индеец кивнул, поднялся, отряхнул колени.

— Я уйду сегодня. Посмотрю место, найду позиции. Мои люди придут, когда нужно.

— Возьми с собой Финна. Он знает английский, если придётся перехватывать их разведчиков.

— Не нужно. Я сам справлюсь. Финн нужен тебе — он переводить будет.

Я хотел возразить, но он уже отвернулся и, не прощаясь, пошёл в лес, бесшумно ступая по мокрой листве. Я смотрел ему вслед и в который раз подумал: откуда в этом старом индейце столько силы и спокойствия? Он видел смерть, видел предательство, видел, как его народ уходит с земли предков. Но он остался. И он был здесь — с нами.

Я вернулся в Заозёрную, попрощался с плотниками, велел заканчивать дом без меня и поехал в город. Дорога заняла больше времени, чем обычно, — лошадь устала, да и я сам был не в том состоянии, чтобы гнать. Мысли путались, возвращались к одному и тому же: Джексон, переговоры, граница, пленные. Слишком много переменных. Слишком много «если».

В городе меня встретили Луков и Рогов. Старый штабс-капитан, опираясь на костыль, но уже без палки, стоял у ворот, курил трубку и смотрел на дорогу. Рогов, в мундире с иголочки, с саблей на боку, выглядел так, будто готовился к параду, а не к сопровождению.

— Ну что, — спросил Луков, когда я спешился. — Дождались?

— Дождались, — ответил я. — Десять дней. В горах, на границе.

— Кого берёшь?

— Десяток казаков. Из тех, кто был со мной у перевала. И Токеаха с охотниками на высотах — для страховки.

— А из Совета? — спросил Рогов. — Меня, Лукова, Финна?

— Никого. Я еду один. Не нужно, чтобы американцы думали, что я боюсь. Один правитель против одного президента.

Луков хмыкнул, выпустил клуб дыма.

— А если они решат тебя взять?

— Тогда Токеах снимет их офицеров раньше, чем они успеют выстрелить. Я ему доверяю.

— Ты слишком много на себя берёшь, Павел Олегович, — сказал Рогов, и в голосе его прозвучало что-то, чего я не слышал давно, — беспокойство. — Джексон не дурак. Он может привести с собой целую армию.

— Не приведёт. Ему не нужна ещё одна война. Ему нужен мир, чтобы сохранить лицо.

Рогов хотел возразить, но я поднял руку.

— Решено. Завтра выступаем. Луков, ты остаёшься за старшего. Рогов — командуешь гарнизоном. Финн — в разведке, если что. Я беру только казаков и Токеаха с охотниками. Всё.

Луков кивнул, затушил трубку.

— Дай Бог удачи.

— Дай Бог, — ответил я.

Мы разошлись. Я поднялся в кабинет, достал карту, разложил на столе. Три Пика. Место, о котором я никогда не слышал. Токеах сказал, что там когда-то жили индейцы юта. Теперь — никого. Ветра, холод, жёсткая вода. Джексон выбрал его не случайно — ничья земля, где ни у кого нет преимущества. Хотя преимущество всё равно будет у нас. Токеах и его охотники на высотах — это козырь, о котором американцы не знают.

Я убрал карту и вышел на крыльцо. Солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона. Где-то в порту кричали чайки, в городе зажигались огни. Жизнь шла своим чередом. Через десять дней — может быть, всё кончится. Или начнётся сначала.

Выехали мы на рассвете. Десяток казаков — в синих мундирах, с шашками на боку, с карабинами за спиной. Я — в простом сюртуке, без знаков отличия, но с пистолетом за поясом. Не хотел выглядеть как военный — это были переговоры, а не битва. Но оружие брал на всякий случай. Доверяй, но проверяй.

