Русская Америка. Белый царь

Глава 6

Полученные данные от Кускова засели в голове, напоминая заострённую занозу. Ждать милостей от Петербурга или Ново-Архангельска было безумием. Единственным вариантом у нас оставалось создание здесь, в Америке, реальной силы, игнорирование которой оказалось бы невозможным. А потому для этого была необходима не только выживаемость, но и взрывной рост значимости, производства, выработки сельскохозяйственных сил и всего остального.

Если с сельским хозяйством всё могло решить только время и активная разработка подходящих для выращивания земель, то вот с кузницей было возможно сделать хоть что-то. Даже с новыми горнами она работала просто архаично: каждый работник ковал изделие от начала до конца. Старая, как мир, система. Пора было внедрять иной принцип, проверенный веками.

Следующим же утром я собрал Обручева, Гаврилу и его лучших учеников в ещё пахнущей свежей древесиной пристройке. На полу углём уже была отрисована схема.

— Нужно работать не по одиночке, а как один организм, как вена, по которой течёт кровь. Первая наковальня: заготовка. Берём крицу, рубим на болванки определённого веса и формы. Вторая: грубая ковка. Из болванки делаем черновую форму топора, лемеха, подковы. Третья: чистовая. Доводим до ума, пробиваем отверстия, закаливаем. Четвёртая: отделка. Заточка, полировка, насадка на рукоять. Каждый знает только одну операцию. Скорость возрастёт втрое. Так удастся сработать готовое изделие в нескольких экземплярах значительно быстрее. Нет никакой нужды при каждом движении дожидаться мастера. С простой работой могут справиться и ученики.

Гаврила хмуро водил взглядом по схематичным квадратам, его мозолистый палец водил по воздуху, будто пробуя движения.

— А коли один заболеет или руки отобьёт? Вся цепь встанет.

— Готовим сменщиков для каждой операции, — парировал я. — И платим не за штуку, а за смену, плюс премию за общий объём. Работать будем в две смены, печи без остановки. Понятно?

После недели суматошной перестройки и тренировок новый порядок был запущен. Сперва люди путались, передавая полуфабрикаты, но уже через несколько дней ритм установился. Звон стал непрерывным, почти музыкальным: тяжёлые удары по заготовкам, более частые и лёгкие — при доводке, скрежет точильных камней. Производительность и правда подскочила. Теперь мы выдавали не три-четыре топора в день, а больше десятка, и качество стало стабильнее.

Параллельно направил силы Обручева на решение другой насущной проблемы — энергии. Ручные мехи для горнов и пилы для леса отнимали слишком много человеческих сил. Нужен был природный двигатель. К счастью, река, протекавшая в полуверсте от поселения, имела достаточно быстрое течение и перепад высот у небольшого порога.

— Делаем водяное колесо, — заявил я инженеру, указывая на выбранное место. — Нижнебойное, самое простое. От него — приводной вал. На вал цепляем кривошипы для мехов кузницы и передачу на лесопилку.

Обручев загорелся от предложенной ему работы. Последнее время всё больше и больше времени он работал как управленец, а не по своему прямому профилю, отчего новая задача теперь выглядела как глоток свежего воздуха. За три дня с помощью плотников, знакомых с делом, удалось срубить крепкую конструкцию для оси колеса и собрать сам «двигатель» из прочных дубовых плах. Лопасти скрепили железными обручами, выкованными на том же человеческом конвейере. Пока ставили колесо, другие артели рыли отводной канал и строили просторный сарай для лесопильного станка.

Пуск водяного колеса стал событием для всей колонии. Когда открыли заслонку и бурный поток ударил в лопасти, тяжёлая конструкция со скрипом, а затем с нарастающим гулом пошла вращаться. Деревянные шестерни зацепились, длинный приводной вал завертелся, передавая движение через систему жердей в кузницу и к только что собранной пилораме. Когда в первый раз механические мехи, без участия человека, раздули в горне ослепительное пламя, по толпе пробежал одобрительный гул. А рёв первой пилы, вгрызающейся в толстое бревно, был подобен победному маршу. Приятное ощущение разливалось по телу от такого дела.

