Безмолвная. Книга третья

Глава 9

Косон, двадцать восьмое апреля.

Неожиданно, практически все сидячие места оказываются заняты группой туристов пенсионного возраста откуда-то из Дойчланда, судя по немецкой речи. Они организованной толпой сгружаются со смежного рейса, за пару минут до прибытия автобуса, убывающего на север до границы DMZ (Демилитаризованная зона между двумя Кореями). И таким же макаром совершают посадку на заждавшийся экспресс.

Ничего не имею против немецких пенсионеров. Практически всегда это тихие, спокойные люди — одиночки или семейные пары, на старости лет решившие повидать мир. И они могут это себе позволить на свои пенсии. Однажды, мне довелось пожить в небольшом отеле, на Греческом Тассосе, плотно заселённом такими туристами. Так вот, милее и приветливее людей я не встречал.

Лиру они принимают в свою компанию словно родную, только, пирожками не потчуют. Но я не в обиде. Не хватало мне ещё гиперопеки от целого автобуса незнакомцев, падающих в обморок при виде оголённых ног.

Ближайшие попутчики перебивая друг друга засыпают меня потоком слов на своём гортанном языке. Разумеется, понимаю я их через пень-колоду. Вернее, не понимаю совсем, кроме имён, и, реже, места проживания. В основном же, их речь звучит для меня как тарабарщина. Тянет завернуть в ответ что-нибудь в духе товарища Бунши из популярного кинофильма, но, во-первых, кто я такой, чтобы разбазаривать казённые земли, а во-вторых, они, итак, знают, что «капут». Зачем рану бередить?

Ограничиваюсь кратким «Ищ хайсе Лира» и «Фром Корея» на планшетке. Как там по-немецки «из» даже и не пытаюсь вспомнить. Когда весть о немой пассажирке разносится по салону, среди туристов находится женщина, владеющая сурдоязыком. Она прытко оказывается возле меня, поменявшись местами с соседом, и пассами рук принимается вызывать демонов. Ну, или общаться с собеседницей. Мне без разницы, всё равно её не понимаю. Пока пишу ответ, задаюсь вопросом, на каком языке «произносятся» жесты. Это какой-то универсальный язык, подходящий для любой национальности или для каждой страны свой?

Глаза толмачихи округляются, по мере прочтения моей защитной молитвы, и она прерывает ритуал. Что-то объясняет ближайшим соседям под сочувствующие кивки. Этого оказывается достаточно, чтобы бедную девочку перестали донимать глупыми вопросами, но недостаточно для режима невидимости. Новоиспечённая соседка, обрадованная безотказным ушам, извлекает на свет смартфон, и сопровождая комментариями на английском демонстрирует семейный альбом. Мысленно ставлю ей пятёрку за мультиязычность, и двойку — «Вот ведь привязалась!», — за нарушение личных границ. Терпеливо делаю вид, что слушаю, иногда вставляя ответную реплику в виде улыбки или кивка. Вежливость — наше всё.

К счастью, со мной туристы не выходят, а едут до конечной — обзорной площадке на границе DMZ. Я подумывал смотаться туда, но близость северокорейской стороны не находит отклика в душе, да и далековато будет — могу не успеть вернуться. Так что, тепло распрощавшись с немцами, ссаживаюсь на обочину, выполняющую роль остановки, машу жопе автобуса вслед и окунаюсь в атмосферу тишины и умиротворения.

За рядом невысоких, будто великаном скрученных сосен, отгораживающих туристическую зону от шоссе, возле вытянутой в глубину парковки — сейчас, практически пустой — притаились несколько зданий различного предназначения. Первым, мне в глаза бросается высокое, в пару этажей, строение в стиле модерн, надпись на котором гласит, что это — «Экологический музей Хваджинпо». Левее, возле самой парковки — вожделенный туристическо-информационный центр, расположившийся в одноэтажном строении красного цвета и имеющий вид многогранной подковы, с квадратной надстройкой на крыше, напоминающей колокольню в пожарном депо. А ещё левее, сквозь заросли проступают каменные очертания чего-то похожего на усадьбу или дачный коттедж.

