Русская Америка. Белый царь

Глава 17

Мы закрепились на небольшом холме, рассматривая город через подзорные трубы. Нельзя было вваливаться в город, как в прошлый раз. Тогда мы едва пережили всё благодаря подошедшей роте, а теперь? Сомневаюсь, что теперь мы сможем сделать хоть что-то подобное, не потеряв при этом весь отряд. Перебьют при первой же возможности, а под пули выступать я как-то желанием особенно не горел. По мне, так лучше было постараться совершить пару диверсионных операций.

Свою идею я изложил Токеаху и Соколу. Эта парочка отлично подходила, чтобы организовать парочку «случайных» пожаров или коротких подрывов. Без мобилизации в Гавани я мог рассчитывать только на методы диверсионной борьбы.

Мой главный индеец быстро согласился на авантюрную задачу, сказав, что выполнит всё в одиночку. Дескать, чем больше людей, тем более они будут заметными, а он уже успел произвести разведку так, что знает каждый куст, каждую кочку, где можно спрятаться.

Я отдал приказ и приказал ждать, Токеах покинул нас поздним вечером. К тому времени лагерь мы превратили в полноценную огневую точку, выкопав несколько окопов и поставив позиции так, чтобы всегда можно было спрятаться от огня противника.

Дома в городе загорелись той же ночью. Сначала это было несколько скромных огоньков, медленно разгорающихся в разных частях города, но постепенно всё это превратилось в большие пожарища, заставляющие город проснуться. А индеец вернулся спокойным, едва ли не прогулочным шагом, показав мне выставленный большой палец, якобы всё выполнено.

Мы продолжили ждать, как тут из темноты вывалилась тёмная фигура. Стоявшие на передовых позициях бойцы сообщили о том, что кто-то трётся в подножье холма, и я лично прибыл на передовые окопы.

— Стоять! — рявкнул я дурным голосом на русском, жестом приказав остальным вскинуть оружие к плечу.

— Рыбин! — заорал он по-французски, выбрасывая вперёд пустые руки. — Не стреляйте, чёрт вас дери!

Бойцы вскинули карабины, но я уже узнал этот голос, хриплый, сорванный, но не сломленный. Матвей вынырнул из-за валуна первым, схватил мексиканца за шиворот и прижал к земле. Я подошёл, махнул рукой — отпусти.

— Жив, — выдохнул я, глядя в его осунувшееся лицо. — Как?

Виссенто сплюнул кровью на камни, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Подвал собственного дома. Мартинес держал меня там три недели. Кормил как собаку, бил для удовольствия. Сегодня его люди перепились в честь вашего прихода. Двое уснули, третий… — Он оскалился, показав щербину на месте выбитого зуба. — Третий уже не проснётся.

— Один ушёл из города?

— Через выгребную яму за конюшней. Не спрашивай, как я не задохнулся. — Он схватил мою руку, пальцы его были горячими, в лихорадке. — В городе хаос. Мартинес объявил, что перекроит всё: земли Альвареса и Родригеса отойдут его людям, церковь закроют, торговлю с русскими запретят. Местные трусят, но уже шепчутся. Если ударить сейчас — они могут повернуть штыки.

— Ударить нечем, — отрезал я. — У меня сорок человек против сотни.

Виссенто усмехнулся. В этой усмешке не было веселья — только холодная, вымороженная ненависть.

— Значит, не штурмуй. Бери их голодом и страхом. Перекрой дороги. Ни одного мешка с зерном в город, ни одного быка. Через неделю они начнут жрать крыс. А когда начнут — мои люди внутри поднимут головы. У меня есть те, кто не продался. Ремесленники, мелкие торговцы, пастухи. Они ждут знака.

Я посмотрел на Токеаха. Индеец стоял молча, но я знал — он слышал каждое слово.

— Перекроешь дороги?

Токеах кивнул, лицо его осталось невозмутимым.

— Мои люди знают все тропы. За три дня никто не войдёт и не выйдет. Даже мышь не проскочит, если я скажу.

— Тогда говори.

Первые сутки прошли в тишине. Токеах растворился в предгорьях со своими следопытами, и только редкие дымы сигнальных костров на вершинах холмов говорили о том, что они ещё живы и держат невидимую сеть.

На второй день Сокол приволок первого гонца. Худой метис в рваном пончо, с кожаной сумкой через плечо, бился в руках солдат, как птица в силках. По лицу его расплывался лиловым пятном крупный синяк, видно, приложили его «ласково» при задержании.

— Кому вёз? — спросил я, когда его бросили к моим ногам.

