Русская Америка. Битва за битвой

Глава 13

Десять дней. Десять дней, которые тянулись как десять лет. Я поднимался на восточную стену каждое утро, вглядываясь в дымку над холмами, где заснеженные гребни Сьерра-Невады белели на фоне свинцового неба, и каждый раз видел одно и то же: пустоту. Ни дыма, ни всадников, ни сигнальных костров. Только ветер, гнавший позёмку по замёрзшей земле, да редкие крики чаек, круживших над портом в поисках подачек.

Люди устали. Не от войны — от неизвестности. Американцы не штурмовали, но и не уходили. Их лагеря, растянувшиеся по восточным холмам, дымили десятками костров каждую ночь, и эти огни, мерцающие в темноте, были как глаза голодного зверя, который ждёт, когда жертва обессилеет. Запасы таяли. Марков, всегда спокойный, теперь ходил мрачнее тучи и на вопросы отвечал односложно: «Ещё держимся. Но если так пойдёт дальше, через неделю начнётся голод». Порох берегли как зеницу ока, пули лили из свинца, снятого с крыш, и каждый выстрел был на счету. Люди ели лепёшки из желудей, перемешанные с отрубями, и запивали кипятком, в котором плавали сушёные ягоды, собранные ещё летом.

Я сидел в кабинете, перебирая донесения, которых с каждым днём становилось всё меньше, и чувствовал, как внутри нарастает глухая, тягучая тоска. Десять дней. Токеах ушёл десять дней назад, и с тех пор — ни слуху, ни духу. Финн, оправившийся от ран, уходил в разведку каждую ночь, возвращался под утро, злой и промёрзший, и каждый раз качал головой: «Ничего. Тишина. Американцы сидят в лагере, ждут». Ждут. Чего? Подкрепления? Снега, который перережет последние тропы? Или нашей смерти от голода?

Я уже начал думать, что Токеах не вернётся. Что его отряд, ушедший в горы, погиб в снежном заносе или наткнулся на засаду. Что надежда, которую я лелеял все эти дни, была всего лишь самообманом. И когда на одиннадцатый день утром в дверь постучали, я не сразу понял, что это значит.

— Павел Олегович! — голос Лукова, хриплый, взволнованный, прорвался сквозь тяжесть моих мыслей. — Они вернулись! Токеах! У ворот!

Я выбежал из ратуши, не чувствуя холода, не замечая людей, которые шарахались в стороны, глядя на меня расширенными глазами. Ноги сами несли меня к восточным воротам, где уже толпился народ, где слышались крики, плач, молитвы.

Он стоял у ворот, опираясь на длинное копьё, и лицо его, изрезанное морщинами, было чёрным от копоти и мороза. Одежда висела клочьями, на левом боку темнело пятно запёкшейся крови, но он держался прямо, и в его глазах, усталых, воспалённых, горел тот огонь, который я видел только в бою. За его спиной, растянувшись по дороге, шли люди. Много людей. Индейцы в оленьих шкурах, с луками и ружьями, с томагавками за поясом. Они шли молча, и пар от дыхания поднимался над ними, как дым над костром.

— Двести, — сказал Луков, подойдя сзади. — Двести воинов. И ещё сорок — женщины, старики, дети. Везут припасы на нартах.

Я шагнул к Токеаху, и он, отпустив копьё, подался вперёд. Мы обнялись, и я почувствовал, как его тело, жёсткое, как корень старого дуба, дрожит от усталости.

— Вернулся, — сказал я, и голос мой дрогнул.

— Вернулся, — ответил он, и в этом слове было всё: и боль, и надежда, и обещание.

Мы прошли в ратушу, и пока индеец отогревался у печи, пил горячий чай, заедая его чёрствым хлебом, я слушал его рассказ, и каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду.

— Я прошёл все племена, — говорил он, и голос его был глухим, надтреснутым от долгого молчания. — Юты, пайюты, шошоны, даже те, кто когда-то воевал с нами. Я говорил им: русские давали вам землю, железо, защиту. Теперь они в беде. Помогите. Многие отказались. Боятся американцев, боятся потерять свои земли, боятся умереть. Но те, кто помнит, как мы вместе сражались с испанцами, как вместе строили этот город, пошли со мной. Двести воинов. Лучшие стрелки, лучшие охотники.

