Русская Америка. Битва за битвой

Глава 2

Бриг вошёл в бухту на рассвете. Я стоял на стене, сжимая в пальцах подзорную трубу, и смотрел, как он медленно, словно нехотя, выбирается из утреннего тумана, что клубился над водой. Флаг на грот-мачте был американский, но сам корабль — военный, это не вызывало сомнений ни у меня, ни у кого бы то ни было другого. Чистые линии корпуса, пушки, сейчас не готовые к выстрелу, но накрытые чехлами. Идеальный порядок на палубе, где даже в такой ранний час кипела работа. Не торговец сие, но посол.

Луков стоял рядом, молчал, только трубка с каждой минутой всё сильнее покрывала себя и округу дымом, выдавая напряжение у некогда брошенного штабс-капитана. Рогов, поднятый по тревоге, уже отдавал распоряжения на батареях — пушки разворачивались к морю, расчёты замирали у орудий, готовые выстрелить в любой момент, но сейчас ожидали приказа. Город за моей спиной просыпался, но просыпался тревожно, с каким-то внутренним чутьём, которое не обманывало нас никогда.

Бриг бросил якорь в полумиле от берега, развернувшись бортом к городу. Демонстрация. Предупреждение. С его борта спустили шлюпку, и я насчитал в ней шесть гребцов и двух офицеров. Шлюпка двинулась к пирсу, и каждый удар вёсел отдавался в груди глухим, тяжёлым стуком.

— Рогов, — сказал я, не оборачиваясь. — Приготовь людей. Но без стрельбы. Пусть видят, что мы спокойны.

— Спокойны? — голос полковника прозвучал хрипло.

— Покажем им спокойствие. Или ты сейчас хочешь войну начинать? Вот у меня никакого такого желания нет, с удовольствием бы пожил ещё пару-тройку деньков, пока над головами пули не свистят.

Я спустился со стены и направился к пирсу. Луков, Финн, Рогов с десятком солдат — мы выстроились полукругом у сходней, не агрессивно, но так, чтобы каждый, кто сойдёт на берег, понял: здесь его не ждут с распростёртыми объятиями.

Шлюпка ткнулась в причальные сваи. Первым на пирс ступил лейтенант — молодой, с холёным лицом, в безупречном мундире. Он оглядел нас с той лёгкой надменностью, которая свойственна людям, уверенным в своей правоте. За ним поднялся второй — постарше, с сединой в висках, в штатском сюртуке, но с выправкой, выдававшей военного. В руке он держал кожаный портфель, зажатый так, будто от него зависела жизнь.

— Господин Рыбин? — лейтенант сделал шаг вперёд, отдавая честь по всей форме. — Лейтенант Джеймс Харрисон, эскадра Соединённых Штатов. Имею честь представить чрезвычайного посланника президента Эндрю Джексона.

Я кивнул, не протягивая руки. Посланник шагнул вперёд, и я увидел его лицо вблизи — жёсткое, изрезанное морщинами, с глазами, которые смотрели сквозь тебя, оценивая, взвешивая. Он не улыбнулся, не поклонился. Просто остановился напротив и заговорил.

— Мистер Рыбин, я уполномочен президентом Соединённых Штатов передать вам официальное послание.

Голос у него был низкий, ровный, без эмоций. Он открыл портфель, достал запечатанный конверт с сургучной печатью, протянул мне. Я взял, взвесил на ладони. Тяжёлый. Бумага плотная, дорогая. Всё чин по чину.

— Прошу, — я указал рукой на Ратушу. — Не здесь.

Мы прошли через площадь, и я чувствовал спиной взгляды людей, высыпавших из домов, провожающих нас тревожным молчанием. Луков шёл справа, рука на эфесе сабли. Рогов — слева, лицо каменное. Посланник не оглядывался, шёл ровно, и только лейтенант, замыкавший шествие, то и дело вертел головой, рассматривая стены, батареи, позиции стрелков, которых Рогов расставил на крышах.

В Ратуше я приказал подать чаю. Посланник отставил чашку, не притронувшись. Лейтенант последовал его примеру. По одному только их выражению лица можно было понять, что пришли они не просто разговаривать. Говорящие обычно более спокойные, а эти напряжённые, твёрдые, будто подпружиненные.

Письмо было написано на английском, но под ним шёл официальный перевод на французский — язык дипломатии. Я читал медленно, и каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду.