Метис молчал, только зыркал по сторонам, ища пути к бегству. Я кивнул Соколу. Казак неспешно вытащил нож, погладил большим пальцем лезвие.

— Дону Альваресу, — выплюнул метис. — Письмо от Мартинеса.

— О чём?

— Не знаю. Я не читаю, я вожу.

Я разорвал пакет. Пара строк по-испански, торопливые каракули: «Альварес, собирай своих. Завтра ночью жду у восточных ворот. Если не придёшь — пеняй на себя. Твои земли пойдут другим».

— Своих? — переспросил я, глядя на метиса. — У Альвареса есть люди?

Тот кивнул, поняв, что запираться бесполезно.

— Два десятка. Пастухи, охранники. Но они наёмники, за деньги пойдут за кого угодно.

Я сунул письмо в карман. Метис смотрел на меня, ожидая приговора.

— Отпустите? — спросил он с надеждой.

— Нет. Посидишь пока у нас. Если всё будет хорошо — уйдёшь. Если нет… — Я не договорил, но он понял.

— Я не дурак, сеньор. Буду сидеть тихо.

Сокол увёл пленного. А я уже думал, как использовать эту ниточку. Мартинес зовёт Альвареса на подмогу. Значит, у самого силы тают. Или он просто перестраховывается. В любом случае — слабина.

К вечеру второго дня Токеах вернулся сам. Без шума, без предупреждения — просто возник из темноты, когда я сидел у костра, перебирая карты.

— Три дороги перекрыты, — сказал он, садясь на корточки. — Две на юг, одна на восток. Мои люди видели, как из города выходили ещё двое. Одного взяли, второй ушёл в горы. За ним погнались, но ушёл — темнота.

— Кто?

— Не знаю. Метис, быстро бегает. Может, до Соноры доберётся, если повезёт.

Сонора. Мексиканская провинция к югу. Там стояли гарнизоны, там была регулярная армия, пусть и не самая боеспособная, но армия. Если Мартинес успел послать гонца туда, если там решат, что русские угрожают мексиканскому суверенитету…

— Догонят? — спросил я.

— Нет. Следы потеряли в горах. Но он шёл без воды, без еды. Может, не дойти.

— Может. А может, и дойти. — Я потёр лицо ладонями. Усталость наваливалась, но спать было нельзя. — Ладно. Токеах, возвращайся к людям. Усиль наблюдение. Если кто-то ещё пойдёт — брать живыми. Мне нужен язык, который говорит.

Индеец исчез так же бесшумно, как появился. Я остался один, глядя на угли, и думал о том, что время утекает сквозь пальцы быстрее, чем вода сквозь сито.

На третью ночь в лагерь привели ещё одного. Этот был не простой гонец — испанец, судя по выправке, бывший военный. Одет в поношенный мундир, но держался с достоинством. Сокол толкнул его в спину, заставив опуститься на колени передо мной, но в глазах пленного не было страха — только усталое презрение.

— Кто? — спросил я по-испански.

— Капитан Эрнандо де ла Крус, — ответил он чисто, без акцента. — Бывший офицер гарнизона Лос-Анджелеса. Ныне — никто.

— Кому служишь?

— Никому. Мартинес предложил мне место — я отказался. Он не воин, он убийца. Я шёл в Сонору, чтобы привести солдат и навести порядок. Ваши люди перехватили меня в горах. Если вы убьёте меня — сделаете одолжение Мартинесу.

Я смотрел на него. Лицо обветренное, морщины у глаз, руки в мозолях — не штабная крыса, полевой командир. Такие люди могли пригодиться.

— В Соноре есть войска?

— Три роты. Почти две сотни штыков. Командует полковник Гарсия, старый служака. Он не любит авантюристов вроде Мартинеса, но если ему доложат, что русские захватили город… — Де ла Крус пожал плечами. — Приказ есть приказ. Он пойдёт войной.

— И ты хотел привести его?

— Я хотел, чтобы в городе был порядок. Чтобы люди не резали друг друга из-за золота, которого ещё даже не нашли. — Он усмехнулся. — Глупо, да?

— Не глупее, чем лезть в горы без оружия и воды.

Я кивнул Соколу, тот убрал руку с рукояти ножа. Де ла Крус поднялся, отряхнул колени.

— Что теперь? — спросил он.

— Посидишь пока с нами. Мы люди гостеприимные, если зла нам не чинишь.

Капитан кивнул и отошёл к костру, где ему уже протягивали кружку с водой. Я смотрел ему вслед и думал: сколько ещё таких, кто не за Мартинеса, но и не за нас? Люди, которым нужен просто порядок. Если мы дадим им порядок — они будут с нами. Если нет — пойдут к тем, кто пообещает.