Теперь у нас был почти неиссякаемый источник энергии. Если в родной России реки нет-нет, но замерзали под ударами плотных морозов, то здесь с этим всё было гораздо легче. Лесопилка заработала с рассвета до заката, превращая стволы в аккуратные доски, брус и горбыль. Это во многом развязывало руки строителям, которым теперь не приходилось вручную пилить стволы или колоть их в толстые, грубые доски. Углежогные ямы уже вовсю работали, но теперь, в связи с возросшими темпами добычи древесины, их количество также увеличили.

Именно в этот момент, когда основные системы были запущены, я вспомнил о золотом ручье, найденном разведчиками ещё до прихода англичан. Зима в Калифорнии — не русская зима, морозы редки, работа на открытом воздухе возможна. Нельзя было терять время. Когда-то давно мы смогли разбить небольшую группу золотоискателей, но тогда сил на добычу золота здесь просто не было. Теперь же ситуация смогла измениться, и нужно было вовсю заниматься выработкой золотых песков. Да, объёмы там будут не такие большие, я бы даже сказал, совершенно смешные, но это уже толк. Хорошей группой, разделённой на несколько ручьёв, будет возможность добыть не самые маленькие объёмы.

Сформировал две партии работников. Первую, в восемь человек, самых крепких и проверенных, отправил в сторону ручья с целью организовать примитивный промысел. Удалось их снабдить лотками, ситами, лопатами, а самое главное — строжайшим наказом: никаких столкновений с местными, соблюдение максимальной скрытности, весь добытый песок набирать в опечатанные бочонки для отправки в поселение. Желательно сделать всё так, чтобы никто из местных не узнал о творящемся в нашей колонии, а ещё лучше, чтобы не было произведено ни одного выстрела, хотя бы по той причине, что индейцы могут посчитать такие наши действия за агрессию. Окрестные же племена не все ещё были приведены к договорённостям, чтобы быстро получилось уладить возможные конфликты. Да и кто запретит индейцам быстро зачистить моих людей? Они легко могут убить всю рабочую группу, попрятать трупы и обвинить во всём зверьё, а потом доказывай краснокожим, что ты не верблюд и люди погибли не просто так.

Сам я, однако, чувствовал нарастающую внутреннюю ржавчину. Управление, расчёты, бесконечные решения — они выматывали, превращая жизнь в сухую схему. Телу требовалось действие, риск, смена обстановки. Иначе грозила тупость, а тупой руководитель колонии был не нужен.

— Луков, собирай небольшой отряд, — сказал я ему как-то утром. — Самых надёжных. Берём ружья, запасы на три дня. Выходим на охоту. К югу, в те холмы, где, по словам проводников, водятся олени. Надо проветрить головы.

Штабс-капитан, сам измученный канцелярской работой по учёту припасов, только кивнул с облегчением. К полудню мы покинули ворота: я, Луков, четверо казаков и двое индейцев-следопытов. Осенний воздух был прохладен и прозрачен, лес, окрашенный в жёлтые и багряные тона, дышал покоем. Первый день прошёл в размеренном движении и безрезультатной слежке за оленьим стадом. Мы шли молча, наслаждаясь тишиной, нарушаемой лишь скрипом снега под ногами в тенистых распадках — редкие ночные заморозки уже оставляли свой след.

На второй день, углубившись в более дикую местность, мы наткнулись на свежий след — не олений, а человеческий. Следопыты насторожились: одинокий охотник, шёл не спеша, возможно, час назад. Инстинкт велел обойти, но любопытство и желание знать, кто ещё бродит в наших владениях, взяли верх. Пошли по следу, держа оружие наготове.

Мы настигли его на краю небольшой поляны. Незнакомец, высокий, рыжеволосый, в поношенной кожаной куртке, стоял спиной, целился из длинноствольной винтовки в оленя, вышедшего на противоположную опушку. Всё произошло за мгновение. Один из казаков, молодой и горячий, неосторожно хрустнул веткой. Охотник резко обернулся, увидел вооружённых людей в самодельной маскировке, и его реакция была мгновенной и роковой. Он вскинул ружьё — не для прицела, а инстинктивно, в сторону шума.

— Стой! — рявкнул Луков, но было поздно.

Выстрел грянул почти одновременно с нашим. Пуля незнакомца просвистела над головой, содрав кору с сосны позади. Ответный залп был спонтанным, но точным. Пуля, выпущенная Луковым, ударила чужака в плечо, сбив с ног. Он грохнулся на землю с подавленным стоном, роняя ружьё.

