Русская Америка. Битва за битвой

Глава 10

Ночь опустилась на город тяжёлым, тёмным пологом. Я сидел в кабинете, перебирая донесения, и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Два дня — примерно столько нам выигрывал этот манёвр. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Времени было достаточно. Чтобы надеяться. Чтобы верить. Чтобы биться. Чтобы жить.

Токеах вернулся под утро. Его люди, бесшумные тени, скользившие по полю боя всю ночь, принесли с собой богатую добычу. Я вышел к восточным воротам, когда первые лучи солнца только тронули шпиль собора, и увидел груду оружия, сложенную прямо на мостовой. Ружья, карабины, пистолеты. В сумме было почти три сотни стволов. Патронташи, полные зарядов. Пороховые сумки, отобранные у убитых. Несколько ящиков с картечью, которые индейцы вытащили из разбитого обоза. И три полевых орудия в качестве вишенки на торте, которые американцы бросили при отступлении, и к ним зарядные ящики с двенадцатью ядрами и шестнадцатью картечными зарядами.

— Хорошая работа, — сказал я Токеаху. Индеец стоял, прислонившись к стене, и даже в полумраке было видно, как он устал. Лицо его, раскрашенное полосами боевой краски, осунулось, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд оставался цепким, ясным.

— Мы взяли всё, что могли, — ответил он. — Но американцы тоже не спали. Их патрули объезжали поле всю ночь. Утром они начнут убирать своих убитых.

— Сколько их осталось?

— На поле — больше тысячи. Но они уже подтягивают резервы из предгорий. Люди, которых они не успели ввести в бой вчера. Я видел колонны. Две, может, три. По пятьсот человек в каждой точно будет. Подготовились уроды.

Тысяча пятьсот. Плюс те, кто уцелел после вчерашнего штурма. У них снова будет две с половиной, может, три тысячи. У нас шестьсот семьдесят человек, способных держать оружие. И это после того, как Марков перевязал и поставил на ноги тех, кто мог ещё стрелять.

Я прошёл в Ратушу, велел писарю разбудить Рогова, Обручева, Финна, которого наконец выпустили из лазарета, хотя он ещё передвигался с палкой, хромая на левую ногу. Луков, услышав шум, сам пришёл, опираясь на костыль, и сел в углу, не говоря ни слова. Я смотрел на них — израненных, усталых, но не сломленных — и понимал, что другого шанса у нас не будет.

— Токеах принёс оружие, — сказал я. — Триста ружей, три пушки, боеприпасы. Этого хватит, чтобы вооружить ещё двести человек.

— Есть, — неожиданно сказал Луков. Все повернулись к нему. Старый штабс-капитан, бледный, с перевязанной грудью, сидел, выпрямившись, и глаза его горели тем огнём, который я видел только в бою. — Много ещё кого мы можем взять без особенных проблем. Дай мне приказ, и я достану две сотни. Да, это будут рабочие люди, но производство всё равно почти стоит. Если не брать рабочих, то есть и другие. Женщины. Старики. Подростки. Те, кто сидел в подвалах во время штурма. Они не умеют стрелять залпами, не умеют ходить в штыки. Но они могут стоять на стенах. Могут заряжать ружья. Могут перевязывать раненых.

— Ты предлагаешь поставить женщин на стену? — спросил Рогов, и в голосе его прозвучало сомнение.

— Я предлагаю использовать всех, кто может держать ружьё, — ответил Луков. — Или ты хочешь, чтобы американцы вошли в город и делали с ними то, что делают победители с побеждёнными?

Рогов замолчал. Я смотрел на карту, на восточные склоны, где за гребнем гор затаился враг, и в голове крутились цифры. Три тысячи против четырёхсот семидесяти. Если мы просто будем сидеть за стенами, они задавят нас числом. Пушки, которые они подтянут, снесут укрепления за день. У нас нет выбора.

— Мы не будем ждать их следующего штурма, — сказал я.

Тишина стала такой плотной, что слышно было, как в углу потрескивает свеча. Финн поднял голову, и в его глазах, воспалённых от бессонницы, мелькнуло понимание. Рогов замер, Обручев побледнел.

— Что ты задумал? — спросил Луков.

Я подошёл к столу, развернул карту, которую Финн принёс из своего последнего рейда. На ней были отмечены позиции американцев — лагерь, разбитый в трёх верстах от города, в долине за восточными холмами. Склады, артиллерийская позиция, коновязи, полевые кухни. Всё, что мы знали о них, всё, что удалось собрать разведчикам.

