Безумная Ведьма

10

Видар тяжело выдыхает, растирая пальцами глаза. Буквы выскакивали из предложений, растекаясь по экрану монитора чёрными ручьями.

Сколько он пялился в монитор? Демон его знает, но солнечные лучи уже озаряли спальню. Видар искал Себастьяна. Искал Паскаля. Если первого он помнил достаточно точно и ясно, то второго списывал на галлюцинацию.

Видар сделал для себя несколько открытий.

Первое — Себастьян всё вспомнил. На интуитивном уровне Видар знал это. Его имя осталось в базах данных зальцбургской клиники с приписанной датой увольнения. На неделю позже, чем уволился он сам. Только куда растворился его генерал? Приходилось снова беспомощно пожимать плечами. Сначала Видар подумывал позвонить Валентину Штайнеру, но тот чудесным образом умер от сердечного приступа. Покинул человеческий мир в ту же неделю, что и уехал Видар.

Второе – в пропаже Себастьяна абсолютно точно замешан Паскаль.

С рыжеволосым демоном всё оказалось сложнее – никакой информации, кроме той, что он – пастор. И по иронии, эту информацию он откапал по отзывам прихожан о церкви. Увидев количество звезд храму Бога и отзывов о свечах и атмосфере – Видар расхохотался. Наверное, в первый раз за всё время. Правда, это больше походило на истерический смех. Зато сразу понял: ему до сумасшедшего ой, как далеко, особенно, когда прочитал негативный отзыв посетительницы, чье потаённое желание не исполнилось. Прямо-таки не храм молитв, а фабрика чудес. Этим самым чудом он и удержался, чтобы не написать, где именно и за что могут исполнить любое желание.

— Милый?

Он резко сворачивает все вкладки, тупо глядя в первую-попавшуюся медицинскую статью. Когда рабочий день подошёл к концу – Видар твёрдо решил прощупать почву.

Не возвращаться в квартиру – означало навлечь подозрения Кристайн-Тьмы, а выбирая между подозрениями и небольшого дискомфорта от лёгкого заклятия гламура – он выбрал второе. А потому, в полной уверенности, что внутри больницы Эсфирь ничего над собой не сделает – он отправился в то место, что несколько лет носило обманчивое название «дом». Только постоянно думал о ведьме и пытался себя успокоить тем, что такая талантливая особа, как Эсфирь, не убьётся об пол. Хотя, зная её, она могла убиться и на ровном месте, вовсе не имея таланта к этому – с некоторых пор Видар не доверял ей.

— Да... маленькая? — чуть хмурится, а затем прикусывает язык.

Такими темпами, он за секунду расколется.

— Я приготовила тебе чай: на кухне будешь или принести сюда?

Если бы он стоял, то наверняка бы хлопнулся в обморок от Кристайн, что обволакивала заботой и собственноручно делала чай. Кому расскажешь – не поверят. И вдруг Видар остро почувствовал, насколько неправильным было всё, что происходило не только на протяжении пяти человеческих лет, но и все сто тридцать альвийских оказались такими же. Не будь он изначально самодовольным придурком, не видящим дальше собственного носа и чистоты альвийской крови, он бы никогда в жизни не держал её рядом с собой.

Демон, где были его глаза и мозги всё это время? Если девушку устраивают отношения, состоящие из одностороннего потребительства – с ней не всё в порядке, а сама её «влюблённость» изломана, разбита, склеена заново, с острыми сколами, о которые постоянно все ранятся. Все, кроме самодовольных королей, выгодно пользующихся этим из раза в раз. В отношениях всегда есть двое, и они же несут ответственность за всё происходящее. Может, Кристайн и стала предательницей, прислужницей Тьмы, но в её «болезни» был лишь один виновник – тот, что нагло пользовался ею вместо того, чтобы отпустить, не привязывать к себе сильнее, чем оно должно было быть. И если раньше Видар сказал бы: «Я не давал ей ни надежд, ни обещаний», то сейчас он корил сам себя: чтобы иметь без памяти влюблённую дуру под боком – нужно убедиться в том, что она действительно дура и, что не собирается слететь с катушек, лишь бы заполучить ласку и любовь.