Мы бросились вперёд, окружая его. Охотник был жив, стиснув зубы от боли, его ярко-голубые глаза, полные ярости и страха, метались от одного нашего лица к другому. Рука его беспомощно держалась за кровавое пятно на куртке.

— Не двигайся! — скомандовал я по-английски, опускаясь на корточки рядом. — Ты кто? Что здесь делаешь?

Он выплюнул кровь, хрипло ответил с сильным гортанным акцентом:

— Охочусь. Это не ваша земля.

— Сейчас это наша земля, — холодно парировал я. — Назовись.

Он помолчал, оценивая обстановку. Видя, что сопротивляться бесполезно, выдохнул:

— Финн. Финн О’Нил.

— Откуда?

— Сначала перевяжите, чёрт возьми, — скривился он от боли.

Штабс-капитан уже доставал походную аптечку. Пока он и один из казаков обрабатывали и перевязывали сквозное ранение плеча — пуля прошла навылет, к счастью, не задев кость, — я обыскал вещи раненого. Помимо дорогой, но старой винтовки с клеймом американского оружейника, в сумке нашлись нож, пули, порох, немного сухарей и потрёпанный паспорт. Документы подтверждали: Финнеган О’Нил, уроженец Корка, Ирландия. Были и другие бумаги, испещрённые гэльской вязью и более понятными английскими записями — листовки, стихи, явно политического содержания.

— Беженец, — пробормотал Луков, закончив перевязку. — Или агитатор.

Финн, бледный, но с несломленным взглядом, наблюдал за нами.

— Против короны? — спросил я напрямую, показывая на листовки.

— Против тирании, — отрезал он. — Мне пришлось бежать из Бостона. Местные власти… сотрудничают с британскими агентами. Искал место, где можно дышать свободно. Похоже, не нашёл.

В его словах звучала горькая ирония и некая обречённая правда. Он был нам не враг. Более того, потенциально полезен — человек образованный, явно имеющий военный опыт, ненавидящий наших общих противников. Оставлять его умирать в лесу или отпустить было глупо. Вести с собой — риск, но риск управляемый.

— Решение простое, — сказал я, поднимаясь. — Берём его с собой. В поселении разберёмся. Если он говорит правду — сможет пригодиться. Если лжёт… с ним разговор будет коротким. Помогите ему встать.

Казаки подхватили Финна под мышки. Он, стиснув зубы, встал на ноги, его взгляд на мне был полон недоверия и вопроса.

— Куда вы меня ведёте?

— В место, где тебе либо найдётся работа, либо найдётся могила, — отчеканил я, поворачиваясь назад к тропе. — Выбирать будешь сам. В путь.

Мы вернулись в Русскую Гавань с наступлением сумерек, и реакция Финна О’Нила стала для меня лучшим барометром наших достижений. Его глаза, привыкшие оценивать обстановку, широко раскрылись, когда сквозь осенний лес перед ним внезапно выросла не ожидаемая им деревушка, а укреплённый город с частоколом, дымящимися трубами мастерских и чёткой планировкой улиц. Он замер, переводя взгляд с бревенчатых бастионов на караульных у ворот, одетых в смесь русских и индейских одежд, на высокую мачту с незнакомым трёхцветным флагом.

— Что за чертовщина? — вырвалось у него на ломаном русском, который он, видимо, подхватил где-то на севере. — Русские? Здесь?

— Входи и смотри, — коротко бросил я, пропуская его вперёд через ворота. — Здесь твоё любопытство либо убьют, либо удовлетворят.

Я велел Лукову отвести раненого в лазарет к Маркову для осмотра раны, а сам распорядился приготовить в своей резиденции чай и еду. Час спустя Финн, уже с перевязанным плечом и в чистой рубахе, сидел за моим столом, напряжённо впитывая всё вокруг: карты на стене, железные образцы на полке, грубые, но прочные чертежи. Он ел оленину и хлеб с жадностью человека, давно не видевшего нормальной пищи.

— Рассказывай, — начал я без предисловий, отхлёбывая горячий чай. — Как ирландец из Бостона оказался в калифорнийских лесах с английской винтовкой? И как нашёл эту долину?

Финн отложил ложку, вытер рот тыльной стороной ладони. В его взгляде читалась усталая решимость человека, которому терять уже нечего.