— Здесь, — я ткнул пальцем в точку за холмами, — их лагерь. Три тысячи человек, но они не все в строю. Часть отдыхает после вчерашнего боя, часть подтягивается из предгорий. У них есть пушки — двенадцать полевых и четыре осадных, которые они везут за собой. Осадные ещё не дошли, они застряли в горах. Полевые — здесь, на артиллерийской позиции, в полуверсте от лагеря. Пороховые склады — здесь, в лощине, прикрытой с флангов. Провиант — здесь, у самой дороги.

— Ты хочешь ударить по лагерю? — спросил Рогов. — С чем? У нас нет людей для вылазки.

— Не для вылазки, — ответил я. — Для диверсии.

Я обвёл взглядом лица. Луков слушал, не перебивая, и я видел, как он просчитывает варианты, как старый солдат, привыкший оценивать шансы. Финн, забыв про боль, подался вперёд. Рогов нахмурился, но не возражал.

— Токеах принёс форму, — сказал я. — Три сотни комплектов, снятых с убитых. Если мы переоденем людей, если выведем их ночью в тыл, если подойдём к лагерю со стороны предгорий, там, где они ждут свои резервы, нас примут за своих. Это рискованно, но ожидают ли янки от нас подобного шага? Они ведь наверняка думают, что мы дрожим от страха за стенами.

Я налил в стакан воды, делая паузу. Совет молчал, переваривая информацию, и торопить их не стоило. Но мне хотелось, чтобы некто согласился с моим очередным безумным решением.

— Войдём в лагерь, — продолжил я, водя пальцем по карте. — Разойдёмся по складам. Заложим заряды там, где хранится порох. Подожжём провиант. Испортим пушки — забьём стволы, снимем замки, что сможем. И уйдём. Если получится, то они останутся без боеприпасов, без еды, без артиллерии. Без всего, что нужно для осады.

— А если не получится? — спросил Обручев, и голос его дрогнул.

— Если не получится, — ответил я, — мы умрём. Но умрём не в городе, под стенами, задыхаясь от бомбёжки. Умрём в их лагере, как солдаты. И заберём с собой столько, сколько сможем.

Тишина повисла над столом. Я смотрел на своих офицеров, и в их глазах читал одно: они согласны. Луков кивнул первым. За ним — Финн, который, хромая, поднялся с места и сказал:

— Я пойду. Я знаю их язык, знаю их повадки. Если кто и сможет провести отряд через лагерь — это я.

— Ты едва стоишь на ногах, — возразил я.

— А ты? — усмехнулся он. — Ты спал за последние трое суток? Или думаешь, что твоя рана на плече не кровоточит? Мы все едва стоим. Но если не пойдём мы, не пойдёт никто.

Я не стал спорить. Мы начали готовиться. Отбирали людей весь день. Рогов, знавший каждого солдата в лицо, называл имена, и я кивал, соглашаясь или отклоняя. Нам нужны были не просто смельчаки — нам нужны были те, кто умеет молчать, кто не запаникует в темноте, кто не выстрелит раньше времени, ведь английский знали далеко не все, а обучать, ставить слова, времени просто не было. Надо было готовиться к этому сильно раньше. Почему не взять рекрутёров из тех, кто владел им? Шанс, что они будут стоять до последнего, — минимальный. Им проще сдаться, а русским бойцам просто деваться некуда, и опыт прошлых войн никуда не делся.

К вечеру мы переоделись. Мундиры, снятые с убитых, пахли кровью и порохом. Я натянул китель, слишком узкий в плечах, и чувствовал, как ткань липнет к телу, пропитанная чужой жизнью. Финн, стоявший рядом, усмехнулся, глядя на меня.

— Вылитый янки, — сказал он. — Только бороду сбрить.

— Не буду, — ответил я. — Сойдёт.

Он пожал плечами и отвернулся. Я смотрел, как мои люди, русские солдаты, казаки, индейцы, превращаются в американцев. Кто-то крестился, надевая чужую форму. Кто-то, наоборот, усмехался, примеряя трофейные фуражки. Кто-то молча проверял оружие — ружья, ножи, пистолеты, всё трофейное, всё американское. Мы должны были выглядеть как отставший отряд, идущий к своим. Мы должны были говорить на их языке, если придётся. Мы должны были стать ими, чтобы уничтожить их.

Ночь опустилась на город, когда мы вышли к пирсу. Токеах, который должен был вести нас в обход, ждал у воды с тремя лодками, которые мы подготовили заранее. Индейцы, переодетые в американскую форму, выглядели чужими, непривычными, но держались спокойно, уверенно.

— Тише воды, ниже травы, — сказал я, садясь в первую лодку. Финн сел рядом, Рогов — на корме, лицом ко мне, рука на эфесе оружия.

