Безумная Ведьма

30

— Успокойся, всё в порядке, — усмехается уголком губы Себастьян, тем самым доводя свою королеву чуть ли не до бешенства.

Нет, они серьёзно? Эсфирь должна продумывать план действия, тратить сон на многовековые талмуды, резать пальцы об острые страницы в поисках ответа на единственный вопрос: «Как вернуть его?», оплакивать потерю близкого ей существа, в конце концов! Но никак не сидеть в тронном зале и ожидать, пока утверждение новых членов королевского Совета! Плевала она на всё это с самой высокой плакучей ивы королевства! А в итоге получалось, что даже будучи королевой целой страны – дважды проклятые традиции трижды проклятого Видара Гидеона Тейта Рихарда всё равно с особой виртуозностью изводили её.

Эсфирь злилась сильнее, думая, что война в Пятитэррье стала чем-то... естественным, непрекращающимся. Страшнее было только осознавать – сколько лет они живут в ней. Всё это казалось какой-то глупой шуткой Судьбы... Судьбы, которой уже давно и не существовало.

Война отобрала у неё несправедливо много. Родители. Старший брат. Второй Отец. Видар.

Солнечное сплетение неприятно тянет, зажигаясь яростью. Когда Эсфирь почувствовала прилив сил в области Метки Каина – она сожгла дотла несколько тэррлий королевского сада. Конечно, Видар не был виноват. Ни разу. Только ярости, захватившей рассудок, оказалось всё равно даже на то, что когда-нибудь Видар будет орать, как сумасшедший за свой расчудесный сад. И плевать! Пусть бы он орал, пусть эта идиотская венка надувалась бы на шее от напряжения голосовых связок! Зато он был бы рядом с ней... Дома...

— Всё не в порядке, Баш, — она расправляет спину, словно движение может принести потерянную веру в себя.

Всё совсем не в порядке. И близко нет. Эсфирь словно пыталась выиграть соревнования по плаванию, в котором никогда ничего не смыслила. Руки и ноги уже немели, лёгкие жгло, а Тьма так легко ускользала от неё по водяной глади. Слишком много потерь. Повсюду. Слишком много пустоты в её душе. Но разве это волновало хоть кого-нибудь? Что такое маленькие трагедии существа в сравнении с трагедиями целого мира? Но, если... если мир, как паззл, складывался из этих самых маленьких трагедий? Если катализатором всему были маленькие и не значащие крупицы? Тогда это приводило к ещё более неутешительны выводам.

Эсфирь старалась держаться. В первую очередь – ради самой себя. Все напевы о важности традиций, о высоте её статуса, об ответственности, о тех, ради кого стоит или не стоит бороться – в момент, когда Видар посмотрел на неё пустым взглядом, померкли. Она снова осталась сама у себя. Всё сводилось к себе, но не к эгоизму. Она действительно должна была сохранить в первую очередь себя, чтоб те, кого она спасла не получили в ответ полуразваленный, измождённый труп, только очертаниями походивший на неё.

— Эффи… Мы делаем всё, что в наших силах.

Голос Себастьяна в последние несколько лет всегда звучал с неприкрытой заботой. Всё чаще Эсфирь думала: достойна ли она её?

— Мы делаем недостаточно, Баш. Я делаю недостаточно.

Эффи жмурится. Под веками свежи картинки на которых лежат горы трупов, вспыхивают пожары, слышны разъярённые крики Себастьяна и отборная ругань Файялла. Так не должно быть. Они, демон всё раздери, не должны воевать против Видара! Против своего короля!

— Мы даже не знаем, что делаем, — генерал, позволив себе наплевать на правила этикета, поднимается по ступеням трона и присаживается на корточки у ног королевы. — Когда мы шли против Тимора и Тьмы – мы знали, ради чего! Сейчас мы просто... отбиваемся. Мы... выжидаем, ищем способ вернуть нашего Видара, но... Эффи, послушай, что если его не вернуть?

Эсфирь замирает, крепко сжимая в кулачках чёрный атлас юбки. На днях они ссорились по этому поводу с Паскалем. Их крики, кажется, слышало всё Пятитэррье. К чему юлить, осадок от спора до сих пор болтухался где-то на дне солнечного сплетения…

— Послушай меня и прекрати, нахрен, злиться! — ледяные глаза Каса чуть ли не светятся от ярости. — Твоя затея с Меткой оказалась провальной! И чудо, ты слышишь меня? Чудо, что сила вернулась обратно к тебе, а не эта сука сотворила с ней невесть что!