Дорога в горы заняла три дня. Сначала ехали по тракту, который пленные отремонтировали ещё месяц назад, — ровному, укатанному, с мостами через ручьи. Потом свернули на юг, в предгорья, где дорога сузилась, превратившись в каменистую тропу, петляющую между скалами. Лошади шли шагом, осторожно ступая по осыпям, и я, глядя на вершины, которые с каждым часом становились всё ближе, чувствовал, как напряжение растёт.

На третий день, когда солнце уже клонилось к закату, мы вышли к долине, где лежала деревня Три Пика. Название она получила от трёх скальных пиков, которые громоздились над ней, как пальцы гигантской руки. Сама деревня — десяток домов, сложенных из грубого камня, с плоскими крышами, покрытыми дёрном. Когда-то здесь жили индейцы, потом, говорят, мексиканские пастухи, потом — никого. Дома стояли пустые, без окон, без дверей, но крыши ещё держались.

У въезда в деревню стояли солдаты. Американцы — человек двадцать, в синих мундирах, с ружьями на плече. И русские — столько же, в наших серых шинелях. Охрана встречи. Они стояли по разные стороны дороги, не смешиваясь, и я заметил, как они поглядывают друг на друга — настороженно, но без враждебности. Армии, которые ещё недавно резали друг друга, теперь охраняли переговоры. Война кончалась, и это чувствовалось. Кажется, что даже у солдат взгляды казались сильно мягче.

— Господин Рыбин? Президент Джексон уже здесь. Он ждёт вас.

— Я вижу, — ответил я, спрыгивая с коня.

Я не спешил. Поправил сюртук, проверил, не отсырел ли порох в пистолете, огляделся. На скалах, окружавших деревню, я заметил движение — тени, которые не были тенями. Токеах на месте. Его люди уже заняли позиции. Я мысленно поблагодарил индейца и направился к дому, который, видимо, был выбран для встречи, — самому большому, с крыльцом, сколоченным из грубых досок.

Джексон ждал внутри. Я задержался на пороге, давая ему почувствовать, что я здесь хозяин. Не по праву силы. Он пришёл на мою землю, пусть и нейтральную. Он попросил встречи. Значит, он должен ждать.

Я вошёл через минуту. Может, через две. Время потеряло смысл. Внутри было темно. Окна затянуты бычьим пузырём, свет проходил с трудом. Посреди комнаты стоял стол — грубый, из неструганых досок, с картой, разложенной на нём. У стола, опираясь на трость, стоял Эндрю Джексон.

Я узнал его по портретам, которые видел в газетах. Высокий, худой, с копной седых волос, зачёсанных назад. Лицо — изрезанное морщинами, с глубокими тенями под глазами. Он был старше, чем я думал. И выглядел усталым. Война, которую он начал, стоила ему не только солдат и репутации, но и здоровья.

— Господин Рыбин, — сказал он, и голос его был низким, хриплым. — Вы опоздали.

— Дороги плохие, — ответил я, садясь на лавку у стены. — Война их разбила.

Он усмехнулся — криво, невесело, но без злобы.

— Война много чего разбила.

Мы замолчали. Тишина была плотной, тяжёлой, как перед бурей. Где-то за стеной кричал осёл, на улице переговаривались солдаты. Обычные звуки, которые здесь, в этой пустой деревне, казались чужими.

— Я так понимаю, вы получили моего генерала в бочке и пистма?

— Получил и оценил жест. Не каждый человек будет дарить подарок побеждённому.

— Я не считаю вас побеждённым, господин президент. Я считаю вас оппонентом, который сделал неправильную ставку.

Он снова усмехнулся, но на этот раз усмешка была другой — горькой.

— Вы отпустили двадцать моих солдат. Ирландцев. Они вернулись домой и рассказали, что русские не звери. Что вы кормили их, лечили, не пытали. Это было умно.

— Это было правильно, — ответил я. — Звери не строят государства. Звери уничтожают. Я строю.

Джексон замолчал, глядя на карту. Я ждал. Не торопил. Пусть думает. Он пришёл сюда не для того, чтобы обсуждать прошлое. Он пришёл договариваться о будущем.