Подняв взгляд вперёд и вверх, на заросшую соснами возвышенность, замечаю кое-что любопытное: нечто, смахивающее на средневековый замок! Подавив восторженное желание сразу рвануть изучать диковинку, степенно двигаю к месту просвещения туристов, с целью рекогносцировки, и поживиться разведданными осваиваемой местности. Мой расчёт прост: Лира, фейсом мало походит на местную, так зачем портить конспирацию? Изображу иностранную туристку, глядишь, к немой гостье, откуда-нибудь из России, и отношение будет как у меня к местным достопримечательностям: вежливо-восхищённое. Не хватает только кепки с надписью «Я люблю Нью-Йорк» для завершения образа. Кстати, о ней. Солнце близилось к зениту, и припекало уже достаточно, чтобы находится под прямыми его лучами было некомфортно. Проблема!

Уверенной походкой захожу в кондиционированную прохладу помещения и оглядываюсь. Увиденное не впечатляет. Никаких тебе красочных экранов и презентаций, никаких электронных зазывал на «самые крутые» экскурсии. Внутри всё сухо и информативно — как на карте метрополитена. Включая ачжумму за стойкой, наверняка съевшую не одну собаку на обслуживании туристов. В прямом смысле. Зато, на одном из многочисленных стеллажей с сувенирами замечаю вожделенную бейсболку белого цвета, на которой красуется заветная надпись. Что она делает среди аналогичных, только, тематически относящихся к местной географии, непонятно, но интересоваться глупо. Держа планшет наперевес, подхожу, и наплевав на конспирацию, набираю несколько предложений на хангыле. Ачжумма тут же оживает.

— Агасси, этот головной убор стоит девять тысяч вон, но на твоей головке будет лучше смотреться вот такая шляпка. Всего семнадцать тысяч. Примерь.

Женщина снимает с крючка одну из украшенных разноцветными лентами соломенных шляп, представленных в ассортименте, кладёт на прилавок. Приходится изображать виноватую улыбку. Я не против шляпы, тем более, Лире она подойдёт, не сомневаюсь, но ценник остановит даже мёртвого. Кланяюсь и снова указываю на бейсболку, мол не я её, а она меня!

— Как знаешь, — пожимает плечами ачжумма и убирает головной убор на место. Кажется, я замечаю в её взгляде презрение, а может, это просто блики от солнца, проникающие в помещение сквозь панорамные окна во всю стену, и выходящие на южную сторону. Не зря у них тут кондей стоит.

Расплатившись, и водрузив на котелок покупку, приступаю ко второй задаче, и тут ачжумма показывает профессионализм.

— Могу предложить тебе самый популярный маршрут: Квандонбёльгок восемьсот-ри, под номером один. Ты слышала о Квандонбёльгок? Нет? Это поэма, написанная в шестнадцатом веке поэтом и известным представителем династии Чосон — Чон Чхолем. Его Квандонскую звёздную песню проходят в школе. Квандонбёльгок воспевает пейзажи региона Канто: так раньше называлась провинция Канвондо, где ты сейчас находишься. А восемьсот миль — это её окружность, как ты, наверное, могла догадаться. Смотри… — женщина раскладывает на столе буклет-карту, тычет в наше местоположение. По мере рассказа, ведёт пальцем вдоль линии маршрута… — Он начинается отсюда — из Хваджинпо, проходит через порт Чодо — там проводят ежегодный фестиваль морских ежей — их добывают отважные хэнё. Памятник одной из них украшает пристань. Далее, находится самая северная точка восточного побережья — порт Тэджин. Обязательно загляни на его маяк, откуда открывается вид на Мусончжон. Этот остров, покрытый пышными соснами, раньше назывался Сондо. Однако во времена династии Чосон Юн ЧжаЫн, принц Мусона, под влиянием услышанной Квандонбёльгок, посетил восемь живописных видов Квандона из поэмы и надолго остановился на этом острове, поэтому он и назвал его Мусончжон.

Потом сходи в ресторан «Wharf Restaurant». Поговаривают, что весной две тысяча одиннадцатого года туда наведывался премьер-министр Чон УнЧан, приехавший для участия в третьем конкурсе по ходьбе. Он высоко оценил разнообразие рыбы и морепродуктов, подаваемых к столу. Но это не всё. Если ты пройдёшь ещё дальше, вплотную к демилитаризованной зоне, то попадёшь в Обсерваторию объединения. Поднимись повыше и сможешь насладиться панорамными видами на океанские и горные пейзажи Пукгосона и Намгосона на территории северян. Оно того стоит.