'Правительство Соединённых Штатов Америки, руководствуясь принципами доктрины Монро, провозглашённой президентом Джеймсом Монро в 1823 году и подтверждённой последующими администрациями, заявляет, что дальнейшее присутствие российских вооружённых сил и гражданской администрации на территории Калифорнии представляет угрозу для безопасности и территориальной целостности Соединённых Штатов.

В соответствии с этим, правительство США требует, чтобы все российские граждане, военнослужащие и должностные лица покинули территорию Калифорнии в течение девяноста дней с момента получения настоящего уведомления. Вся недвижимость, движимое имущество и коммерческие предприятия, принадлежащие российским подданным, подлежат передаче под юрисдикцию Соединённых Штатов с выплатой справедливой компенсации, размер которой будет определён Конгрессом США.

В случае невыполнения настоящего требования правительство Соединённых Штатов оставляет за собой право применить все необходимые меры для защиты своих национальных интересов, включая использование вооружённых сил.

Эндрю Джексон, президент Соединённых Штатов Америки'.

Я дочитал до конца, потом перечитал ещё раз. Справедливая компенсация, определённая Конгрессом. Девяносто дней. Доктрина Монро, которая не была международным договором, которую никто, кроме самих американцев, не признавал. Они просто решили, что эта земля должна принадлежать им, и пришли за ней.

Я сложил письмо, положил на стол. Посланник смотрел на меня не мигая. Лейтенант за его спиной переминался с ноги на ногу, но молчал.

— Вы знаете, что здесь написано, — сказал я. — Вы привезли это. Значит, вам известен ответ.

— Я знаю, что написано, — голос посланника был спокоен. — Я жду ответа.

— Ответ — нет.

Он не удивился. Не вздрогнул, не изменился в лице. Только чуть прищурился, как человек, который только что получил подтверждение тому, что уже знал.

— Мистер Рыбин, вы понимаете, что означает отказ?

— Понимаю.

— У вас нет флота, способного противостоять эскадре Соединённых Штатов. У вас нет армии, способной удержать территорию против регулярных войск. Ваша метрополия находится за полмира, и у неё нет сил для войны на два фронта.

— Всё это я знаю.

— Тогда зачем?

Я встал, подошёл к окну. На площади собрались люди. Русские, индейцы, китайцы, мексиканцы — все, кто построил этот город, кто проливал за него кровь. Они смотрели на Ратушу, и в их глазах я читал не страх — решимость.

— Эта земля, — сказал я, не оборачиваясь, — не куплена, не украдена, не взята силой. Мы пришли сюда, когда здесь были только дикие звери и индейцы, которые нас приняли. Мы построили город, дороги, заводы. Мы защищали его от англичан, от мексиканцев, от тех, кто хотел отнять. Эта земля полита кровью наших людей. И мы не отдадим её потому, что какой-то президент в Вашингтоне решил, что она должна принадлежать ему.

Я повернулся к посланнику.

— Передайте президенту Джексону: Русская Гавань не покинет Калифорнию. Если Соединённые Штаты хотят войны — они её получат. Но пусть знает: каждый дюйм этой земли будет стоить крови. И пусть спросит у англичан, легко ли воевать с нами. — Я улыбнулся. — Если не верите, то можете пустить вашего лучшего плывуна в гавань. Думаю, ему не сложно будет найти затонувшие корабли.

Посланник медленно поднялся. Лицо его оставалось бесстрастным, но я заметил, как дрогнули пальцы, когда он забирал со стола письмо.

— Вы совершаете ошибку, мистер Рыбин.

— Свои ошибки я исправляю сам.

Он направился к двери, но на пороге остановился. Обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидал — не гнев, не презрение. Жалость.

— Вы не представляете, что на вас идёт.

Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. Я стоял у окна, глядя, как посланник с лейтенантом пересекают площадь, как толпа расступается перед ними, как садится в шлюпку, отчаливает от пирса.

Луков, всё это время стоявший у стены, шагнул вперёд.

— Девяносто дней.

— Девяносто.

— Мы не успеем. Даже если отправить гонца сейчас — в Петербург путь четыре месяца в самом лучшем случае. Обратно — столько же. Ответа не дождаться.

— Знаю.

— А Ново-Архангельск? Там флот. Может, успеют?