— Потери? — спросил я.

— Пятеро погибли в горах. Снег, обвалы, холод. Но мы принесли припасы. Мясо, вяленую рыбу, коренья, жир. Этого хватит на две недели, если экономить.

Две недели. Срок, который давал нам передышку. Две недели, чтобы продержаться, чтобы дождаться помощи, которая не придёт, или чтобы умереть, пытаясь.

— Американцы знают, что ты уходил? — спросил я.

— Знают. Их лазутчики видели нас. Но они не знают, сколько нас. Не знают, где мы были. Не знают, что мы принесли припасы. Думают, мы ушли навсегда.

Я хотел сказать что-то ещё, но в этот момент в дверь постучали, и на пороге появился Финн. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался острым, цепким.

— Павел Олегович, — сказал он, и в голосе его прозвучало то, чего я не ожидал: тревога. — Только что пришёл дозорный. Видел колонну на южной дороге. Человек пятьдесят. Идут к мормонам.

Я замер. Мормоны. Их деревня стояла у восточных холмов, в двух верстах от города. Они держались особняком, не участвовали в боях, но и не мешали. Я надеялся, что они сохранят нейтралитет, что американцы не тронут их, что они переждут войну в своём тихом уголке. Но колонна на южной дороге означала только одно: мормоны сделали выбор, перейдя на другую сторону.

— Узнай, — сказал я Финну. — Точно.

Он кивнул и вышел. Я остался сидеть, глядя на Токеаха, на его измученное лицо, на свежие шрамы, пересекавшие щёку.

— Отдыхай, — сказал я. — Завтра будет новый день.

Он кивнул и, опираясь на копьё, вышел.

Через час Финн вернулся. Лицо его было серым, руки дрожали.

— Мормоны перешли к американцам, — сказал он, и голос его был глухим. — Вся община. Бригам Янг привёл своих людей к присяге. Они открыли ворота, впустили колонну. Теперь в их деревне стоят американские солдаты. Человек сто, не меньше. И пушки. Две полевых.

Я закрыл глаза. Мормоны. Те, кого мы приютили, кому дали землю, кого кормили, когда они умирали с голоду. Они предали нас. Продали за обещания, которые американцы никогда не сдержат. Продали за золото, которого у них не было. Продали за страх, который разъедал их души.

— Предатели, — прошептал я, и слово это было горьким, как полынь.

— Не все, — сказал Финн. — Часть мормонов отказалась. Они ушли в лес, к югу. Говорят, человек двадцать. Бригам их проклял, но они не вернулись.

Двадцать из ста. Мало. Но это были те, кто помнил нашу помощь, кто не продал совесть за безопасность.

— Что будем делать? — спросил Луков, вошедший в кабинет.

Я подошёл к карте. Мормонская деревня стояла на возвышенности, прикрывая подход к городу с юго-востока. Если американцы закрепятся там, если поставят пушки, они смогут обстреливать наши стены с фланга, где укрепления были слабее. Мы не могли этого допустить.

— Нужно выбить их, — сказал я. — Пока они не окопались.

— С чем? — спросил Рогов, появившийся в дверях. — У нас нет людей для атаки. Токеах привёл двести, но они устали, им нужно отдохнуть. Наши солдаты — полтораста, и те еле держатся. Если мы пойдём на мормонов, американцы ударят в тыл.

— Значит, нужно ждать, — сказал Луков.

— Ждать нельзя, — возразил я. — Каждый день укрепляет их позиции. Через неделю мы не сможем их выбить даже всей армией.

Спор длился до вечера. Рогов настаивал на немедленной атаке, Луков — на обороне, Токеах молчал, но я видел в его глазах, что он готов идти. Финн предлагал послать диверсантов, чтобы взорвать пушки, но у нас не было пороха для такой операции. Мы топтались на месте, и каждый час промедления играл на руку врагу.

К полуночи я отпустил всех, сказав, что приму решение утром. Но утро не принесло ответа.