Повращав для приличия глазами, изображаю крайнюю степень уныния: плечи вниз, голову набок, тяжелый вздох и вселенская грусть на физиономии. Таким образом демонстрирую ачжумме отсутствие времени на столь продолжительную прогулку за её указательным пальцем. Мне бы что-нибудь попроще — на пол фаланги… На сей раз презрение к неженке, побоявшейся перетрудить ножки, отчётливо проступает в её взгляде. Но и только. В остальном она — сама внимательность.

— Возьми билет на экскурсию вокруг Хваджинпхо. Всего за три тысячи вон ты сможешь посетить усадьбы многих известных личностей, отдыхавших в этих чудесных местах. Начни с замка на вершине холма. В нем когда-то жил первый лидер КНДР Ким Ир Сен. После войны, граница, разделяющая две Кореи сместилась, и место отдыха Кима оказалось на территории республики. Загляни в экологический музей — его посещение тоже входит в стоимость билета, а после, на виллу вице-президента Ли КиБуна…

Группа вошедших корейцев прерывает монолог моего «экскурсовода», чему я безмерно рад. Вникать в бесконечный поток не имеющих смысла имён и названий весьма утомительно — лучше уж, глазами всё увидеть. Показываю на буклет, на котором, крупными буквами написано: «Хваджинпхо», и состраиваю вопросительную мину. Ачжумме, видя, что потенциальная жертва срывается с крючка её словоблудия, ничего не остаётся, как протянуть агасси просимое. На том и расстаёмся.

Билет я покупаю в автомате. Выбрав нужный маршрут из предложенных, скармливаю машине купюры, а взамен получаю кусок цветного картона со штрихкодом. Можно идти.

Конечно, какой, нафиг, музей, когда на горе стоит целый замок! Когда-то, теперь уже в другой вселенной, с превеликим удовольствием я облазил имеющиеся в доступности, в Ленобласти, крепости. Выборгские, Орешек, Старая Ладога, Ивангород и конечно, Копорье. Последняя, несмотря на плачевное состояние, возвышаясь над пересохшим руслом реки, особенно впечатляла своей аутентичностью. Находясь внутри монументальных стен, тянуло облачиться в кольчугу, взять в руки тяжёлый меч и пойти рубить шведов, а затем, пасть смертью храбрых, аки известный богатырь Гаврила Алексич. А что тут?

Ответ на вопрос я получаю, преодолев сотню-другую ступенек по деревянной лестнице, и оказавшись у подножия стены. Стеночки, если точнее. Вблизи, строение оказывается значительно меньше, чем представлялось издалека. Скрытое густыми кронами, оно кокетливо выставляло на обозрение фрагмент башни, ощерившийся зубцами меж бойниц, а разыгравшееся воображение дорисовывало несуществующие элементы.

Фасад двухэтажного здания был сложен из необработанного природного камня, скреплённого меж собой цементным раствором, что предавало «крепости» монументальный вид, и только современные стеклопакеты в белых, пластиковых рамах смотрелись нелепо в широких оконных проёмах. Обойдя по кругу, обнаруживаю ещё одну не средневековую деталь: пристройку из стекла и стали, обрамляющую входную группу, но, на удивление, не портящую общий вид.

(вилла Ким Ир Сена)

Стеклянные створки приветливо разъезжаются в стороны, приглашая войти, что я и делаю, не задерживаясь на солнцепёке. За первой дверью, находится вторая, такая же, только запертая. Открываю её с помощью билета, приложив к сканеру штрихкод, после чего, автоматика милостиво позволяет пройти.

Внутри коммунистическая дача выглядит аскетично. Светло-коричневый паркет на полу, белые стены и потолок, разграниченные деревянными плинтусами. Минимум убранства. Вся мебель выдержана в тёмных тонах и выглядит массивно. В одной из комнат, бывшей рабочим кабинетом северокорейского лидера, обнаруживаю каменный камин с низким сводом и широким дымоходом, занимающий изрядную часть пространства. Возле такого должно быть невероятно комфортно находится. Нагретые камни долго отдают тепло, и достаточно будет одной топки для поддержания приемлемой температуры в течении студёного вечера и морозной ночи — крутая штука. Всегда о таком мечтал, в придачу к дому, разумеется. В остальном, смотреть, на даче не на что. Разве что, цепляюсь взглядом за фотографию бывшего владельца. О нём я слышал только из песни «Всё идёт по плану», а вот лицезреть облик товарища Кима не довелось. Что ж, исправим.