Я подошёл к карте. Ново-Архангельск, Аляска. Тысячи вёрст вдоль побережья. Если повезёт с ветром — месяц. Обратно ровно столько же. Два месяца, если фортуна будет на нашей стороне. Девяносто дней — это три месяца. Мы успеем отправить, но не факт, что успеем получить ответ и перебросить силы.

— Рогова ко мне, — сказал я. — И Обручева. Немедленно.

Луков вышел. Я остался один, глядя на карту, на точки, обозначавшие наши укрепления, на пустоту за восточными холмами, где росли американские города. Девяносто дней. Три месяца. Срок, за который можно подготовиться к осаде. Или проиграть всё.

Через час в зале заседаний собрались все. Луков, Рогов, Обручев, Марков, отец Пётр, Токеах, Ван Линь, Виссенто. Я зачитал письмо. Тишина стала такой плотной, что слышно было, как в углу потрескивает свеча.

— Девяносто дней, — сказал Рогов. — Это срок, за который они подтянут войска. Не раньше. У них нет сил для немедленного удара. Джексон блефует.

— Не блефует, — возразил Луков. — Он проверяет. Если мы покажем слабость — ударит. Если покажем силу — может отступить.

— А если он не отступит?

Я поднял руку, останавливая спор.

— Мы готовимся к худшему. Обручев, сколько времени нужно, чтобы достроить третий пароход?

— Два месяца, — инженер зашелестел бумагами. — Если работать круглосуточно, без выходных.

— Работайте круглосуточно. Луков, сколько у нас пороха?

— На три месяца интенсивной стрельбы. Если бить прицельно — на полгода.

— Увеличить производство. Снять людей с верфи, с лесопилок. Всё, что может стрелять, — готовить к обороне. Рогов, блокпосты на восточном направлении. Усилить гарнизоны, проверить пути сообщения. Токеах, твои разведчики уходят в горы. Мне нужно знать, где американцы, сколько их, что они делают. Каждый день.

— Уйдут сегодня, — кивнул индеец.

— Ван Линь, у вас есть корабли, готовые к дальнему плаванию?

— Есть. Две джонки. Быстрые.

— Отлично. Вы отправляетесь в Китай. Нужно договориться о поставках оружия. Любого, что смогут продать. Ружья, порох, ядра. Всё, что у них есть. Можно даже самые старые, можно японские, если у них чудом такие имеются.

— А деньги? — спросил купец.

— Золото возьмёте из казны. Сколько нужно, не жалеть средств. Если выживем, то в тысячу раз больше добудем, а если нет, то хреново нам будет, товарищи. Уж извините меня за мой французский. — Я выдохнул, утирая лицо ладонью. — Отец Пётр, завтра же отправляете гонцов в Петербург. Двух, разными дорогами. Письмо императору. Пусть знает.

— Господь сохранит нас, — священник перекрестился.

Совет закончился, но я задержал Виссенто.

— Тебе особое задание. Поедешь в Мехико. Нужно, чтобы мексиканцы знали: американцы пришли в Калифорнию. Если они хотят сохранить свои земли — пусть думают, на чьей они стороне.

— А если они решат, что мы слабы? Что нас можно добить?

— Тогда скажешь им, что золото, которое мы платили, останется у нас. И что следующая цель американцев — они сами. Санта-Анна не дурак, он поймёт.

Виссенто кивнул, вышел. Я остался один, глядя на карту, и думал о том, что времени нет. Совсем нет.

Два гонца ушли на рассвете. Один — старым трактом на север, к Аляске. Второй — на шхуне в Одессу, оттуда через Европу в Петербург. Я стоял на пирсе, смотрел, как их суда тают в утренней дымке, и чувствовал, как что-то внутри обрывается. Если они успеют, если император пришлёт флот, если мы продержимся — будет шанс. Если нет…

Дни пошли в лихорадочной работе. Верфь гудела круглосуточно — Обручев гнал третий пароход, понимая, что каждая неделя может стать решающей. Кузницы Гаврилы дымили без остановки, отливая ядра, пули, стволы для новых ружей. Марков проверял запасы лекарств, готовил лазареты. Рогов муштровал ополчение — теперь каждый, кто мог держать оружие, становился в строй.

