Русская Америка. Белый царь

Глава 12

Зимний дворец давил. Не стены — они были высоки, но в Калифорнии я привык к просторам, где горизонт упирается в океан. Здесь горизонт упирался в паркет, позолоту и спины лакеев, скользящих бесшумно, как тени. Меня вели через анфилады, и каждый шаг отдавался эхом, будто я шёл ко дну.

Приёмная императора оказалась неожиданно тесной. Человек десять в мундирах и штатском ожидали, делая вид, что не разглядывают меня. Мой кожаный камзол, сшитый в колонии, выглядел здесь чужеродно, как топор на бальном столике. Я поймал на себе несколько взглядов — оценивающих, холодных, скользких. Адъютант в синем мундире, сверкнув аксельбантами, отворил дверь.

— Государь примет вас, господин Рыбин.

Кабинет был огромен. Высокие окна выходили на Неву, серую под низким небом. Портреты в золочёных рамах, стопки карт на столе, горы бумаг. Александр Павлович стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на реку. Я замер у порога, выжидая.

— Подойдите, Рыбин.

Голос ровный, без эмоций. Я шагнул вперёд, остановился в трёх шагах от императора. Он повернулся. Вблизи лицо его оказалось усталым, с мелкими морщинами у глаз, которых не было на парадных портретах. Но взгляд — светлый, внимательный, цепкий. Таким взглядом смотрят не на подданного, а на карту перед атакой.

— Слышал о вас много. От Аракчеева, от отца вашего, от Рогова. Теперь хочу услышать от вас. Говорите коротко. Время терпит, но я не люблю долгих речей.

Я кивнул, собираясь с мыслями. Всё, что репетировал ночами, вдруг сжалось в пружину.

— Ваше Величество, у нас в Калифорнии сложилась ситуация, которую можно обернуть в пользу Империи. Русская Гавань — не просто промысловый пост. Это плацдарм. Контроль над заливом Бодега и прилегающими территориями позволяет нам угрожать английским коммуникациям с Тихим океаном. Оттуда — прямая дорога к их колониям в Канаде и на островах. При этом мы сами неуязвимы: берег укреплён, фарватер знаем только мы, индейские племена приведены к присяге.

Александр молчал, только пальцы чуть шевельнулись, будто перебирали невидимые чётки.

— Кроме того, — я сделал шаг к столу, развернул принесённую карту поверх бумаг, — у нас есть ресурсы. Железная руда. Уголь. Золото.

Император склонил голову, всматриваясь в отметки на карте.

— Золото? — переспросил он без удивления, скорее проверяя.

— Да. Мы намыли за три недели два фунта. Примитивными лотками, Ваше Величество. С механизацией, с настоящей разведкой объёмы вырастут многократно. Это не россыпи, это жилы. Я привёз образцы. И карты, которые мы взяли с английского корабля.

— С того самого, что вы утопили?

— Так точно.

Александр усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Лондон рвёт и мечет. Ноты, протесты, требования выдать вас как пирата. МИД отбивается, но долго не продержится. — Он прошёлся вдоль стола, остановился напротив. — Что вы предлагаете, Рыбин? Не что мы имеем, а что делать дальше?

— Ваше Величество, нужно закрепить присутствие официально. Сейчас мы — частная инициатива. Это наше преимущество в малом, но слабость в большом. Англичане могут надавить, и Петербург отмахнётся, скажет: «Не наши, вольные промышленники». Но если колония получит статус, если там встанет гарнизон, если пойдут корабли с грузами и людьми — это уже casus belli. А войны с Британией никто не хочет. Но и уступать им всю Калифорнию нельзя. Там золото, лес, пушнина. Там выход на Тихий океан, который через двадцать лет станет важнее Атлантики.

Император слушал, не перебивая, но я видел — каждое слово ложится в систему, которую он выстраивал в голове.

— Значит, вы предлагаете балансировать. Дразнить англичан, но не давать повода к войне. Укрепляться, но не слишком вызывающе. Торговать с американцами, но не допускать их внутрь. Дружить с мексиканцами, но не признавать их власть полностью. Так?

— Именно, Ваше Величество. Русская Гавань должна стать форпостом, который будет слишком дорого брать штурмом, но и слишком заметным, чтобы его можно было проигнорировать. Мы — заноза в теле Британии. А занозу, если не можешь вытащить, терпят.

— Или сжигают калёным железом, — тихо добавил император. — Вы готовы к такому повороту?