Тёплый ветерок путался в ветвях плакучих ив и покачивал огоньки в деревьях. Казалось, погода копирует линию поведения своей королевы – с особой щедростью раздаёт пощёчины мнимым спокойствием и надменностью.

Это углубление в королевском саду стало для Эсфирь почти святым. Всё свободное время (а оно выкраивалось лишь под покровом ночи, как сейчас) ведьма проводила здесь. В натянутой тишине, нарушаемой лишь журчанием водопада и шелестом листьев. Иногда ей казалось, что она слышит приглушённое карканье своих воронов. В такие минуты вся она замирала в тихой надежде, что сейчас перед ней появится Видар, раздражительно рассмеётся, надменно приподнимет бровь и скажет: «Ну, ведьма, теперь ты поняла, что твоё маржанское место в моих ногах? Эти игры можно заканчивать? Или устроим ещё один тур длинною в пятьдесят лет?». И лучше бы он снова плевался ядом, выговаривал гадости, чем... показательно отсутствовал и демонстрировал мощь, уничтожая кусок земли за куском, разделывая её голыми руками.

Она мельком поворачивает голову в сторону от скамейки. Теперь, ветви плакучей ивы аккуратно ложились на плечи Всадника Войны. Вернее, на фигуру, выполненную из переплетения ветвей. Видеть его в древесно-травяных оттенках было непривычно, но... так правильно. Пусть физически Всадника больше не было с ней, зато в её душе он пустил корни ровно так же, как в этой несчастной нише под плакучей ивой. Теперь это было его место. Её место. И именно здесь демонов Паскаль решил промыть ей мозги!

— Я правильно понимаю, что твоя затея – просто найти способ убить его, оставив при этом в живых меня?

Эсфирь сама не ожидала, что скажет это с такой ледяной, даже незаинтересованной интонацией, будто жизнь Видара оказалось для ничем не значащим фактором.

— Да, — выдыхает Паскаль. — Да! Он больше не Видар. Сколько тебе ещё нужно доказательств? Смертей? В нём нет ничего от того засранца, которому я хотел раскрасить морду и прибить за то, как обращался с тобой! Он – Тьма!

— Он – Истинный Король. Твой король в том числе.

— Это его сказки? Это он плетёт тебе по родственной связи?

— Мы не общаемся. Я не могу связаться с ним. Уже давно.

— Видишь! Разве бы твой... хрен бы с ним, наш Видар допустил бы такое? Поверь мне, нет! Я видел, как он старался ради тебя! Видел собственными глазами, как он разваливался, сколько он прошёл и... Эффи... Это больше не он. Сама подумай, он лично прикончил каждого из членов Совета...

— Мы не знаем этого.

— Да, Хаос тебя раздери! Знаем! Твоих птиц видели в ту ночь, когда с каждым из них расквитались хуже, чем со зверьём! С каждым! Скажешь, они подчиняются кому-то ещё?

Эсфирь отворачивается от брата, глядя на фигуру Всадника. Хаос, почему всё так сложно? И... темно. Казалось, что темнота с каждым мигом закручивается вокруг всё сильнее и сильнее, и совсем скоро она и вовсе захлебнётся в ней.

— Они всё ещё подчиняются мне, — Эсфирь прячет дрожащие пальцы, скрещивая руки на груди.

— И мы оба знаем, что не ты отдавала им приказы.

Паскаль бегло облизывает нижнюю губу, а затем прикусывает её. Он ненавидел себя за то, в каком тоне ему приходилось разговаривать со своей маленькой Льдинкой. Ненавидел за то, к чему пытался склонить её. Другого выхода просто не было. Всадник Войны пожертвовал собой, и Паскаль, в тайне надеялся, что как только Видар поймёт, что после него медленно падут остальные Всадники и сложит картинку воедино, он сможет противостоять Тьме. Она снова оказалась быстрее. Жертва превратилась в практически напрасную, а три стрелы – до сих пор смиренно ожидали адресатов, не зная, кого призвать к ответу за пользование первой. Тот, кто должен был ответить – уже упокоился. Всадников, с разными временными промежутками, ожидало тоже самое.

— Я не буду лишать его жизни.

— Круто, подождёшь, пока он это сделает с тобой?

— Он этого не сделает. Он...

«Обещал, что всегда будет выбирать меня...»

— Я выгодна ему.