— Гион, ты так и будешь молча пялиться на меня? — снова спрашивает она, едва хмуря брови.

— Будь добра, принеси сюда.

На предложение в повелительном тоне, Кристайн дёргает бровью, а он в ответ быстро добавляет: «Пожалуйста».

Девушка тепло улыбается ему, скрываясь в коридоре, а Видар проводит ладонью по лицу. Нет, этот фарс поддерживать он не собирается. Наигрался уже за пятьдесят лет лет.

— «Расстройства адаптации в условиях пенитенциарной психиатрии»? — снова раздаётся над его ухом. На подставке появляется горячий чай, что сразу же обдаёт Видара запахом сандала. — У тебя появился пациент-заключённый?

— Во-первых, спасибо за чай, — Видар прилагает огромное усилие, чтобы безмятежно улыбнуться. Признаться, он не знает, что в его жизни было сложнее: притворяться жестоким убийцей для Тьмы или подделывать взгляд обожания для Кристайн-Тьмы? — Во-вторых, это крайне невежливо, маленькая, лезть поверх головы. А в-третьих, это всего лишь новинка в медицинском журнале, решил почитать.

Кристайн заметно расслабляется, а затем, потрепав его по волосам, и вовсе улыбается:

— Вечно ты несносный. Если что, я в ванной.

— Хорошо, — кивает Видар.

Он тупо пялится в буквы статьи, пока не слышит характерный щелчок закрывания двери.

Итак, что он имел? Да ни демона он не имел, кроме того, что заживо закопал сам себя и только каким-то чудом, не меньше, встретился с Эсфирь.

Вопросы пулемётной очередью расстреливали сердце – как его ведьма оказалась жива? Почему в её карте зафиксирован рассказ о смерти двух людей в особняке, которых она якобы убила? Могла ли она очнуться раньше него? Мог ли быть тем «убитым» сам Видар и... Кристайн? Могла ли она быть первой, кто всё вспомнил? Она поплатилась за собственное заклятие сердца, но, что если смертью ей удалось искупить вину? Что если камелии и соки земли могли вернуть ей память? Тогда из этого следовало бы пробуждение Тьмы, а так как все они находились в одном месте – Тьма вполне могла подчистить ей память.

Видар задумчиво хмыкает. Теория имела право на существование. Тогда Тьма действительно придумала каждому из них новую жизнь, а Эсфирь решила закрыть в тюрьме? Вполне логично, зная, что она может умереть там быстрее обычного.

А дальше – одна непонятная каша. Себастьян-врач точно не помнил прошлого, но появился Паскаль-пастор. Лукавое выражение лица вспыхивает под веками. Видар не может вспомнить ни одной зацепки в его поведении, кроме той, что оно было типичным для короля Пятой Тэрры.

Он пытается прокрутить в голове каждый момент, всё, что из головы пытались крайне жестоко стереть. Вот он слушает свою «пациентку», а вот дарит ей прогулку, видит практически разъярённое лицо Кристайн, как от поцелуя в щёку – Эффи падает на землю в приступе. Сколько таких приступов она испытала за столько лет? Сколько раз Тьма облизывала его щёку, а он целомудренно клевал её в макушку? Радовало одно – дальше этого не заходил, наверное, болезнь по имени Эсфирь Лунарель Рихард невозможно выскоблить с костей, даже если очень постараться.

Он вспомнил, как ему назначили перевод, и как он нервно подписывал документы перед дверью палаты, лишь бы побыстрее отделаться и увидеть свою инсанис.

Их поцелуй. И Видару кажется, что в груди работает целый отопительный комплекс, способный сжечь несколько городов. В первый раз он искренне благодарит остатки нитей родственных душ за то, что они всё равно привели его к ней, позволили найти.

Тепло сменяется тянущей болью. Он почти вспомнил её, он в панике призвал воспоминание, которое на подсознательном уровне стимулировало его. Если бы не демонова Тьма, если бы не она – всё могло бы закончиться тем вечером. Тремор в правой руке только доказывает это.