— Мы уже пережили одну атаку. Переживём и другую. Но без поддержки метрополии нам не выстоять против полноценной эскадры, которую англичане точно пришлют к нам в порт. С поддержкой — выстоим. И принесём прибыль, которая сможет десятикратно окупить все вложения.

Александр подошёл к столу, взял мешочек с золотым песком, который я выложил, повертел в руках.

— Сколько вы просите?

— Не прошу, Ваше Величество. Предлагаю сделку. Империя даёт нам статус, военный протекторат, право заключать договоры от имени короны и льготы на торговлю. Взамен мы отчисляем в казну двадцать процентов от всей золотодобычи и пятину от всех торговых операций. Плюс — вся пушнина идёт через казну по фиксированным ценам. Это не нагрузка на бюджет, это доход. Через три года колония выйдет на самоокупаемость, через пять — начнёт приносить чистую прибыль.

Император молчал долго. Секунды тянулись, как резина. Я слышал, как гудит в трубах отопления, как за окном кричат чайки, как где-то далеко хлопнула дверь.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я подпишу указ. Но предупреждаю: за вами будут следить. Рогов оставлен не просто так. Он — глаза и уши военного министерства. Если ваша колония превратится в частное государство, если вы начнёте играть в собственную политику — вас сотрут в порошок. И не надейтесь на отца и Аракчеева. Они вас не прикроют, если дело дойдёт до измены.

— Я понимаю, Ваше Величество.

— Сомневаюсь. Но время покажет. Ступайте. Документы получите у Аракчеева.

Я поклонился и вышел. В коридоре ноги слегка подкашивались, но я держал спину прямо. Первый раунд выигран, не разгромно, но уже хорошо.

Едва я переступил порог приёмной, обрадованный разговором с императором, как ситуация моментально переменилась. Тут же появилось несколько мужчин, лица которых я не знал, как бы ни пытался вспомнить страницы учебников.

— Господин Рыбин! — Полный мужчина в штатском, с лицом, похожим на сдобную булку, перегородил дорогу. — Позвольте представиться: статский советник Верещагин. Не уделите ли минуту?

Рядом уже материализовался второй — сухой, военный, с нашивками интендантской службы. И третий — в партикулярном платье, но с выправкой, выдающей гвардейца.

Я оказался в кольце. Вопросы сыпались со всех сторон:

— Каковы реальные объёмы пушнины?

— Сколько индейцев под ружьём?

— Правда ли, что вы наладили выплавку чугуна?

— Кто инвесторы? Чей капитал?

— Англичане, говорят, требуют вашей выдачи — как реагируете?

Я молчал, переводя взгляд с одного на другого. Верещагин, поняв, что лобовой атакой не взять, понизил голос:

— Мы, знаете ли, представляем интересы вполне серьёзных людей. Компания готова рассмотреть вопрос о финансировании вашего предприятия. Но, сами понимаете, без доли участия… э-э… не в одних же деньгах счастье, верно? Акции, голоса в совете, преференции…

— Пять процентов, — отрезал я, глядя ему в глаза. — И только после того, как император подпишет устав. Все условия — в письменном виде, через нотариуса. И без права передачи акций третьим лицам без моего согласия.

Верещагин поперхнулся. Военный хмыкнул:

— Дерзко. Но по делу. А мы? — он кивнул на свои нашивки. — Интендантство заинтересовано в поставках меди и селитры. У вас там, говорят, залежи?

— Есть разведданные. Нужна экспедиция. Если оплатите — отправим.

— Оплатим, если результаты подтвердятся. Пришлём своего человека.

— Только с моего разрешения и под мою ответственность.

Военный осклабился:

— А вы, я погляжу, шутить не любите.

— Я люблю юмор, но только когда в меня не направлен ствол английской пушки. Это, знаете ли, не очень хорошо вписывается в мои рамки шуток.

Верещагин уже пришёл в себя, достал из кармана визитку — плотный картон с золотым тиснением.

— Завтра в два, особняк на Английской набережной. Приходите. Поговорим серьёзно. Без свидетелей.

Я взял карточку, кивнул и, не прощаясь, двинулся к выходу. Спиной чувствовал взгляды — оценивающие, цепкие, хищные. Началось.

Вечером того же дня я сидел в кабинете отца. Старый купец слушал мой рассказ, поглаживая бороду.