Токеах увёл разведчиков в горы. Они уходили на неделю, возвращались, отдыхали день и снова уходили. Приносили вести — американцы не спят. В «Либертивилле» строят укрепления, подтягивают людей из-за хребта. Их уже не тысяча — больше. Мужчин с оружием — не четыреста, уже пятьсот. И с каждым днём их становилось всё больше.

Финн, оправившийся после своего долгого рейда, теперь сам уходил на восток, возвращался с новыми картами, новыми отметками. Он был молчалив, зол, и я видел в его глазах то, что не видел никогда — страх. Не за себя — за всех нас.

— Они готовятся, — сказал он однажды, разворачивая очередную карту. — У них есть пушки. Небольшие, полевые. Но есть.

— Откуда?

— Из Сент-Луиса или Денвера — точной информацией я не располагаю. Везли через горы, по частям. Собирали на месте. Им помогает кто-то, кто знает наши дороги. Кто-то, кто знает, где наши посты, где патрули.

Я посмотрел на карту. На ней, рядом с отметками американских поселений, были другие отметки — наши блокпосты, наши дороги, наши слабые места. Всё это было нанесено чужим, но знающим рукой.

— Ты уверен?

— Уверен. Я видел карты у их офицеров. Они точнее, чем у нас. Гораздо точнее.

Я молчал, переваривая услышанное. Кто-то внутри колонии работал на врага. Кто-то, кто знал наши укрепления, наши патрули, наши слабые места. Кто-то, кто передавал американцам карты, которые мы составляли годами.

— Найди, — сказал я. — Кто бы это ни был — найди.

Финн кивнул и вышел.

Ночь выдалась тёмной, безлунной. Я сидел в кабинете, перебирая донесения, когда в дверь постучали. Три коротких удара — условный сигнал Финна. Я открыл.

Ирландец стоял на пороге, тяжело дыша. В руках он держал свёрток, перевязанный бечёвкой. Одежда его была разорвана, лицо расцарапано, но глаза горели.

— Нашёл.

Он шагнул внутрь, положил свёрток на стол, развязал. Внутри оказались карты. Наши карты, снятые с блокпостов. И письма — несколько листов, исписанных мелким, аккуратным почерком.

— Лазутчик, — сказал Финн, и голос его был глухим. — Перехватили у восточных холмов. Пытался уйти к американцам. Токеах с людьми настиг.

— Живой?

— Был. — Финн помолчал. — Заговорил быстро. Сказал, что работает на полковника Джексона, того самого, из «Либертивилла». Платили золотом. Много. Но кто ему передавал карты — не знает. Связной приходил из города. Встречались в дубовой роще, за индейским кладбищем.

— Кто связной?

— Не знает. Лица не видел. Передавали через третьи руки. Но карты… — Финн развернул одну из них. — Карты снимали с наших блокпостов. Их кто-то рисовал на месте. Кто-то, кто знает наши пароли, наши маршруты, наши слабые места.

Я смотрел на карты, на пометки, сделанные чужой, но уверенной рукой. Слабые места наших укреплений были обведены кружками. Патрульные маршруты отмечены пунктиром. Смены караулов — датами и временем. Кто-то очень хорошо знал, что происходит в городе. Кто-то, кому мы доверяли.

— Лазутчик?

— Мёртв. Токеах… он не хотел, чтобы его допрашивали в городе. Боялся, что у него есть сообщники.

Я кивнул. Индеец был прав. Если предатель среди нас, любой шум мог его спугнуть.

— Никому, — сказал я. — Ни слова. Ни Лукову, ни Рогову, никому. Только мы с тобой и Токеах.

— Понял.

— Найдёшь связного. Любой ценой.

Финн кивнул и вышел так же бесшумно, как появился. Я остался сидеть, глядя на карты, разложенные на столе. Наши карты. Наши укрепления. Наши слабые места.

В окно стучал ветер, где-то в порту скрипели снасти, в городе лаяли собаки. Обычная ночь. Но теперь в этой ночи жило знание — кто-то, кого мы знали, кому мы верили, кого мы считали своим, работал на врага. Продавал нас за золото. Продавал город, который мы строили годами. Продавал жизни людей, которые спали сейчас в своих домах, не зная, что их предали.

Я подошёл к окну. На востоке, за холмами, уже занималась заря. Бледная, тревожная. Девяносто дней. С каждым утром их становилось всё меньше. А теперь у нас был ещё и враг внутри.