— Я не оставлю от тебя ничего, — шепчет Видар, беря левой рукой кружку и втягивая аромат носом.

Яркий запах сандала врезается в лёгкие. Так пахла магия. И, судя по слабому аромату, магия Тьмы была куда слабее обычного, хотя и работала, как надо.

Усмехается, а следом выливает содержимое кружки в рядом стоящий цветок. По сознанию полощут новые воспоминания – как Тьма искала способ срезать Метку на нём, как каждый раз опаивала, поднимала чары, чтобы он ничего не заметил.

И он не замечал, пока сам не снял чары и не увидел, во что превратилась Метка. Линии татуировок уродливо разъехались по обе стороны, неровные края вокруг Метки зашлись экссудатом и постоянно нарывали.

Видар быстро поднимается, чтобы сделать себе перевязку. Расквитавшись с нехитрым делом – он уничтожает улики в собственный рюкзак. Лишь бы не навлечь подозрения и оттянуть время.

Оставались последние вопросы – если Тьма на протяжении всего времени пользовалась магией, то она тоже истощена? Неужели он настолько стоил её стараний?

Видар усмехается, а затем быстро переодевается, отмечая, что его гардероб теперь блестит лишь одним цветом. И этот цвет выбирал исключительно он. Каждый раз.

Он хватает с пола рюкзак, оглядывая комнату в последний раз.

Когда Трикси выходит из ванной – в квартире пугающе тихо. Она несколько раз зовет Гидеона, но того будто бы и след простыл. Нахмурившись, девушка исследует каждую комнату, пока не останавливается у рабочего стола. Его любимая чёрная кружка одиноко стоит в центре, а рядом аккуратно лежит записка. На ней, не особо аккуратными буквами (он всё ещё пытался научиться выводить красивые закорючки левой рукой, а не «ублюдские загагулины»), жила надпись:

«Спасибо за вкусный чай, маленькая. Уехал в клинику. Я скоро вернусь и не дам тебе скучать. Твой Гион»

Трикси улыбается, забирая кружку со стола и направляясь на кухню.

***

Эсфирь медленно выдыхает. Удержаться на поверхности практически невозможно. По ощущениям время тянется настолько долго, что ей действительно кажется, будто прошло уже несколько недель. Здесь нет солнца, звуков, не отключают дежурное освещение палаты (или уместнее называть её – вольером?).

Она всё ещё с отчаянностью идиотки отгоняет от себя дурные мысли. Нет, её не могли здесь бросить! Только не Паскаль, крепко обнимающий за плечи; не Равелия, готовящая невероятно ароматный чай с мёдом; не Себастьян, что, стирая язык в мозоли, шутил ради её намёка на бесцветную улыбку. Они не могли бросить её, не тогда, когда протащили через страну, защищали на каждом шагу и, что самое главное, подарили чувство защищённости. Последнее, к слову, с каждой минутой всё больше и больше растворялось среди бетонных стен.

Больше всего пугало собственное сердце. Оно стучало так отчаянно, так гулко, что кровь чуть ли не кипела в жилах. Солнечное сплетение тянуло. Дышать было тяжело, иногда лёгкие простреливала такая боль, что она заходилась кашлем, то и дело стирая тыльной стороной ладони кровь.

Эсфирь знала это абсолютно точно: она сходит с ума. А беспричинная душевная и физическая боль – яркое тому доказательство.

Единственное желание, оставляющее клеймо в виде мурашек на коже – приводило в панику. Ей абсолютно необходимо, жизненно-важно было увидеть главного врача клиники. Того, кого ищут её близкие.

Она поднимается с места, чтобы хоть как-то размять мышцы. Ощущения шепчут о том, что все части тела задеревенеют, просиди она так ещё немного. От стены до стены двенадцать небольших шагов. Эсфирь вполне может принять метраж за роскошь. Изо всех сил хочет сравнить это место с предыдущими, но почему-то мозг не хочет вспоминать. Действительно, почему?