На четвёртый день вернулся Марков. Я отправил его в город ещё затемно, через тропы, которые показали индейцы. Он уходил оборванным метисом, с котомкой за плечами, и даже свои не сразу узнавали его в этой личине. Вернулся он усталый, злой, но в глазах горел холодный огонь.

— Есть контакты, — сказал он, падая на бревно у костра. — Трое. Пекарь Диего, его дом у северной стены. Торговец кожей Моралес — его лавка на главной площади. И аптекарь Перес, ты его помнишь, он помогал наших лечить.

— Помню. Старик с трясущимися руками.

— У него руки не трясутся, когда надо яду подсыпать, — усмехнулся Марков. — Он согласен помочь. Говорит, Мартинес разогнал городской совет, поставил своих людей. Альварес и Родригес сидят по домам под охраной — Мартинес им не доверяет, но и отпустить боится. Местные злы, хлеб кончается, мясо только по карточкам. Ещё неделя такой блокады — и они начнут выходить с вилами.

— А люди Мартинеса?

— Шестьдесят наёмников. Половина — мексиканцы, беглые каторжники, остальные — американцы и двое англичан. Вооружены хорошо, новыми ружьями. Дисциплина… — Марков скривился. — Какая там дисциплина. Пьют, насилуют, грабят дома тех, кто не заплатил. Местные их ненавидят, но боятся.

— Когда они могут созреть для бунта?

— Если мы ударим — поддержат. Если нет — будут сидеть тихо, пока Мартинес не перережет их всех. Им нужен знак. Выстрел. Кто-то, кто поведёт. Многие нас помнят, помнят о том, что мы город отбивали. Можем сыграть на их воспоминаниях. Нас должны будут поддержать.

Я поднялся, прошёлся по лагерю. Люди сидели у костров, чистили оружие, переговаривались вполголоса. Казаки, индейцы, солдаты Рогова — все ждали моего слова.

Виссенто сидел отдельно, закутавшись в одеяло, и смотрел на город. Я подошёл, сел рядом.

— Если начнём — сколько твоих людей внутри поднимутся?

Он повернулся ко мне. Глаза его лихорадочно блестели, но голос был твёрдым.

— Два десятка. Может, три. У них нет оружия, только ножи да дубинки. Но они знают улицы, знают, где спят наёмники, где стоят посты. Если мы ударим с двух сторон — город наш.

— А если не ударим?

— Тогда через неделю Мартинес перевешает всех, кто мне верил. И начнёт охоту на вас. У него есть карты, есть проводники. Он найдёт вашу колонию. И тогда война придёт к вам домой.

Я молчал, глядя на огни Лос-Анджелеса. Там, за стенами, ждали люди, которые могли стать союзниками. Или трупами. Всё зависело от того, решусь ли я. За Гавань я не боялся. Наши так встретят этих бандитов, что им Ад курортом покажется.

— Завтра ночью, — сказал я. — Подойдём к стенам, когда луна сядет. Твои люди открывают ворота, мы входим. Без шума, без стрельбы, пока не займём центр. Потом — как пойдёт.

Виссенто кивнул:

— Я пойду с тобой.

— Ты едва стоишь на ногах.

— Я пойду, — повторил он. — Это мой город. Я должен быть там.

Я не стал спорить. Хочет — пусть идёт. В любом случае авантюра, как ты на неё ни посмотри.

Ночь была безлунной, когда мы подошли к стенам. Тучи закрыли звёзды, ветер нёс пыль, заставляя сторожей жмуриться и прятать лица. Я лежал в мокрой от росы траве, в двадцати шагах от северных ворот, и считал удары сердца.

Рядом замер Виссенто. Он дрожал — то ли от холода, то ли от возбуждения. Сокол где-то справа, Токеах слева — я чувствовал их присутствие, хотя не видел в темноте.

Где-то в городе залаяла собака. Ей ответила другая. Потом тишина.

Я смотрел на ворота, на тёмную массу дерева, за которой ждал враг. С той стороны должен был быть Диего, пекарь. Если он не справится, если его схватили — мы войдём в город с боем, но до этого доводить не хотелось.

Время тянулось, как смола. Я считал про себя: раз, два, три…

Скрипнула калитка. Тихо, будто мышь прошуршала. Потом ещё раз. И тишина.

Я поднял руку, давая знак. Сзади зашевелились, заскользили тени.