Вот так. Три слова вместо задуманных шести. Выгода. Не выбор. Выгода. Всегда только выгода. До тех пор, пока может принести пользу. А она может. Ведь на ней Метка, ведь за ней ведьмы, ведь на её стороне слишком много альвов и маржан, отличающихся преданностью. Она – ценный ресурс для Тьмы, глупо это отрицать. И когда ресурс будет исчерпан – его вышвырнут поломанной игрушкой, только если она не выберет сторону Тьмы.

Эсфирь резко расцепляет пальцы. А что, если?... Могла бы она принять сторону Тьмы? Могла бы решить за всех? Ведь Видар не раз делал так. Выбирал её среди миллиарда выборов. Что стоит ей отплатить тем же? Полюбить его Тьму? Ту, что натворила столько бесчинств по отношению к самой ведьме?

— Ты тешишь своё самолюбие. Даже Тьме ты не выгодна. Слишком сильный игрок, у которого есть брешь в виде родственной души.

Каждое слово Паскаля застревает в рёбрах. Они предательски хрустят, плодят трещины, разваливаются и впиваются осколками в искусственное сердце. Эта боль оказалась настолько нестерпимой, что от неё защипало глаза.

— Эсфирь, всё. Он – больше не тот, кого мы знали.

Если смысл пассажа Каса в том, чтобы причинить Эсфирь нестерпимую боль – то он, несомненно, удался. Правда всегда служила страшнейшим оружием, разбивая самый сильный щит – собственные ожидания.

— Он – Тьма в оболочке Видара. Безжалостный кровавый монстр.

Паскаля тошнит от количества яда и правды на языке. Он внимательно смотрит за тем, как плечи сестры и спина становятся неестественно прямыми. Подбородок приподнимается, прямо как в детстве, когда та считала своим долгом доказать превосходство над обидчиками. Злость окатила каждую рыжую кудряшку, на которых всё ещё держались чары. Белой оставалась одна единственная прядь. Почему? Кас не знал. А Эсфирь никогда бы не призналась ему, что прядка по-прежнему хранила отеческое прикосновение Всадника Войны.

— А я – его создательница.

Всё происходит слишком быстро. Сад за плечами Паскаля вспыхивает. Его окатывает наступающим жаром, но взгляд прикован ко страху на дне разноцветных зрачков.

Эсфирь молча, сгорая и опадая пеплом как лепестки сиреневой гортензии, наблюдает за языками пламени. Вдалеке показалась фигура стремительно-приближающегося Себастьяна и нескольких слуг. Эффи дёргает уголком губы. Кажется, гвардейцам, которых Баш приставил к ней не хило достанется от генерала, пока тот не разберётся, что огонь, опасно пожирающий красоту сада, лишь всплеск ярости королевы.

Она щёлкает дрожащими пальцами, призывая языки пламени остановиться. Искренне желая, что Тьма тоже может послушаться простейшего щелчка.

— Я верну его, Баш, — отрывисто произносит ведьма. — Я найду способ — это сделать, даже если мне придётся вогнать ему стрелу Каина в глаз, который принадлежит Тьме.

— Хочешь ты того или нет, сегодня ты должна присутствовать на сборе Поверенных... или Верховного Совета, демон разберёт, кто мы теперь, — Себастьян расправляется в полный рост и спускается со ступеней, оказываясь перед троном.

— Смею напомнить, что я – королева, и Вы не можете мне приказывать, генерал Себатьян, — уголки губ Эсфирь высокомерно приподнимаются. — И, упаси Вас Хаос, ставить под сомнения мои приказы.

— Я никогда бы не посмел, моя королева, — в ответ усмехается Баш, зная, что она, естественно, придёт сегодня в переговорную и, возможно, нашлёт там на кого-нибудь порчу.

В тот момент, когда огромные двери раскрываются, Себастьян молниеносно разворачивается лицом ко входящим, а Эсфирь принимает вид ещё более величественный, чем это вообще возможно.

Она цепким ледяным взглядом окидывает идущих. Верный слуга торопливо семенит чуть впереди, чтобы остановить новых членов Совета на идеально-выверенном расстоянии. Не дай Хаос разгневать королеву хоть чем-либо!

Эсфирь не видела смысла в королевском Совете. Раньше, когда у власти был Видар, когда он бросал всем пыль в глаза – Совет действительно играл роль очередного фасада. Только теперь красоваться и прикрываться не перед кем, не от кого скрываться. Видар и без того знал устройство каждого королевства, не говоря уже о Первой Тэрре. Ведьма старалась чтить традиции, за которые так воевал Видар, но с некоторых пор – они должны быть действенными, а не картинными. Таким образом, перед ней стояли не едва знакомые альвы, а те, кого она отбирала с особой скрупулёзностью.