Может, потому что всё происходящее напоминает собой вереницу бесконечного ужаса и страха? Или потому что всё это время она чувствует себя не человеком, а умирающей морской тварью, что достали из самой глубокой впадины, а теперь наблюдают за тем, как лёгкие становятся плоскими, прилипая скользкими стенкам друг к другу?

Она искренне желает забыть последние несколько месяцев, если не лет. Она молится всем подряд лишь бы под веками не вспыхивали образы врачей и полицейских. Тогда взамен этих воспоминаний, приходят странные картинки прошлого, которых она боится в разы больше.

Эсфирь растирает лицо ладонями в попытке избавиться от наваждений прошлого, но те только укрепляются в сознании. Эффи замирает, не дойдя до двери несколько шагов. Яркие вспышки мерцают перед глазами, пока в памяти восстанавливается новый фрагмент – она, в безумно красивом струящемся платье, усыпанном чёрными драгоценными камнями, с ненавистью смотрит на затылок высокого широкоплечего черноволосого юноши. Его волосы украшает корона из золотых переплетённых ветвей терновника, в местах перекрещивания изящных веточек сверкают изумруды. Он медленно оборачивается, так, что Эффи видит выточенный профиль: ровный аристократический нос, высокий лоб и надменно приподнятый уголок губы. Он небрежно шевелит пальцами, а Эсфирь закатывает глаза, борясь с накатившим чувством раздражения. Она чувствует, а затем и видит Паскаля – в видениях он разительно отличается от реального, там он... безрассуднее, меньше хмурится и почти всегда смеётся. Паскаль-видение целует сестру в щёку, а затем отводит в сторону, подмечая, что люстра выглядит намного лучше на потолке и именно там ей самое место.

Потеряв связь с реальностью, Эсфирь не замечает, как дверь открывается и закрывается, продолжая смотреть в железо, но видеть мир, который приносит ей жгучую боль попеременно с такой же любовью.

Видар застывает на входе. А вместе с ним и время решает замедлиться настолько, чтобы дать почувствовать её рядом, совсем близко. Хочется сорваться, преодолеть два жалких шага и миллионы световых лет, только чтобы прижать ведьму к себе, так до одури сильно, до хруста в рёбрах и сердце.

Взгляд Эсфирь, наконец, фокусируется на вошедшем. Скулы уже сводит от счастливой улыбки, которую она по совершенной случайности подарила главному врачу, но прекратить не может, будто он обязан увидеть её искренность, будто именно это ключ ко всем ответам.

— Доброе утро, Эсфирь, — Видар нарушает затянувшееся молчание, всё ещё, как зачарованный, смотря на улыбку.

— Вы пришли, — срывается тихое предложение с губ Эсфирь.

— Ты позвала, — ещё тише отзывается Видар, ощущая щемящую боль в груди.

Он, в нездоровой надежде, хочет, чтобы она поняла, чтобы дала хоть какой-то знак, но вместо этого рыжеволосая чуть хмурится, а затем улыбка и вовсе меркнет, что приносит Видару почти физическую боль.

— Я могу войти? — он решает взять линию поведения Гидеона.

Эсфирь молча кивает, пятясь к лежанке. Ей хочется наброситься на него с расспросами, но приходится подавить желание точно так же, как и недавнюю улыбку. Она внимательно осматривает его, подмечая каждую морщинку, изменение с прошлого посещения.

И он выглядит другим – недавняя растерянность сменилась странной, непонятной для неё, решимостью; взгляд больше не казался отчаянным – теперь в радужки забралась надменность и жестокость и только по ядрёной чёрной кайме растекалось что-то отдалённо похожее на любовь, здесь Эсфирь не могла утверждать точно. В чёрных волосах поселились белые пряди, а на кистях рук – татуировки; они же выглядывали из-под ворота водолазки, даже умудрились забраться в ушные раковины. Осанка врача сделалась более величественной, чем была, а надменно-приподнятый уголок губы напомнил ей мужчину из ведения. Только врача и загадочного мужчину разделяли разные чувства, роившиеся в душе Эффи. Если к первому она испытывала странный, практически необъяснимый трепет, то мужчину из видения ненавидела до скрежета зубовного.