На двенадцатый день осады, когда солнце только поднялось над холмами, я стоял на восточной стене и смотрел на дым, поднимавшийся над мормонской деревней. Американцы чувствовали себя уверенно, их патрули объезжали окрестности, не таясь. Я насчитал три разъезда, каждый по десять всадников. Они дразнили нас, проверяли реакцию, искали слабые места.

— Долго так не протянем, — сказал Луков, стоявший рядом. — Люди начинают роптать. Говорят, что мы отсиживаемся за стенами, пока враг укрепляется.

— Знаю.

— Если не ударим скоро, они ударят сами.

Я промолчал. В голове крутились цифры: двести индейцев, полтораста солдат, семьдесят ополченцев. Четыреста двадцать человек против трёх тысяч американцев, засевших в лагере, и ста, окопавшихся в мормонской деревне. Шансов не было. Но и ждать — значило умереть.

В этот момент с южной стороны донёсся крик. Короткий, резкий, потом ещё один. Я обернулся и увидел, как часовые на башне машут руками, показывая на что-то вдали.

— Что там? — крикнул я.

— Стрела! — ответил один из них. — Привязана к стреле! На воротах!

Мы спустились со стены. У ворот уже толпились люди, кто-то держал в руках длинную стрелу с оперением из орлиных перьев. К древку была примотана тряпица, и на ней — чёткие, угловатые буквы, выведенные углём.

Я взял стрелу, развернул тряпицу. Почерк был торопливым, неровным, но разборчивым.

«Друзья. Перехватили письмо у посланника. Вашингтон недоволен. Генерал под давлением. Если не возьмёт город через неделю, его заменят. У них кончаются припасы, люди болеют. Держитесь. Токеах».

Я перечитал дважды, потом поднял голову. Люди смотрели на меня, ждали.

— Токеах перехватил письмо, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в наступившей тишине. — Вашингтон недоволен. Генерала могут снять, если он не возьмёт город через неделю. У них кончаются припасы, люди болеют. Если мы продержимся ещё немного, они могут отступить.

Толпа загудела. Кто-то закричал «ура», кто-то заплакал, кто-то начал молиться. Я стоял, сжимая в руке стрелу, и чувствовал, как напряжение, копившееся днями, начинает отпускать. Не всё, но большую часть.

— Неделя, — сказал Луков, подойдя. — Всего неделя.

— Держимся, — ответил я.

Но в глубине души я знал: неделя — это вечность. За неделю можно умереть от голода, замёрзнуть в нетопленых домах, погибнуть под пулями. Но можно и выиграть время, дождаться, когда враг, истощённый, больной, отчаявшийся, сам отступит.

Мы разошлись по своим местам. Я велел усилить дозоры, проверить запасы, подготовить людей к худшему. Токеах, отдохнувший после перехода, ушёл в горы с десятком воинов — разведать, что происходит в американском лагере, узнать, правда ли, что у них болезни. Финн, вернувшийся из очередного рейда, принёс новость: мормоны вооружаются, их деревня превращена в крепость, с частоколом и рвом. Американцы чувствуют себя там как дома.

— Если они укрепятся, мы их не выбьем, — сказал Финн. — Надо бить сейчас.

— С чем? — спросил я.

Он промолчал. Мы сидели в кабинете, глядя на карту, на точки, обозначавшие вражеские позиции, и я думал о том, что неделя — это срок, за который можно многое успеть. Или потерять всё.

На третий день после возвращения Токеаха в город пришли вести, от которых кровь застыла в жилах. Американцы начали готовиться к штурму. Их колонны, растянувшиеся по восточным холмам, двинулись к городу, и я, стоя на стене, насчитал не меньше двух тысяч человек. Пушки, которые они с таким трудом протащили через горы, были развёрнуты на позициях, и их чёрные жерла смотрели на наши стены, как глаза смерти.

— Идут, — сказал Рогов, стоявший рядом.

— Вижу.

— Что будем делать?

Я смотрел на колонны, на знамёна, развевающиеся на ветру, на пушки, которые уже начали пристрелку, и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Они шли убивать, грабить, жечь. Они шли за нашей землёй, за нашим золотом, за нашей кровью. И мы должны были остановить их. Четырьмястами двадцатью людьми, двумя десятками пушек, последними запасами пороха и надежды.