Эсфирь с лёгкой улыбкой наблюдает за тем, как Себастьян делает шаг к стоящим, а затем разворачивается лицом к ней лицом. Все они приветственно кланяются, а затем распрямляются.

— Я рада, что вы поддержали мою идею о реорганизации Совета, —Эсфирь с грациозным величием поднимается с трона. — Как мы с Вами знаем – ситуация изменилась. А раз меняется ситуация, то меняемся и мы. Поэтому мною было предложено ввести Верховный Совет, которому будут подведомственны следующие советы – Совет сообщений, Совет совести, Финансовый Совет, Совет войны и мира. Ваши действия решения будут учитываться, а огрехи – утроено наказываться. С данной минуты Советницей сообщений назначается лучшая шпионка Теневого отряда – Изекиль Лунарис.

Уголки губ Изи образуют лёгкую улыбку, она делает шаг вперёд, с гордостью принимая брошь из терновой веточки, которую оплетала тонкая змея с глазками-изумрудами, в некоторых изгибах веточки можно было заметить маленькие чёрные бриллиантовые лилии.

Эсфирь намеревалась заявить всему миру – Первая Тэрра принадлежит роду Змеев, это дом самого Каина. Первая Тэрра принадлежит Видару Рихарду – могущественному Истинному Королю. Первая Тэрра принадлежит ей – некогда малварской Верховной ведьме. Больше никаких игр, никакой аккуратности. Только ярость – та, от которой белеют волосы; от которой кровь гоняет по венам сплав ненависти.

— Финансовый Совет возглавит тот, кто знает о практичности намного больше, чем все мы вместе взятые и тот, кто как оказалось, подчищал большинство дел за почившим канцлером – капитан Файялл Лунарис.

Эсфирь знала: мимо рук здоровяка проходило множество теневых дел, включая и бумаги, касающихся казны. Он подберёт нужных и надёжных альвов и снова уйдёт в тень, руководя оттуда, по лучшим традициям Первой Тэрры.

— Совет войны и мира ляжет на широкие плечи генерала Себастьяна Моргана.

Он тянет уголок губы вверх, чувствуя, что теперь жизнь станет ещё насыщенней, чем прежде только потому, что знатные дамы точно сломают глаза, хлопая ресницами направо и налево. Он мельком окидывает взглядом почти светящуюся Изекиль. Как хорошо, что ему всё равно на остальных сумасшедше-влюблённых дам.

— И Совет совести. По праву Ваш, Единственный Посланник Храма Хаоса.

— Я счастлив, что наша королева – Вы, моя дорогая госпожа Эсфирь, — Посланник чуть приспускает нежно-салатовый капюшон, наконец, демонстрируя всем лицо. — Вы множество раз доверялись мне. Взамен я доверяю вам самое сокровенное для Посланника – сущность и имя. Лик перед Вами, а имя навечно для Вас — Элендил Сол-Али Тинтур.

Из исторических книг Эсфирь знала – Посланники оголяют лицо только тем, кому доверяют. Она собирает всю силу воли, чтобы восторг предательски не растёкся по лицу. Ведьма едва приподнимает уголки губ, чуть кивая головой. Пялиться не прилично, но оторвать взгляда от древесной кожи, так ярко контрастирующей с одеянием оказалось невозможным. Больше привлекали только глаза – два медовых блюдца, поблёскивающих в свете солнца. Эффи инстинктивно опускает взгляд на руки. Она отчетливо помнила блёкло белые, почти меловые ладони. Как по заказу, Посланник добродушно улыбается, оглаживая одной рукой другую – а вместе с тем снимает чары.

Поверенные разом преклоняют колени, ощущая потребность выразить восхищение, только Эсфирь стоит на месте, благодарно смотря в мягкие черты лица мужчины в летах.

— Это большая честь для меня, Элендил Сол-Али Тинтур!

Голос Эсфирь звучит так зачарованно, что никто, включая неё, по началу не замечают размеренных хлопков в ладоши. Ведьма будто примерзает к полу, ощущая напряжение, прокатывающееся токовым разрядом от пяток и расползающееся в области шеи.

Она смотрит на Поверенных, боясь повернуться на звук одиноких аплодисментов за спиной. Не может быть! Невозможно!

Оглушающее карканье и влетевшие в тронный зал вороны говорят об обратном. Они на ходу обращаются в её лучших воинов, образовывая плотный полукруг с занесённым клинками над головами склонённых Изи, Файя и Баша.