— Вы предлагали условия, — сказал он наконец. — Граница по трём пикам хребта Сьерра-Невада. Компенсация золотом за вторжение. Признание вашей территории. Что вы даёте взамен?

— Мир, — ответил я. — Пятьдесят лет мира. Ваши солдаты — те, кто остался в плену, — вернутся домой. Мы не будем поддерживать индейцев в их борьбе против вас. Мы не будем вмешиваться в ваши дела к востоку от гор. Вы не будете вмешиваться в наши — к западу.

Джексон прошёлся по комнате, опираясь на трость. Шаги его были тяжёлыми, неровными — старые раны давали о себе знать. Он остановился у окна, посмотрел на улицу, где его солдаты стояли рядом с моими.

— Пятьдесят лет — это долгий срок, — сказал он. — Вы уверены, что ваши дети захотят жить по договору, который подписали их отцы?

— Уверен, — ответил я. — Потому что они будут знать, что стоит за этим договором. Кровь. Тысячи убитых. Сожжённые деревни. Утонувшие корабли. Они не захотят повторять это.

Он повернулся ко мне, и я увидел его лицо в полусвете — бледное, с красными прожилками на глазах. Он не спал. Может быть, много ночей.

— Компенсация. Сколько?

— Миллион долларов золотом. За ущерб, который ваша армия нанесла нашим землям. Вы сожгли деревни, убили мирных жителей, разграбили прииски. Вы заплатите.

Он помолчал, потом кивнул.

— Миллион — это много. Но я согласен. Конгресс будет возражать, но я найду способ.

— Это ваши проблемы, — ответил я. — Моя проблема — чтобы деньги были.

Он снова усмехнулся, и в этой усмешке я впервые увидел что-то похожее на уважение.

— Вы не похожи на русского, господин Рыбин. Вы похожи на американца. Деловой, жёсткий, прагматичный.

— Я похож на человека, который строит дом, — ответил я. — И который не хочет, чтобы этот дом сожгли.

Он подошёл к столу, развернул карту. Три пика были отмечены красными крестами — граница, которую я предложил. Хребет Сьерра-Невада тянулся с севера на юг, разделяя наши земли. Запад — русский. Восток — американский. Просто. Чётко. Никаких спорных территорий.

— Я согласен, — сказал Джексон. — Но с одним условием.

— С каким?

— Мои солдаты, которые остались в плену, вернутся домой не обезоруженными. С оружием. С честью. Они не должны идти пешком, с опущенными головами.

Я подумал. Оружие — это риск. Три тысячи вооружённых американцев на нашей территории — это не то, что я хотел бы видеть. Но если они пойдут домой через горы, под конвоем, с офицерами, которые дали слово не воевать…

— Хорошо, — сказал я. — С оружием. Но без боеприпасов. Порох и пули останутся у нас. Им хватит патронов для охоты по дороге.

Джексон хотел возразить, но я поднял руку.

— Это не обсуждается. Ваши солдаты получат ружья, но не получат порох. Так мы будем уверены, что они не развернутся и не пойдут на нас снова.

Он помолчал, потом кивнул:

— Хорошо. Я согласен.

Мы сели за стол. Джексон достал из внутреннего кармана два экземпляра договора — на английском и на французском. Я взял перо, которое он протянул, и начал читать. Пункт за пунктом. Граница по трём пикам. Мир на пятьдесят лет. Компенсация — миллион долларов золотом, выплачивается в течение двух лет равными долями. Обмен пленными — в течение тридцати дней после подписания. Амнистия для всех, кто участвовал в боевых действиях, за исключением военных преступников — их судят по законам той стороны, где они совершили преступления.

Всё было правильно. Всё было честно. Я не искал выгоды — я искал мира.

Я подписал. Джексон подписал следом. Перо скрипело по бумаге, и в этой тишине, нарушаемой только этим звуком, я вдруг почувствовал, как тяжесть, копившаяся месяцами, начинает спадать. Не всё — но большая часть.