— Пять процентов Верещагину? — переспросил он. — Маловато. Обидятся. А Верещагин — это не просто Верещагин. За ним стоят уральские заводчики. Демидовы, Любимовы, Агафуровы. Они хотят сбывать железо через твою Калифорнию в обход европейских пошлин. Прямая торговля с Америкой и Китаем — это золотая жила. Пять процентов им — как пятак нищему.

— А что предлагаешь?

— Предложи им пятнадцать, но с условием: они строят в колонии свой завод. Передельный. Чугун из руды, сталь из чугуна. И отправляют туда мастеров. Тогда ты получаешь не просто деньги, а производство. А заводчики — контроль над качеством и сбытом. Это партнёрство, а не дань.

Я задумался. Отец мыслил масштабно, как всегда. Торговля железом в обход Европы — это удар по английским посредникам. Если мы наладим прямые поставки в США и Китай, Лондон потеряет не только политическое влияние, но и деньги. А деньги, как известно, правят миром.

— Хорошо. Завтра скажу им.

— Не завтра, — отец поднял палец. — Послезавтра. Завтра ты идёшь к Рогову. Разберись с ним сначала. Потом — к заводчикам. Иначе Рогов ударит тебе в спину, когда будешь договариваться.

— Ты прав.

Подполковник Рогов жил на Фонтанке, в казённой квартире при казармах. Я пришёл без предупреждения, в девять утра, когда он только вернулся с развода. Рогов встретил меня настороженно, но впустил.

Кабинет его был спартанским: стол, стул, койка в углу, карта на стене. Ничего лишнего. Рогов жестом указал на стул, сам остался стоять.

— С чем пожаловали, Рыбин?

Я выложил на стол анонимку.

— Это нашли под моей дверью в гостинице. Знаете, что здесь написано?

Рогов взял листок, пробежал глазами. Лицо его не дрогнуло.

— Знаю.

— И?

— И ничего. Это правда. Я действительно посылал донесения в военное министерство. Но не против вас — о вас. О состоянии колонии, о численности гарнизона, о вооружении, о настроениях индейцев. Мне приказано было это делать ещё до отплытия. Приказ подписан лично Барклаем де Толли.

Барклай де Толли должен был умереть лет этак семь назад, а сейчас до сих пор жив? Выходит, что «Железный маршал» сумел избежать смерти. Доехал до Германии и там вылечился? Если так, то очень хорошо. Не все солдаты его любили, но, так или иначе, он был опытным военачальником, который лишним никогда не станет.

— Проверка лояльности?

— Именно. Вы человек новый, незнакомый. Колония частная, вне контроля. Военные хотят знать, что там происходит. Я — их глаза. Но я никогда не писал доносов, в смысле оговора. Только факты. Можете запросить копии.

Я смотрел на него. Рогов держался уверенно, без тени страха или вины. Либо он отличный актёр, либо говорит правду.

— Почему вы не сказали мне сразу?

— А вы бы поверили? — усмехнулся он. — Сказал бы — вы бы решили, что я шпион. Промолчал — вы всё равно узнали. У меня приказ: подчиняться вам в вопросах развития колонии, но оставаться военным комендантом гарнизона. Я солдат, Рыбин. Я выполняю приказы. Мне плевать на ваши интриги с купцами и на золото. Мне важно, чтобы у России был укреплённый форпост на Тихом океане. И если вы этого хотите — мы по одну сторону баррикад.

Пауза затянулась. Я встал, подошёл к окну. Внизу, на плацу, маршировали солдаты — серые шинели, чёткий шаг.

— Хорошо, — сказал я, поворачиваясь. — Принимаю. Но учтите: если я узнаю, что вы хоть слово передали кому-то помимо военного министерства, если ваши донесения утекут к конкурентам — я вас убью. Лично. И не посмотрю на погоны.

Рогов кивнул:

— Честно. Другого ответа я и не ждал.

Мы пожали руки. Впервые — без напряжения.

Особняк на Английской набережной, куда я направился на следующий день, оказался трёхэтажным дворцом с колоннами и львами у входа. Швейцар в ливрее проводил меня на второй этаж, в кабинет, отделанный дубом и зелёным мрамором. За длинным столом сидели трое.

В центре — сухой старик с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Демидов, надо полагать. Справа от него — купчина помоложе, с хитрым прищуром и золотой цепью на животе. Слева — военный в отставке, с нашивками интенданта, которого я видел вчера.

— Господин Рыбин, — старик указал на стул. — Садитесь. Водки? Чаю?

— Чаю, если можно. Водка хороша, когда празднуются новые договоры, а сейчас мы от этого ещё далеки.