Оцепенение сковывает глотку, слова застревают в голосовых связках. Каждый хлопок взрывает по нейрону в голове. За её спиной, вероятно, на собственном троне – сидит тот, кто играет роль врага. Тот, кому она яростно обещала, что, войдя в её Столицу – он больше не выйдет.

— Хаос всё прибери! Элендил Сол-Али Тинтур! — голос Видара звучит холодно, сухо и так, будто его что-то рассмешило. — Что же ты до сих пор показываешь личико? Я не тот, кому можно довериться.

— Вы – мой Истинный Король, — чётко произносит Элендил.

— Тогда и встречай меня подобающе!

Эсфирь видит, как несколько чёрных дымчатых рук отбрасывают его на линию к Поверенным, а затем заставляют опуститься на колени. К слову, Посланник не оказывал абсолютно никакого сопротивления, в отличия от «друзей по несчастью».

— Моя дорогая жена не хочет обернуться? И, быть может, встретить мужа после долгой разлуки?

Он не тянется к ней при помощи душ. Не пытается прощупать острыми когтями душу. Скучающий тон — всё, чем она удостоена.

Эсфирь ещё раз задерживает взгляд на разъярённых Поверенных и абсолютно спокойном Посланнике.

— Ты предпочитаешь, чтобы я встала на колени между твоих ног в платье или нагая?

Эсфирь плавно оборачивается, замечая краем глаза, как Файлл чуть не захлебнулся воздухом, удостоив её таким взглядом, будто она как полоумная выпрыгнула из платья и побежала голышом по торговым улочкам.

Видар действительно восседал на троне (ещё бы!). Нога закинута на ногу, правая рука собрана в жесткий кулак, которым он скучающе подпирает висок. Но Эсфирь всё равно видит два кольца-татуировки, почему-то от этого становится легче. Левая рука обманчиво расслаблена, а кисть свисает с подлокотника, только именно она покрыта слегка заметной чёрной дымкой душ и сейчас является страшнейшим оружием. Камзол и брюки исключительно чёрные, расшитый тёмно-синими и болотно-зелёными нитями.

Эсфирь цепляется взглядом за тонкую полоску кожи на шее, не сокрытую удушающей тканью. Завитки татуировок на месте, также как на руках и ушах. Но лицо — за напускной скукой и холодностью — пряталась измождённость. Эсфирь изо всех сил хотелось верить в то, что ей это не чудится, ведь тогда... у неё был шанс спасти его.

Затянутый мутной белой пеленой глаз не уступал в интересе яркой радужке. Только сейчас Эсфирь замечает, что цвет изменился — теперь пыльный василек будто зашёлся трещинами и в них растекался дробленый сапфир. Ведьма старается не открыть рта в замешательстве. Неужели он... старался почувствовать?

Блестящие серебристые волосы украшала остроконечная живая корона из движущихся теней. Всё это делало его ещё более привлекательным для Эсфирь. Мысленно ведьма даже умудрилась усмехнуться. Её любовь превратилось во что-то уродливое, как буквально, так и фигурально, но пустила корни внутри души настолько, что уже начала паразитировать. Страшное осознание прокрадывается в темечко, отчаянно пуская оттуда сигнальные ракеты: если он решит не оставить камня на камне от этого мира – она пойдёт за ним. В конце концов, ведьма никогда не слыла светлой героиней, от которой веяло светом, добротой и любовью.

Она прекращает с жадностью оглядывать его только тогда, когда ледяная усмешка срывается с губ. Усмехается! Ну, конечно! Как же иначе!

— Твой острый язык всегда радовал меня. Что, Себастьян, не нравится, как я обращаюсь с твоей королевой? — Видар молниеносно реагирует на звук, который издал Себастьян: то ли рык, то ли стон. — Мне тоже не понравилось, что ты решил выпустить в неё стрелу.

— Как ты здесь оказался?

— Странно, ведь она – всегда была расходником для тебя.

Две фразы звучат одновременно, и Эсфирь ненавидит Себастьяна за внезапную болтливость. Она резко поворачивает голову, понимая, что чёрная рука держит генерала за щёки, чтобы тот смотрел ровно в глаза Видара.

Ведьма готова поклясться, что Баш так никогда не считал и, что Видар знал об этом, особенно слыша, как последний кровожадно усмехнулся. Если только генерал не обращался ко Тьме, ведь тогда смысл разительно менялся.