Мы отчалили беззвучно, на вёслах, не зажигая огней. Лодки скользили по чёрной воде бухты, огибая мол, выходя в открытое море. Берег справа тянулся полосой темноты, и только редкие огни города — наши огни, огни дома — горели за спиной, тая в ночной дымке.

Обход занял больше часа. Мы шли вдоль побережья, потом повернули на восток, к устью реки, где, по словам Токеаха, можно было высадиться незаметно. Индеец вёл нас по фарватеру, который знал только он, и я чувствовал, как лодка скребёт днищем по камням, как вода, чёрная, тяжёлая, плещется за бортом.

Высадились в полуверсте от американских позиций. Берег был пуст, только редкие кусты да высокие камни, за которыми мы укрыли лодки. Я пересчитал людей — сто двадцать, все на месте. Рогов проверил оружие. Финн, опираясь на палку, но держась крепко, вышел вперёд, всматриваясь в темноту.

— Там, — он показал рукой на восток. — За холмом. Костры вижу. Идут дозоры, но редко. Они не ждут нас с этой стороны. Думают, мы сидим в городе.

— Идём, — сказал я.

Мы двинулись вверх по склону, стараясь не шуметь. Камни осыпались под ногами, трава шуршала, но ветер, дувший с моря, заглушал звуки. Токеах с двумя индейцами ушёл вперёд, снимая дозорных. Я слышал, как они работают — короткий хруст, тихий всплеск, и всё. Больше никто не узнает, что здесь прошли чужие.

Лагерь открылся нам, когда мы поднялись на гребень. Он лежал в долине, заросшей редким кустарником, и костры, горевшие в десятке мест, освещали палатки, повозки, коновязи. Я насчитал больше сотни палаток, выстроенных ровными рядами. Артиллерийская позиция — справа, за оврагом, где темнели силуэты пушек, накрытых чехлами. Пороховые склады — в лощине слева, прикрытые с флангов телегами, поставленными в круг. Провиант — у самой дороги, штабеля ящиков, бочек, мешков.

— Видишь? — прошептал Финн. — Они не ждут. Охрана — человек двадцать у складов, десять у пушек, остальные спят.

— План тот же, — сказал я. — Финн, ты ведёшь первую группу к пороху. Рогов — вторую, к провианту. Третья группа — со мной, к пушкам. Заминировать всё, поджечь и уходим. Сбор здесь, на гребне. Времени — час. Не больше.

Финн кивнул, поправил на плече ружьё и двинулся вниз по склону. За ним — двадцать человек, переодетых в американскую форму, с трофейными ружьями, с запасом пороха и фитилей. Я смотрел, как они спускаются, как растворяются в темноте, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.

— Пора, — сказал я Рогову.

Он кивнул и повёл свою группу к провианту. Я подождал, пока они скроются из виду, и махнул своим. Сорок человек — казаки, индейцы, солдаты — двинулись за мной к артиллерийской позиции.

Мы шли по дну оврага, цепляясь за камни, скользя по мокрой глине. Сверху доносились голоса — дозорные переговаривались, смеялись. Я поднял руку, и отряд замер. Токеах, скользнувший вперёд, вернулся через минуту.

— Пятеро, — прошептал он. — У пушек. Остальные спят у костра, в ста шагах.

Я кивнул. Мы выждали, пока дозорные отвернутся, и двинулись дальше. Когда до пушек осталось шагов пятьдесят, я дал сигнал. Индейцы Токеаха, шедшие в голове, бросились вперёд, и я услышал короткие, приглушённые звуки ударов. Через минуту всё было кончено. Пятеро часовых лежали на земле, не издав ни звука.

Я подошёл к пушкам. Двенадцать орудий, выстроенных в линию, стволами к городу. Заряжены, накрыты чехлами. Рядом — зарядные ящики, полные картечи и ядер. Я приказал забить стволы — камнями, землёй, всем, что попалось под руку. Снять замки, унести с собой. Заложить заряды под зарядные ящики — по фунту пороха на каждый, с фитилями, рассчитанными на полчаса.

Работали быстро, молча. Я смотрел на небо — там, за гребнем, уже бледнела заря. Времени оставалось мало.

С провиантского склада донёсся треск — Рогов поджёг ящики. Я приказал зажечь фитили и побежал к сборному пункту, увлекая за собой людей. На склоне, за камнями, я остановился перевести дух и оглянулся. Лагерь внизу ещё спал, но я видел, как у провиантских складов уже мелькают тени, как кто-то кричит, как загораются факелы.

Финн вышел к нам через пять минут, тяжело дыша, держась за бок.