— Будем биться, — сказал я. — Или победим, или умрём.

Штурм начался на рассвете. Они пошли в лоб, не пытаясь обойти, не прячась за холмами. Их офицеры, видимо, надеялись задавить нас числом, смять с первого удара, прорвать оборону там, где мы были слабее всего. Но мы ждали.

Первый залп наших пушек выкосил первые ряды. Я видел, как тела летят в воздух, как знамёна, взметнувшись в последний раз, валятся на землю. Но они шли. Перешагивая через убитых, через раненых, они шли к стенам, и их было так много, что каждый наш залп казался каплей в море.

— Ружья к бою! — крикнул я, и солдаты, засевшие на стенах, открыли огонь.

Залпы гремели один за другим. Наши стрелки били прицельно, выбирая офицеров, унтеров, знаменосцев. Я видел, как падают их командиры, как ряды, лишённые управления, смешиваются, залегают, поднимаются снова. Но они шли. Лестницы, снова лестницы, и первые фигуры уже показались на гребне стены.

— К бою! — заорал я, выхватывая саблю.

Мы встретили их на стенах. Штыки против штыков, сабли против сабель, и в этой свалке, в этой мясорубке, не было места ни жалости, ни страху. Я рубился в первых рядах, и каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Кровь заливала лицо, руки скользили на прикладе, но я бил, бил, бил, не давая себе остановиться. Рядом бился Луков, и его старая солдатская закалка брала верх над ранами. Токеах, вернувшийся из разведки, стрелял без остановки, и каждый его выстрел находил цель.

Бой длился несколько часов. Американцы лезли на стены, мы сбрасывали их, и каждый раз, когда казалось, что силы кончились, что мы не выдержим, откуда-то появлялись новые люди, новые патроны, новые гранаты. Индейцы Токеаха, засевшие на башнях, били без промаха. Казаки, спешившись, рубились наравне с пехотой. Женщины, старики, подростки — все, кто мог держать оружие, встали в строй.

К вечеру штурм захлебнулся. Американцы отступили, оставив на поле больше тысячи убитых. Мы потеряли семьдесят три человека. Семьдесят три могилы, которые мы выкопали на склоне холма, чтобы они видели город, который защищали.

Я стоял на стене, тяжело дыша, и смотрел, как наши люди добивают раненых, как перевязывают своих. Рогов, израненный, с перевязанной головой, подошёл ко мне.

— Держимся, — сказал он.

— Держимся, — ответил я.

Внизу, на площади, уже зажглись костры. Люди выходили из домов, смотрели на нас, и в их глазах я видел не страх — надежду. Мы выстояли. Мы выиграли день. Может быть, два. Но этого было мало.

На пятый день после штурма в город прилетела ещё одна стрела. Токеах, уходивший в горы каждую ночь, сообщал: американцы готовят новый приступ. У них кончились припасы, люди больны, но генерал, боясь гнева Вашингтона, решил идти на всё. Если они не возьмут город завтра, их отзовут, заменят, а он, возможно, предстанет перед судом. Что может ему стоить ошибка в штурме Русской Гавани? Помимо серьёзных потерь политических очков? Казнь? Сильно сомневаюсь. Всё же он сумел взять пусть и в частичную, но блокаду нашего города с первыми удачами путём пробития наших постов в горах. Но через сколько придёт сообщение о смещении генерала с поста и будет ли его преемник более профессиональным воином? Быть может, у него будет больше необходимых навыков? Тогда штурмы перестанут быть удачными, но сколько ещё штурмов готовы будут провести американцы? У них нет времени, нет возможностей пополнить свои ряды, и теперь остаётся либо атаковать, либо просто-напросто отступить, оставив завоевания и расписавшись в своей беспомощности. Ничего другого у них больше не остаётся.

Я постарался понять, сколько же у нас осталось времени, но понимал, что нет никакого смысла даже считать припасы. У нас попросту закончатся солдаты, а без солдат стены держать будет некому. Наверняка кто-то другой бы уже просто отдал город, согласившись на условия американского генерала о вступлении города в состав США, но какой был тогда вообще смысл устраивать всю эту авантюру? Ну уж нет — биться, так до последнего.