— Отпусти их, — Эсфирь делает шаг, поднимаясь на ступень.

Видар переводит ленивый взгляд на неё.

— Конечно. Обязательно. Только это будет сделка. Их жизни в обмен на твою.

— Это, видимо, у вас семейные приёмчики? Тимор хотя бы целоваться ко мне полез.

Ведьма отчётливо видит, как желваки Видара заходят за скулы, а сам он резко кивает головой, словно ведя внутри черепной коробки разгоряченный спор.

— Что же, тогда милости прошу, — отвратная улыбочка растекается по его лицу, когда он хлопает по своему колену.

— Всенепременно, — заискивающе отвечает Эсфирь, а затем делает несколько шагов, в последний момент грациозно садясь на свой трон и поворачивая к нему голову. — Только ты в моём замке. На моей земле. И я не прошу милости.

— Видимо ведьма в конец обезумела и забыла, кто здесь Истинный Король? — тёмная бровь эстетично изгибается, и Эсфирь удерживает себя от желания провести пальчиком по контуру.

— Напомнить, кто сделал меня своей женой и надел корону? — она успешно копирует его жест.

— Да, меньшей части меня хотелось бы знать подробности, — язвительно фыркает Видар. — Есть подозрения, что ещё немного и у них затекут ноги.

Эсфирь очень хочется ответить что-то колкое, что-то, что разъест его идеальную оболочку мёртвого короля, как она слышит знакомый свист. Доля секунды, чтобы подорваться с места, столько же — чтобы увидеть вооружённого и разъярённого Паскаля.

Ведьма солгала бы, если бы сказала, что не понимает своих действий. Но она понимала. Чувствовала, как тело вскочило с трона и подорвалось к расслабленному королю, прямо как в ту треклятую ночь, когда яремную вену перерезал метательный клинок. Она ощущала каждую затаившуюся эмоцию, готовящуюся разорвать в клочья внутренности, если стрела прошибёт грудину Видара.

Эсфирь ловит древко ровно в ту секунду, когда стрела практически готовится войти в правое плечо. Взгляд Видара становится абсолютно нечитаемым, будто за несколько незначительных секунд – жизнь всё-таки покинута измученное тело. Он крепко хватает запястье Эсфирь, а в следующую секунду она стоит в едва узнаваемом холле Замка Тьмы, всё также сжимая в ладони древко стрелы с красными прожилками, упирающееся наконечником в щегольской камзол.

Ведьма щелкает пальцами, и стрела растворяется из рук, взамен она чувствует, как правое бедро под платьем опоясывает портупея, а наконечник стрелы холодит кожу и царапает белый Ведьмин знак.

— Я выпотрошу внутренности твоего брата.

— Я справлюсь с этим намного лучше.

Они так и стоят, сверля друг друга глазами, и Эсфирь больше не понимает, где заканчивается Видар, а где начинается Тьма. Но, что хуже – она изо всех старается выдать искусственную злость на брата за настоящую.

— Куда ты дела стрелу?

— Растворила в воздухе, разве не видел?

— Верни ее мне.

— Возможно, что она валяется на дне Альвийского каньона. Достанешь как-нибудь сам.

Видар выглядит не просто устрашающе — словно окончательно слетевший с катушек маньяк. Непонятно, на предмет чего они боролись со внутренней Тьмой, но видимо оба стекались к желанию – убивать.

Эффи стискивает зубы, чувствуя холодное прикосновение длинных пальцев к своему предплечью. Стрела предназначалась вовсе не для Видара. Исключительно для Эсфирь. И поняла она это ровно в тот момент, когда наконечник коснулся плеча. Паскаль никогда бы не убил Видара, зная, что он следом лишится сестры. Стрела Каина оказалась единственным оружием, которое Эффи могла использовать против Тьмы при условии, что Видар каким-то чудом окажется жив. Что же… если Тьма не убьет её в следующую секунду и даже ночь, то Эсфирь найдет выход. Обязана найти.

— Выходит, теперь ты в моём замке.

Голос Видара звучит всё ещё яростно. Он подталкивает ведьму к огромным дверям, отпуская руку и будто бы стряхивая с пальцев невидимую грязь. Эсфирь надменно усмехается, а затем эмоция меняется. Девушка нарочито кокетливо хлопает глазами.

— Милый, неужели ты снова забыл? Я – всё ещё твоя жена, глупышка.

Он лишь делает шаг к ней, раздражительно дергая бровью.

— Тогда... добро пожаловать домой.