— Бежал. В Бостоне мои взгляды сочли… слишком пламенными. Пришлось уходить на запад, пока не закончилась земля. Шёл через Пенсильванию, потом вниз по долине Огайо, пересёк Миссисипи с группой трапперов. Дальше — через прерии и эти проклятые горы, — он кивнул на восток. — Целый год пути. Хотел добраться до испанских поселений на побережье, продать шкуры, купить снаряжение, двинуться дальше. Слышал, что здесь земли свободные. Не ожидал найти… это.

— Нашёл не свободные земли, а наши, — поправил я его. — И шкуры тебе теперь не понадобятся. Ты знаешь путь через горы. Знаешь, где стоят американские поселения, форты, торговые посты?

Финн насторожился, почуяв в вопросе не простое любопытство.

— Знаю. Прошёл через них. От Сент-Луиса до самых перевалов. Что вам от этого?

Вместо ответа я поднялся и сделал ему знак следовать за мной. Мы вышли из дома и направились к небольшому, крепко срубленному амбару у северной стены, где под усиленной охраной двух казаков содержался наш самый ценный и опасный пленный. При моём приближении часовые взяли на караул. Я приказал открыть тяжёлую дверь на засовах.

Внутри, на соломенной подстилке, сидел человек. Его форма, когда-то алый мундир, теперь была грязной и порванной, но покрой и медные пуговицы не оставляли сомнений. Это был Джон Томпсон. Он был жив, но вид имел подавленный, осунувшийся. При нашем входе он лишь медленно поднял голову, и в его глазах не было ни страха, ни вызова, лишь усталая отрешённость.

— Познакомься, — сказал я Финну, наблюдая за его реакцией. — Лейтенант Джон Томпсон, офицер корабля Его Величества «Хартия». Не так уж и давно он командовал тремя британскими военными парусниками, которые вошли в наш залив с требованием покориться. Сейчас его корабли лежат на дне бухты, а его экипаж перестал существовать. Мы не стали его убивать. Пока что.

Лицо ирландца стало каменным. Он не спускал глаз с пленного офицера, а потом медленно обернулся ко мне.

— Вы… уничтожили целую эскадру? Силами этой колонии?

— Силами этой колонии, — подтвердил я. — Они нарушили наше гостеприимство, первыми открыли огонь. Мы ответили. Жёстко. И полностью. Теперь ты понимаешь, с кем имеешь дело. Мы не беженцы и не промысловики. Мы здесь — хозяева. И у нас свои правила.

— Занимательно…

Я дал Финну минуту осмыслить увиденное, затем вышел из амбара, дождавшись, когда он последует за мной. Вечерний воздух был холодным, с запахом дыма и свежераспиленного дерева.

— Ты ненавидишь англичан, — констатировал я, глядя на его профиль. — Я видел твои бумаги. Ты бежал от их короны и их агентов. У нас общие враги. И, возможно, общие интересы.

— Какие интересы? — спросил Финн глухо, всё ещё находясь под впечатлением от пленного офицера и моих слов.

— Информация. И проводник. Мне нужен надёжный маршрут через горы к ближайшим американским поселениям к востоку. Не тропа охотника, а путь, по которому можно провести небольшой караван с товарами. Ты этот маршрут знаешь. Ты прошёл по нему сам.

Финн задумался, потирая здоровой рукой щетину на подбородке.

— Путь есть. Но опасный. Индейцы в предгорьях — не все мирные. Да и географию простой назвать нельзя. Перевалы, броды, участки, где и одиночке-то пройти трудно.

— Сложности решаемы, — отрезал я. — У меня есть люди, которые умеют воевать и договариваться. Есть товары для обмена: железные изделия, инструменты, ткани. Есть что предложить в обмен на безопасный проход. Но нужен человек, который знает дорогу не по картам, а по собственным следам. Который может вести переговоры на английском и, судя по твоим бумагам, на языке жестов и выгоды.

Я сделал паузу, давая ему всё взвесить.

— Вот моё предложение. Ты остаёшься здесь. Твоё ранение заживёт, ты получишь кров, пищу, оплату — деньгами или товаром. Ты будешь готовить для меня группу проводников из моих людей, учить их знакам, особенностям пути, контактам с племенами на той стороне хребта. А когда будешь готов — лично проведёшь первый караван. Успешный поход — и ты получишь не только плату, но и место здесь, в Русской Гавани. Дом. Защиту. Дело. Ты больше не беглец. Ты станешь частью чего-то большего. Что скажешь?

— Поменять английскую корону на русскую? Уверен, что оно того вообще стоит?

— Вполне.