— Порох заминирован, — сказал он. — Два склада. Через десять минут рванёт.

— Рогов?

— Ещё не вернулся.

Я ждал, считая секунды. Внизу, в лагере, уже поднималась тревога. Кто-то стрелял в воздух, кто-то кричал, и я видел, как люди выбегают из палаток, как седлают коней. Если Рогов не вернётся сейчас, мы не успеем.

— Идут! — крикнул один из казаков, показывая вниз.

Я увидел Рогова — он бежал, пригибаясь, и за ним, в двадцати шагах, мчались его люди. А за ними, с ружьями наперевес, уже выстраивались американцы.

— Огонь! — скомандовал я, и наши стрелки, залёгшие за камнями, ударили по преследователям.

Американцы залегли, ответили огнём, но мы уже подхватывали Рогова, уже бежали к гребню, уже скрывались в темноте. Я слышал, как пули свистят над головой, как кто-то падает, как кричат раненые, но не оборачивался. Только бежал, и сердце колотилось где-то в горле, и ноги сами несли меня вверх, к спасительным камням.

Взрыв пороховых складов застал нас на гребне. Земля дрогнула, и я, обернувшись, увидел, как в небо взлетает столб огня, как разлетаются в стороны телеги, ящики, тела. Взрывная волна ударила в спину, сбивая с ног, и я упал, прижимаясь к земле, чувствуя, как камни осыпаются сверху, как воздух наполняется гарью.

Когда я поднялся, лагерь внизу пылал. Пороховые склады горели, провиант горел, и даже пушки, которые мы заминировали, рванули одна за другой, разбрасывая вокруг осколки чугуна. Американцы метались между палатками, пытаясь спасти хоть что-то, но огонь, раздуваемый ветром, пожирал всё.

— Отходим! — крикнул я.

Мы побежали к лодкам. Я пересчитал людей на ходу — сто три, семнадцать потеряли в перестрелке. Много. Но мы сделали дело. Им нечем будет стрелять, нечем будет кормить людей, нечем будет вести осаду.

На берегу нас ждали лодки. Токеах, прикрывавший отход, появился последним, таща за собой двоих американцев в офицерской форме. Связанные, с кляпами во рту, они смотрели на нас дикими глазами, но не сопротивлялись.

— Пленные, — сказал индеец. — Пытались уйти к своим. Я подумал, они могут пригодиться.

— И правильно подумал! — я, пусть и устало, но радостно оскалился.

Мы погрузились в лодки и отчалили, когда на востоке уже занялась заря. Я сидел на корме, глядя, как дым от горящего лагеря поднимается к небу, и чувствовал, как напряжение, копившееся часами, начинает отпускать. Не всё, но большая часть.

В городе нас встречали криками. Люди высыпали на улицы, смотрели на дым, на огонь, на наши лодки, возвращавшиеся с победой. Я вышел на пирс, и меня окружили, хлопали по плечам, обнимали, кричали «ура». Я стоял, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости, и не мог вымолвить ни слова.

Рогов, шатаясь, подошёл ко мне.

— Семнадцать убитых, — сказал он. — Двадцать три раненых. Но мы сделали это. Они без пушек, без пороха, без еды. Они не придут завтра.

— Не придут, — ответил я. — Но придут послезавтра. Или через неделю. У них есть резервы в предгорьях. Есть корабли, которые могут подвезти припасы. Мы выиграли время, но не больше.

В этот момент к нам подвели пленных. Двое офицеров, которых Токеах захватил на берегу, стояли, опустив головы, и я видел, как они напуганы. Один — молодой, лет двадцати пяти, с холёным лицом, с мундиром, расшитым золотом. Второй — постарше, с сединой в волосах, с жёсткими морщинами у рта. Он смотрел на меня в упор, и в его глазах я не видел страха — только злость.

— Кто вы? — спросил я по-английски.

Молодой молчал. Старший, помолчав, ответил:

— Майор Томас Харпер, армия Соединённых Штатов. Я требую, чтобы со мной обращались в соответствии с законами войны.

— С вами будут обращаться так, как мы считаем нужным, — ответил я. — Вы на нашей земле. Вы пришли, чтобы убивать нас. Не вы нам диктуете условия.

Он хотел возразить, но я жестом остановил его и велел увести обоих в Ратушу. Молодого — в подвал, старшего — в кабинет. Я хотел поговорить с ним сам.

Финн, сидевший на скамье у входа, поднялся, когда я проходил мимо.

— Я могу переводить, — сказал он.

— Отдыхай, — ответил я. — Сам справлюсь.