— Как ты себя чувствуешь? — Видар делает к ней несколько шагов, вновь сокращая расстояние.

Она не отпрыгивает, не награждает его красноречивым взглядом, так и стоит на месте, цепляясь взглядом за чёрную ткань лёгкой водолазки, словно та способна спасти ото всех бед не только её, но и весь мир. Эсфирь чувствует запах ежевики, ментола и... свежескошенной травы вперемешку с вишней. Она резко жмурится, отгоняя мысль, пульсирующую в виске – он пахнет её весной.

Видар аккуратно приподнимает лицо Эсфирь несколькими пальцами, нежно касаясь кожи, не чувствуя сопротивления в ответ. И, как только зрительный контакт восстановлен, пальцы можно убрать, но... он не может взять контроль над левой рукой точно так же, как и не может приказать не дрожать правой.

— Вы...

Видар чуть щурится.

— Нет, — он прерывает попытку Эсфирь произнести предложение. — Я прошу тебя, не говори мне: «Вы». Не надо.

— В... Вы не могли бы не стоять так близко ко мне? — резко выдыхает Эффи, а затем вновь вдыхает чарующий аромат врача.

И, кажется, сердце оглушительно трещит по швам, заставляя так долго копящееся тепло растечься по всему организму, омыть каждую клетку и утопить напрочь любую негативную эмоцию.

Она, наконец, отходит на шаг назад, а Видар, все ещё потрясённый, думает, что ему проткнули лёгкие. Хаос, если бы ему кто-то только сказал, в каких эмоциях он будет захлёбываться, он бы хохотал так, что с лёгкостью сошёл за сумасшедшего!

Видар засовывает ладони в карманы брюк, внимательно смотря на её скрещенные тонкие руки на груди.

— Судя по количеству яда в словах, ты на верном пути, — небрежно бросает он. — И, вероятно, раз ты чувствуешь себя прелестно и улыбаешься дверям, то осмотр тебе не нужен.

Эсфирь моргает, ощущая прилив раздражения и даже... ненависти? Ещё с секунду назад внутри неё разрастался трепет и неясное благоговение, будто она и вправду молилась на него всё это время, но стоило ему сказать пару предложений, как эмоции стали подозрительно похожими на те, что явились в видениях.

— Буду рада, если Ваши... руки не будут касаться меня, — Эсфирь отворачивается в сторону, чувствуя кожей такую раздражающую усмешку.

А Видар изо всех сил старается стереть со своего лица выражение невероятной гордости и такой же ослеплённости. Не хватало напугать её с порогами чувствами, коих он сам до сих пор побаивался.

— Что же, сегодня явно твой день. Осмотр завершён, — он разворачивается в сторону двери и, уже схватившись за ручку, оборачивается. — Я зайду вечером. Будь готова. Развлекайся.

Дверь громко хлопает, а Эсфирь пытается разгадать, к чему именно ей нужно быть готовой, и почему самый «опасный врач», по словам доктора Ритца, вёл себя крайне хорошо, исключая колкие слова. И пока Эсфирь решала очередную головоломку, Видар нёсся по коридору.

Ему осталось перетерпеть каких-то несколько часов, а затем он... Видар не успевает подумать, что именно он сделает и куда направится с ней, как замечает в конце коридора огненные кучерявые волосы. Он замедляет движение, небрежно одёргивая белый халат, словно так и планировал. Вместе с тем – несколько раз моргает, чтобы на самом деле убедиться: фигура во всём чёрном с единственным белым пятном в области горловины, подпирающая стену напротив двери в кабинет, действительно Паскаль Ян Бэриморт.

— Доктор Тейт, Вас-то я и жду! — лукавая усмешка касается губ Паскаля, и в ту же секунду Видар понимает: Паскаль помнит.

— Полагаю, что достаточно долго? — Видар ухмыляется, пока зрачки Паскаля расширяются.

Тот, кого он сейчас видел перед собой – абсолютно не походил на доктора Гидеона Тейта. Осанка, наклон головы, вымораживающий прищур сапфировых глаз, усмешка, с которой он должно быть родился, белая прядь в черных волосах и татуировки-руны – всё это было от короля Первой Тэрры.