Виссенто рванул первым. Я за ним, стараясь ступать бесшумно, но земля здесь была сухой, каждый шаг отдавался шелестом. Ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы протиснуться человеку. За ними стоял Диего — толстый, лысый, с топором в руках. Увидев Виссенто, он выдохнул и перекрестился.

— Сеньор, живой…

— Потом, — перебил я. — Где стража?

— В караулке, у северной башни. Четверо, пьют. Я подмешал им в вино снотворное, но надолго не хватит.

— Веди.

Мы скользнули в темноту узкой улицы. Город спал, но сон его был тревожным — в некоторых окнах горел свет, за ставнями угадывались голоса. Люди боялись, не спали, ждали.

Караулка оказалась низкой мазанкой у подножия башни. Дверь была приоткрыта, изнутри доносился храп. Я заглянул — четверо вповалку на полу, пустые бутылки, объедки. Спали крепко.

— Вязать, — шепнул я Соколу. — И в рот кляпы. Живыми возьмём, пригодятся.

Казаки бесшумно втекли внутрь. Через минуту враги уже лежали связанные, с тряпками во рту.

Мы двинулись дальше. К площади, к дому Мартинеса, к центру города, где решалась судьба. Площадь встретила нас тишиной и пустотой. Только фонарь у колодца горел, да ветер гонял пыль по булыжникам. Дом Мартинеса — бывший особняк Виссенто — темнел громадой в два этажа, с запертыми ставнями и запертой дверью.

— Там, — шепнул Виссенто, указывая на боковую калитку. — Через сад можно войти в кухню. Прислуга спит отдельно.

Я кивнул Токеаху. Индеец с двумя своими людьми растворился в темноте сада. Мы замерли, ожидая.

Минута. Две. Где-то в городе закричал петух — спросонья, перепутал день с ночью. Ему ответила собака.

Потом из сада донёсся приглушённый вскрик, короткая возня — и тишина.

Я выдохнул. Токеах не промахнётся. Калитка открылась. Индеец стоял на пороге, вытирая нож о штанину.

— Четверо слуг, двое охранников. Спят теперь вечно.

— В доме?

— Окна второго этажа светятся. Там Мартинес и его люди. Пьют, судя по голосам.

Я оглянулся на Сокола. Казак уже раздавал указания: половина остаётся снаружи, остальные заходят.

Лестница скрипела под ногами, как старая телега. Я шёл первым, с пистолем в одной руке и саблей в другой. За мной — Виссенто с ножом, Сокол с карабином, Токеах с томагавком. На втором этаже горел свет, слышались голоса — пьяные, развязные.

— … русские ушли, я вам говорю, — донёсся чей-то говор. — Трусы, как и все северяне. Завтра идём на север, за золотом.

— А Виссенто? — спросил другой.

— Виссенто сдохнет в подвале. Или я сам его прирежу, когда напьюсь.

Я рванул дверь ногой.

Комната была большой, бывшая спальня хозяина, теперь превращённая в штаб. Посреди — стол, заставленный бутылками и объедками. Вокруг — человек десять, все при оружии, но расслабленные, пьяные, не ждавшие беды.

Мартинес сидел во главе стола. Молодой, красивый той злой красотой, что бывает у хищников. В руке бокал с вином, на поясе — дорогой пистоль. Увидев меня, он дёрнулся, но было поздно.

— Стоять! — рявкнул я. — Руки на стол!

Один из его людей схватился за ружьё. Токеах метнул томагавк — тот врубился наёмнику в плечо, повалив на пол с воем. Остальные замерли.

Мартинес смотрел на меня. В глазах его не было страха — только бешенство и гордость.

— Русская свинья, — выплюнул он. — Думаешь, победил? Завтра здесь будет армия из Соноры. Тебя повесят как пирата.

— Заткнись.

Я шагнул к нему, выбил пистоль из кобуры, схватил за воротник и рванул на себя. Он попытался ударить — я перехватил руку, вывернул, заставил упасть на колени.

— Где ключи от подвала?

— Пошёл ты…

Сокол подошёл, не спеша, примерился и ударил его рукоятью в лицо. Мартинес брызнул кровью, но не закричал — только зарычал, как зверь.

— Ключи, — повторил я.

Он молчал. Тогда Виссенто вышел вперёд. Бывший глава города смотрел на своего мучителя с такой ненавистью, что даже я на мгновение отступил.

— Я сам их найду, — сказал он тихо. — А с тобой мы поговорим потом. Наедине.

Мартинес дёрнулся, но Сокол держал крепко.

— Обыскать дом, — приказал я. — Найти всех, кто заперт. Живыми. Токеах — твои люди на улице, не дай никому уйти.