Майор Харпер сидел в моём кабинете, на стуле, поставленном посреди комнаты. Руки его были связаны за спиной, но держался он прямо, смотрел в упор, не мигая. Я сел напротив, положил на стол пистолет — не угрожая, но давая понять, что шутки кончились.

— Вы знаете, кто я, — сказал я. — Павел Рыбин, правитель Русской Гавани. Вы пришли, чтобы уничтожить мой город. Я хочу знать, что ждёт нас дальше.

Он молчал. Я ждал.

— Я не буду говорить, — сказал он наконец.

— Будете, — ответил я. — Вы видели, что мы сделали с вашим лагерем. Вы видели, как горят ваши склады. Вы знаете, что ваша армия осталась без пороха, без еды, без пушек. Но вы знаете и то, что я не знаю. Вы знаете, что будет дальше. И вы скажете мне.

— Или?

— Или вы умрёте. Не сразу, не быстро. Но вы умрёте. У нас есть индейцы, которые умеют развязывать языки. У нас есть казаки, которые умеют делать больно. Я не хочу этого. Но если вы заставите — я сделаю.

Он побледнел, но не сломался. Я видел, как он борется с собой, как страх и гордость сходятся в нём в смертельной схватке. Я ждал.

— Флот, — сказал он наконец, и голос его был глухим. — У нас есть флот. Два фрегата, три корвета, бриг. Они идут с юга. Будут здесь через три дня. Они блокируют вашу гавань, отрежут вас от моря. И тогда вы умрёте. Не от пуль — от голода.

Я смотрел на него, и каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду. Флот. Два фрегата, три корвета, бриг. Шесть кораблей, которые перекроют нам выход к морю, отрежут от снабжения, от помощи, от надежды. И тогда даже если мы отобьём все штурмы, даже если мы удержим стены, мы умрём. Медленно, от голода, от болезней, от отчаяния.

— Когда? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Через три дня, — повторил он. — Или через четыре. Они ждали, пока мы возьмём город с суши. Но теперь, когда мы не смогли… они придут сами.

Я встал, подошёл к окну. На востоке, за холмами, ещё дымился американский лагерь. Дым поднимался к небу, и в этом дыму мне виделись корабли, идущие к нашей гавани, с пушками, с солдатами, со смертью.

— Уведите, — сказал я, не оборачиваясь.

Пленного вывели. Я остался один, глядя на карту, на море, которое всегда было нашей дорогой к жизни. Три дня. Три дня, чтобы подготовиться к тому, что нельзя остановить. Три дня, чтобы найти выход там, где его нет.

В дверь постучали. Вошёл Рогов, за ним — Финн, Токеах, Обручев. Они смотрели на меня, ждали.

— Флот, — сказал я. — Два фрегата, три корвета, бриг. Идут из Лос-Анджелеса. Будут здесь через три дня.

Тишина стала такой плотной, что слышно было, как в углу потрескивает фитиль лампы.

— У нас есть корабли, — сказал Обручев. — «Пионер», «Прогресс». Третий достраиваем, чтобы можно было пустить его в бой.

— Против двух фрегатов? — спросил Рогов. — У них пушки, у них команды, у них опыт. Наши пароходы — это гражданские суда, переделанные под военные. Они не выдержат боя с линейными кораблями.

— Не выдержат, — согласился я. — Но мы можем устроить им ловушку. Бухта узкая, вход — между двумя мысами. Если установить батареи на мысах, если заминировать фарватер, если вывести пароходы в море, чтобы заманить их под огонь…

— Это риск, — сказал Обручев. — Если они не клюнут, если прорвутся…

— Если прорвутся — мы все умрём, — перебил я. — Но если не попробуем — умрём тем более. У нас нет выбора.

Я подошёл к карте, обвёл пальцем бухту, вход в гавань, мысы, где можно установить пушки.

— Обручев, сколько у нас мин?

— Десять. Ещё пять можем сделать за два дня.

— Делайте. Установим их на фарватере, в самом узком месте. Рогов, на мысах — все береговые батареи. Двенадцать пушек на левом мысу, десять на правом. Плюс те, что мы взяли у американцев. Тридцать орудий, которые встретят их огнём.

— А если они не войдут? — спросил Финн. — Если станут на рейде и начнут бомбардировку?

— Тогда мы выйдем к ним сами. Пароходы с запасом пороха, с командами, готовыми умереть. Мы не дадим им блокировать гавань.

Спор длился до утра. Обручев рисовал схемы, Рогов просчитывал диспозицию, Токеах отправлял разведчиков к берегу. Финн, уставший, израненный, сидел в углу и курил, пуская дым в потолок. Я смотрел на карту, на море, на восток, где за гребнем волн уже брезжила заря.