Видар проходит мимо, с легкостью открывая дверь.

— Позвольте пригласить Вас в мой новый кабинет, — усмешка не сходит с губ.

Паскаль хмурится и, оглядевшись по сторонам, заходит, слыша, как дверь за ним закрывается.

— Моё имя... — начинает он, но продолжить не успевает, будучи прерванным.

— Сигарету? — Видар достаёт из кармана пачку, ловко открывая её левой рукой, а затем вытягивает губами сигарету.

«Да ну, нахрен!» — пролетает в голове Паскаля, пока он наблюдает за тем, как Кровавый Король отточенными движениями поджигает фитиль и убирает зажигалку левой рукой в правый нагрудный карман халата.

Затяжка. Такая будто Видар поставил себе цель выкурить сигарету за один раз. А дальше — вишнёвый дым заползает в лёгкие Паскаля, вызывая следующую мысль: «Неужели получилось?»

— Не курю, — хмыкает Кас, бесцеремонно усаживаясь на стол доктора. — Мне вообще есть смысл представляться?

— Ага, — фыркает Видар. — Мне ужасно интересно, как из твоих уст звучит «Отец Кассиэль». Ради демона, произнеси это.

Сначала Кас теряется в пространстве, тупо пялясь на короля Первой Тэрры, что совершенно точно издевался над ним, а затем, в несколько быстрых шагов, приближается к Видару, чтобы как минимум набить мерзавцу морду. Только последний оказывается проворнее и, в момент замаха Паскаля, ловко выворачивается, прижимая его щекой к двери. Кас щурится, ощущая кончик сигареты, что опасно припекает ухо.

— Проверяешь меня, Кас? — усмехается Видар, не выпуская сигарету из губ.

Он удерживает Паскаля правой рукой, прикладывая усилия, чтобы дрожащая рука не подвела. Видар быстро выдыхает дым, делает новую затяжку, снова зажимает сигарету губами и добавляет силу левой.

— Скорее, хочу врезать тебе! — Паскаль делает безуспешные попытки вырваться, чувствуя, как дрожащая ладонь Видара вжимает лицо в дверь. — Ты так рад видеть меня, что дрожишь от счастья?

— Скорее, хочу врезать тебе до дрожи в руках, — в подтверждение слов, он тушит сигарету об дверь, прямо рядом с носом Каса. — Могу я узнать, чем обязан такой радушной встрече?

— А сам не помнишь? — ядовито выплёвывает Кас.

Видар щурится, сдерживая очередную попытку вырваться. Вряд ли стоит рассказывать этому мальчишке о том, кто стал причиной забвения и почему. По крайней мере, не когда он в таком состоянии. Хотя, все беды можно с лихвой свалить на Тьму. Никто не узнает о реальном виновнике заклятия, если Тьму убить раньше, чем она откроет рот.

— Вопрос памяти – больное место, знаешь ли!

— Серьёзно, не понимаешь в чём дело?

Кас перестает вырываться, тяжело дыша. Демонов Видар, кажется, вернул себе всю физическую силу с лихвой, кроме дрожащей руки, разве что. Да, и с той научился мириться, успешно распределяя силу на левую сторону.

Король Пятой Тэрры шумно выдыхает:

— Ты подписал ей направление на лоботомию, демонов ты придурок!

— Что ты несёшь, идиот?! Мозги окончательно пропил? — Видар встряхивает его, а затем снова ударяет об дверь. — Я бы никогда не поступил с ней...

Сердце предательски «ухает» вровень с не озвученным словом – «так». Руку сковывает судорога. Лицевой нерв дёргается с левой стороны. Под веками скребётся картинка, когда он наспех, не читая, подписывает кипу бумаг. Хватка ощутимо ослабляется. Видар отходит на несколько шагов, заторможено моргая. Он словно в первый раз видит Паскаля. Ярость его ледяных глаз прожигает грудную клетку, а вместе с тем и сердце. И тогда Видар понимает, что натворил. Зрачки опасно расширяются, когда он смотрит, как Кас озлобленно поправляет белую реверентку.