— Поздравляю, господин Рыбин, — сказал Джексон, протягивая мне руку. — Вы получили то, что хотели.

— Мы оба получили то, что хотели, — ответил я, пожимая его руку.

Мы вышли из дома. Солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона. На скалах, окружавших деревню, я заметил тени — Токеах и его охотники всё ещё были на позициях. Я поднял руку, давая знак: всё в порядке. Тени замерли, потом начали медленно отступать.

— Ваши люди? — спросил Джексон, проследив за моим взглядом.

— Мои люди, — ответил я. — Они следили, чтобы никто не испортил переговоры.

Он усмехнулся — на этот раз без горечи.

— Вы предусмотрительны.

— В своей прошлой жизни я был не так предусмотрителен, потому и погиб. Теперь я выжил, потому что был предусмотрителен.

Американец посмотрел на меня удивлённо, но ничего не сказал. Мы подошли к коновязям, где стояли наши лошади. Джексон, опираясь на трость, с трудом вскочил в седло — старые раны давали о себе знать. Я сел на своего коня, взял поводья.

— Передайте своим людям, — сказал я. — Пленные будут освобождены через три дня. Мы отправим их к вам с первым обозом. С оружием, без пороха.

— Я передам, — ответил он. — И вы передайте своим: война кончена.

Он развернул коня и, не оглядываясь, поехал к своим солдатам. Я смотрел ему вслед, и в голове крутились мысли: миллион долларов, пятьдесят лет мира, граница по трём пикам. Это была победа. Не та, о которой пишут в учебниках истории, — с флагами, оркестрами и криками «ура». Тихая, будничная победа, которая приходит, когда устаёшь воевать.

Я подозвал своего гонца.

— Скачи в город, — сказал я. — Передай Лукову: мир. Пленных освобождать партиями, без боеприпасов, но с оружием.

Гонец кивнул и ускакал. Я остался сидеть на коне, глядя на закат, и чувствовал, как ветер, холодный, горный, обдувает лицо. Где-то там, за пиками, лежала Америка — огромная, сильная, но теперь уже не враг. Теперь — сосед. Сосед, с которым нужно будет торговать, строить дороги, обмениваться товарами. Сосед, который, возможно, через пятьдесят лет захочет взять реванш. Но это будет уже не моя война. Моя — кончилась.

Я развернул коня и поехал к своим казакам, которые ждали у въезда в деревню. Они смотрели на меня, и в их глазах я видел вопрос.

— Всё, братцы, — сказал я. — Мир.

Они заулыбались, кто-то перекрестился, кто-то снял шапку и провёл рукой по волосам. Казаки, видавшие смерть, не привыкли к таким новостям. Мир для них был как неслыханная диковина.

— Домой, — сказал я. — Сегодня ночуем в горах, завтра — в город.

Мы выехали из деревни, когда солнце уже село и звёзды зажглись над гребнем. Дорога вниз была легче, и лошади шли бодрее, чувствуя близкий отдых. Я ехал впереди и думал о том, что завтра — новый день. День, когда начнётся мирная жизнь. Без выстрелов, без осад, без похорон. День, когда можно будет строить, не боясь, что построенное сожгут.

Американский гонец, отправленный Джексоном, догнал нас уже на спуске. Он передал пакет — подтверждение договора, подписанное президентом. Я взял, сунул за пазуху. Теперь это было официально. Две подписи. Два экземпляра. Мир.

Мы ехали всю ночь, и к утру, когда солнце только тронуло шпиль собора, въехали в город. У ворот нас встречали Луков, Рогов, Финн, Обручев — все, кто оставался. Они смотрели на меня, и я видел в их глазах нетерпение.

— Ну? — спросил Луков.

— Мир, — ответил я. — Подписали.

Он выдохнул, и я впервые за много месяцев увидел, как его лицо разгладилось, как ушли морщины, которые, казалось, вросли в кожу.

— Слава Богу, — сказал он.

— Не Богу. Нам.