Демидов кивнул, слуга бесшумно исчез. Я сел, положил на стол карту колонии и мешочек с золотом.

— Сразу к делу, господа. Времени мало.

— Люблю деловых, — хмыкнул купчина с цепью. — Ну, выкладывайте.

Я развернул карту, ткнул пальцем в район восточных предгорий.

— Здесь — железная руда. Содержание металла выше, чем на Урале. Здесь — уголь, пригодный для коксования. Здесь — медные выходы. И здесь, — я указал на притоки Сакраменто, — золото. Мы можем добывать всё это и продавать. Не через Англию, не через Европу. Прямиком в США и Китай. Пошлины — ноль. Конкуренты — только англичане, но их мы выбьем ценой и качеством.

Демидов слушал, не перебивая. Только пальцы чуть поглаживали набалдашник трости.

— Что вы предлагаете?

— Пятнадцать процентов акций будущей компании — вам, господа, в равных долях. Взамен — вы строите в колонии передельный завод. Домны, молоты, прокатные станы. И отправляете туда мастеров — не меньше двадцати семей. Обучаете наших людей. Через год завод должен работать на полную мощность.

— Пятнадцать? — переспросил интендант. — А нам-то что с этого? Мы не заводчики, мы поставщики.

— Вам — эксклюзивный договор на поставку селитры и меди для нужд колонии. Плюс — доля в прибыли от продаж вооружения индейцам. Плюс — право первоочередного выкупа любой добычи, если решите закупать для казны.

Интендант переглянулся с Демидовым. Купчина с цепью почесал затылок:

— А не много ли вы на себя берёте, Рыбин? Пятнадцать процентов — это серьёзно. Но и риски серьёзные. Англичане могут напасть. Индейцы — взбунтоваться. Мексиканцы — передумать.

— Могут. Но пока не напали. Индейцы у меня под рукой, мексиканцы договор подписали, англичане три корабля потеряли. Риски есть всегда. Но без риска нет прибыли.

Демидов усмехнулся:

— Дерзко. И правильно. Ладно. Мы подумаем. Завтра к полудню дадим ответ.

Я встал:

— Завтра в полдень я уезжаю в Кронштадт. Если ответа не будет — сделка теряет силу. Решайте.

Я поклонился и вышел. В спину мне смотрели три пары глаз. Теперь оставалось ждать. В гостиницу я вернулся затемно. В номере пахло сыростью и табаком. На столе, поверх бумаг, лежал конверт. Казённый, с сургучной печатью. Я взрезал его, развернул листок.

Почерк Лукова — торопливый, сбивчивый. Странно, что сообщение так быстро смогли доставить. Не то отправили прямо за мной, не то воспользовались пароходами? Могли ли? Вполне. Раз уж империя обратила на меня внимание, то могли и новые суда отправить, пусть их и мало.

'Павел Олегович, беда. Ночью сгорела лесопилка. Поджог — нашли промасленную паклю и следы керосина. Людей успели вывести, станки погибли. Обручев рвёт на себе волосы.

И второе: исчез Финн О’Нил. Три дня назад ушёл на охоту с двумя индейцами и не вернулся. Индейцы нашли его следы у восточной тропы — там, где он показывал нам путь через перевал. Следы обрываются. Будто улетел.

Почту вскрыли — кто-то перехватил моё письмо к тебе и запечатал обратно. Токеах говорит, что видел чужих в лесу. Англичан или американцев — не разобрал, но чужих.

Жду указаний. Луков'.

Я перечитал трижды. Пальцы сжали бумагу так, что она затрещала. Пожар. Исчезновение. Вскрытая почта. Чужие в лесу. Крот работал. И работал активно.

Я подошёл к окну, отдёрнул занавеску. Внизу, на Невском, горели фонари, катились кареты, спешили прохожие. Где-то там, в темноте, затаился враг. Может быть, в этом же доме. Может быть, рядом.

Ответа от заводчиков я дождусь завтра. А потом — немедленно в Кронштадт. Колония не могла ждать. Финн не мог ждать.

Я сел писать ответ Лукову, хотя и понимал, что ответ будет идти слишком долго для оперативного воздействия. Короткий, жёсткий:

«Усиль охрану. Индейцев Токеаха — в разведку на восточные тропы. Финна искать, живого или мёртвого. Лесопилку восстановить любой ценой — брось на это всех плотников. И найди мне крота. Он среди нас. Он везде».