Следом за первым, обхожу этаж второй, и далее, по лестнице, поднимаюсь на крышу, откуда открывается потрясающий вид на безмятежную гладь озера Хваджинпхо и беспокойное, гонящее волну за волной, Восточное море. В самом узком месте они разделены полоской земли метров в триста, от чего создаётся впечатление, что первый же прибой захлестнёт узкий перешеек и поглотит соседний водоём. Потрясающее должно быть будет зрелище. Окаймляет величественную картину горная гряда. Беря начало у воды, ломаной линией она протягивается на запад, насколько хватает глаз, а её дальние пики скрывает туманная дымка.

Полюбовавшись картинкой вдали, осторожно заглядываю через выступающий край вниз, к подножию дома, и примечаю дорогу, скатывающуюся со склона прямиком к дуге шикарного пляжа. Чувствую, как в груди разгорается знакомый огонёк, зовущий в океан. Пока ещё слабый, едва тлеющий, но я знаю: стоит подойти к воде, он вспыхнет ярким пламенем. И на этот раз, остановить меня некому.

Повинуясь зову, спускаюсь вниз. Попутно отмечаю, как прибавилось народу. В основном это корейцы, съехавшие со всех уголков страны в поисках новых впечатлений или активно отдыхающие местные, но попадались и иностранцы. Люди подходили со стороны стоянки, быстро заполняющейся автомобилями, а некоторые спускались с вершины холма, по той же лестнице, что вела к резиденции, но не заканчивалась у её основания. Она поднималась на гребень, где ступеньки обрывались, и начиналась тропа маршрута, ведущего на юг. Судя по буклету, пролегал этот путь через обзорную площадку, с которой открывался ещё более роскошный вид, чем с башни «замка», и вела дальше, в глубину соснового леса, являющегося: «уникальным парковым комплексом» — если верить путеводителю. Что ж, возможно, когда-нибудь я туда схожу, но не сейчас. Мой путь идёт вниз.

Мощёная тротуарной плиткой стрела дороги, выныривает из-под сени деревьев к морю и плавно превращается в променад, создавая яркий контраст перехода от лесной суеты к морской безмятежности. Вот, ты наслаждаешься пением птиц и шумом ветра в кронах деревьев, наблюдаешь за жизнью лесных обитателей… и внезапно, их сменяют другие звуки, вместе с пейзажем, где, чтобы сфокусировать внимание, приходится пристально всматриваться в горизонт.

В полной мере ощутив весь спектр эмоций от подобного «душа», иду, размышляю о ненормальности своего состояния, вернее, это моя рациональная составляющая пытается заглушить зов стихии. С известным исходом.

«Должно быть, я сошёл с ума, если собираюсь лезть в холодную воду. Там от силы градусов шестнадцать», — навскидку прикидываю расклад и возможные последствия. Но Лира не обычный человек, в чём я неоднократно убеждался, и холод ей нипочём. Оставалась последняя проблема. Совсем мелкая, но неприятная: месячные. Вроде бы, в этот период нельзя купаться, но, как уже подмечал, кто меня остановит?

Торможу возле стилизованного сердца, торчащего из части секции забора в виде решётки с мелкой ячейкой, гадаю, что означает сия конструкция. Замочками на сетке закреплены несколько разноцветных пластиковых сердечек-брелков, видимо оставленных туристами, а на ободке фигуры, белым по красному читается надпись: «Ключ любви». Улыбаюсь, мысленно предположив, что он открывает… Хотя, найдётся и неочевидный смысл. Если встать строго напротив инсталляции и посмотреть сквозь неё, то можно увидеть «соседей», словно родственников, разведённых ссорою. А сердце — символ любви и примирения.