Всё происходит слишком быстро, но Видар больше не сопротивляется, лишь внутри головы нейтрализует действие Метки, чтобы вся боль досталась только ему. Одному ему. За всё, что сотворил. За каждый нервный вдох и судорожный выдох Эсфирь.

Затылок глухо бьётся об пол, но он не предпринимает никакой попытки увернуться от чётких ударов, раскрашивающих лицо в опасно-красный.

— Сопротивляйся, сука! Иначе я убью тебя, нахрен, — хрипит Кас, но в ответ слышит лишь усмешку.

Не убьёт, Кас прекрасно знает, что не сможет лишить его жизни. До тех пор, пока не вернёт сердце сестры на законное место, а из этого следует, что... никогда. Никогда Паскаль не сможет увидеть, как взгляд Короля Первой Тэрры гаснет от его руки.

Он ударяет Видара в последний раз, куда-то в висок, размазывая по костяшкам пальцев кровь, а затем отползает в сторону дивана, запрокидывая на него голову.

— Стало легче? — Видар старается придать голосу вселенскую скуку, но горечь и ненависть к себе, вытекающая вместе с кровью, читаются в каждом звуке.

Его внутренности раздирает изнутри, Метка кровоточит, но всё это неспособно искупить вины. Уже нет.

— Нет, — шепчет Паскаль, проводя ладонью по лицу. Кровавые разводы остаются на носу и подбородке.

— И мне нет, — Видар лежит не двигаясь, бесцельно смотря в потолок.

Приступ дикого кашля заставляет повернуть голову в сторону, чтобы не захлебнуться кровью. Паскалю кажется, что Видара выворачивает наизнанку, но если бы он знал, какие чувства испытал Кровавый Король, то понял бы: выворачивать там нечего.

— Даже не извинишься? — голос Паскаля звучит обыденно, и, если бы не всё произошедшее минутами ранее, можно было бы сказать, что тот заводит приятельскую беседу.

— Не перед тобой, — спокойно отвечает Видар. — Ей... Она... — голосовые связки трещат, заставляя прочистить горло. — Операцию провели?

— Не успели. Мы – я, твой генерал и моя Советница – вовремя прервали. Организм нежити оказался в разы сильнее людской анестезии.

— Хорошо, — и это тихое одобрение Видара Паскаль считывает, как «спасибо».

Видар медленно поднимается, занимая сидячее положение, мельком бросая взгляд на тремор в руке.

— Да не бойся ты, — хмыкает Паскаль, но со всей серьёзностью смотрит на правую ладонь короля.

— Что поделать, ты устрашающ, — сквозь зубы выплёвывает Видар. — У вас есть какой-то план?

— Сказать, честно, мы ждали тебя, — пожимает плечами Кас. — К слову, это я вернул тебе память.

Видар удивлённо переводит взгляд, а уголки губ Каса дёргаются в издевательской улыбке, он продолжает:

— Это я сбил тебя вчера, — горделиво заявляет он.

— Что ж... — усмехается Видар, дергая носом. — Смело. В духе вашей семейки.

— И всё?

— Мне кинуться на тебя с кулаками? Или переехать на мотоцикле? Ты выбери, чтобы я подготовился, как следует.

— И за что она только полюбила тебя? — Кас покачивает головой, сдерживая улыбку в уголках губ.

— Вероятно, я всегда был её тайной мечтой, — закатывает глаза Видар. Конечно, мечтала она скорее прибить его, чем пойти под венец, но получила полный карт-бланш на всё. — Я планирую сегодня, в пересменку, забрать её отсюда.

— Кажется, ты начинаешь мне нравиться, — сверкает холодом в глазах Кас.

Возможно, когда-нибудь он сможет побороть ненависть к королю Первой Тэрры и смириться с выбором сестры.

— Прости, но я уже женат, — Видар лениво приподнимает дрожащую руку, демонстрируя два кольца-татуировки на безымянном пальце.

Возможно, Паскаль даже сможет простить его.