К рассвету город был наш. Без единого выстрела. Без большого боя.

Люди Мартинеса, застигнутые врасплох, либо сдались, либо разбежались по домам, переодеваясь в гражданское. Местные, увидев нас на улицах, сначала прятались по углам, а потом, когда узнали Виссенто, начали выходить, креститься, обнимать его.

К полудню мы отперли подвал. Там, в темноте и вони, сидели семеро — те, кто отказался присягать Мартинесу. Торговцы, ремесленники, один священник. Все живы, все на ногах, хоть и еле держатся. Альвареса и Родригеса нашли в домах под охраной. Оба были бледны, испуганы, но живы. Увидев меня, Альварес попытался что-то сказать — оправдаться, наверное, — но я только махнул рукой.

— Потом. Сейчас — на площадь. Все.

Площадь заполнялась народом. Люди шли, не веря своему счастью, трогали стены, будто проверяя, не сон ли это. Виссенто стоял на крыльце своего дома — того самого, из которого его вытащили три недели назад. Рядом с ним — Мартинес, связанный, с разбитым лицом, на коленях.

Я подошёл, встал рядом. Толпа затихла.

— Люди Лос-Анджелеса! — крикнул Виссенто по-испански. — Этот человек, — он ткнул пальцем в Мартинеса, — захватил ваш город силой. Он убивал, грабил, насиловал. Он хотел продать вас американцам, отдать ваши земли наёмникам. Сегодня русские — наши друзья, наши братья — помогли нам вернуть свободу.

Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Смерть ему!», другой подхватил.

— Смерть! Смерть предателю!

Мартинес дёрнулся, попытался встать, но Сокол наступил ему на спину, прижал к земле. Я ждал. Виссенто посмотрел на меня, спрашивая взглядом: что делать?

— Решай сам, — сказал я тихо. — Это твой город. Мы здесь гости.

Он кивнул и поднял руку, призывая к тишине.

— Мартинес будет судим по закону! — крикнул он. — Суд состоится завтра. А сегодня — праздник! Открывайте погреба, несите вино! Мы свободны!

Толпа взорвалась криками. Люди бросились обниматься, кто-то уже тащил бочонки, женщины плакали и смеялись одновременно.

Я отошёл в сторону, к колодцу, где стоял Сокол с казаками. Мартинеса увели в тот самый подвал, где он держал пленных. Ирония судьбы.

— Хорошая работа, командир, — сказал Сокол, протягивая флягу. Я сделал глоток — вода, простая вода, но показалась слаще вина.

— Рано радоваться, — ответил я, возвращая флягу. — Гонец ушёл в Сонору. Если его не поймали — через неделю здесь будет армия.

— Отобьёмся, — усмехнулся казак.

— Не факт. Солдаты — не наёмники. С ними по-другому надо.

Я смотрел на ликующих людей, на пыльную площадь, на флаг Виссенто, который уже водружали над ратушей. И думал о том, что самое трудное ещё впереди.

Гонец, прискакавший на взмыленной лошади, влетел на площадь, когда солнце уже клонилось к закату. Праздник был в самом разгаре — вино лилось рекой, женщины плясали, мужчины обнимались, забыв старые обиды. Казаки сидели отдельно, но местные то и дело подходили к ним с чарками, хлопали по плечам, что-то кричали на смеси испанского и ломаного русского.

Я сидел на крыльце, пил воду и смотрел на эту вакханалию без особого веселья. Рано. Слишком рано они радуются.

Гонец спрыгнул с коня, едва не упав — лошадь была в мыле, бока ходили ходуном. Он огляделся, увидел меня, рванул через толпу, расталкивая пьяных.

— Сеньор! — выдохнул он, падая на колени. — Сеньор Рыбин!

Я поднялся. Сердце ёкнуло.

— Говори.

— Армия! Из Соноры! Полковник Гарсия ведёт три роты. Они будут здесь через два дня. Требуют выдать русских! — Он перевёл дух. — И Мартинеса. Живым.

Толпа вокруг затихла. Музыка оборвалась. Женщины перестали смеяться. Все смотрели на меня.

Я перевёл взгляд на площадь, на ликующих минуту назад людей. На связанного Мартинеса, которого вели в подвал. На Виссенто, застывшего с бокалом в руке.

Мексиканская регулярная армия. Полторы сотни штыков. Идут за нами.

Виссенто подошёл, встал рядом. Лицо его было бледным, но взгляд — твёрдым.

— Что будешь делать? — спросил он тихо.

— Посмотрим.