(ключ любви)

— Две Кореи обязательно снова будут вместе, ведь любовь сильнее ненависти, — слышу над ухом голос ачжосси в светлом костюме и такой же шляпе, идущего следом. Киваю, соглашаясь, но старик ещё не закончил говорить. — Агасси, ты ещё юна и не застала тот кровавый день, когда сын пошёл на отца, а брат на брата. И всё из-за прихоти кучки предателей, возомнивших себя вершителями судеб. Когда-нибудь, справедливость восторжествует, и мы пожмём друг другу руки, стирая со щёк слёзы радости и покаяния.

Дедок протяжно выдыхает, треплет меня по плечу иссушённой рукой и ковыляет дальше. Я следую его примеру, ибо нас поджимают желающие сфотографироваться у инсталляции. Отойдя на несколько шагов, слышу вдогонку презрительное: «Ключ любви означает не объединение хангук с пукхан, а символизирует любовь и привязанность друг к другу! Кто в здравом уме может мечтать помириться с предателями? Только вегугины и старики. Мерзость!».

Ухмыльнувшись в адрес комментатора — только художник знает истинный смысл, вложенный в своё творение — перехожу к следующей инсталляции. Их тут аж две сразу. В паре десятков метрах от сердца, будто играет у поверхности, иногда выпрыгивая из воды, отлитая в металле стайка рыб, и силуэт черепахи, смахивающий на массивный бублик на ножках.

«Тоже, что-нибудь любовное обозначает» — иронично предполагаю, разглядывая «бублик». И если с рыбой всё понятно — сайда водится в этих водах, то земноводное ставит меня в тупик: какая нафиг любовь! Приходится обращаться к пояснительной табличке подле.

(черепашка)

На пляже малолюдно. Основная масса зевак проходит по променаду, упирающемуся в гостиницу на первой полосе, а немногочисленные гуляки, рискнувшие пожертвовать комфортом, и заиметь несколько горстей песка в обуви, помешать мне осуществить задуманное никак не смогут.

Чуть-ли не на ходу избавляюсь от лишней одежды, бросаю её возле рюкзака: украдут? — наплевать, лишь бы быстрее оказаться в воде! Разбег… Без ахов, охов и стиснутых зубов, одним резким движением влетаю навстречу набегающим волнам, и… Глубина по пояс, и не думает увеличиваться! Позади слышу чей-то окрик, но из-за шума прибоя не разобрать. Не оглядываясь бреду, преодолевая сопротивление: десять метров от берега, двадцать, тридцать… Наконец, рельеф дна под ногами начинает понижаться — отлично! Отталкиваюсь и ныряю.

Не знаю, сколько я плыву под водой. Моё восприятие окружающей действительности кардинально меняется, а время замирает. Подобное уже случалось совсем недавно, в Жёлтом море, но сейчас, к невероятному слуху прибавляется ощущение безграничной свободы. Чистый восторг захлёстывает меня, и, несдерживаемый, безмолвным криком вырывается наружу. Словно брошенный в воду камень, кругами расходится, за секунды преодолевая десятки километров, постепенно затухая. Тишина. Восторг сменяется чувством тоски и одиночества. Никто меня здесь не услышит, и не придёт разделить эмоции — вокруг лишь пустая бездна. Тишина…

Внезапно, звук, высокий и пронзительный разрывает водную ткань, и радостной песней обволакивает тело, проникает в мозг. Тянусь ему навстречу, уже догадываясь, что за абонент на том конце.

Их восемь. Величественные гиганты, один за другим, они проявляются сквозь плотный покров воды и обретают очертания. Киты! Они окружают хрупкое человеческое тело, один за другим, осторожно подплывают, касаются, кто мордой, кто плавником, приветствуя, при этом, оглашая пространство щелчками и свистом. Тянут, подталкивают к поверхности! Цепляюсь за спинной плавник одного из гигантов, и вместе с ним совершаю пируэт над водой. И ещё один, едва удержавшись за скользкий покров. Остальные великаны, будто соревнуясь, кто выше выпрыгнет, повторяют трюк. В небо взмывают фонтаны воды и тёмные туши, на миг открывая взору белую грудку и бока.

Шум мотора вплетается в гомон, и витающее вокруг радостное настроение сменяется на страх. Меняется и тональность песен: опасность, смерть! Прекратив резвиться, киты быстро уходят на глубину, скрываясь от приближающейся лодки. Им невдомёк, почему их родственная душа остаётся неподвижно качаться на волнах.

Конец девятой главы.