Беглый в Гаване 4

Глава 6

В салоне было темно; приборы горели холодным бирюзовым светом, а за кортикальными имплантами «Друга» в ушах шёл ровный поток данных — как молитва искина.

Филипп Иванович встал у иллюминатора, облокотился локтем и молча смотрел на линию горизонта. Я сидел рядом, руки сложены, дыхание ровное — будто мы оба делали вид, что это всего лишь очередное техническое задание.

— Так что теперь? — наконец спросил он, не оборачиваясь. — Что с этими деньгами делать, Костя, чтобы не просрать и не превратить всё в пустой свист?

Вопрос был сакраментальный не потому, что денег было много — а потому, что в них было влияние, власть, последствия. Я взял паузу, чтобы голос не дрогнул.

— Делать с ними то, что делают хорошие инженеры, — сказал я. — Не держать в одном сейфе, не складывать все яйца в одну корзину. Надо во-первых: защитить, запустить для этого тихую систему. Во-вторых дать им работать в нескольких направлениях одновременно, часть через фонд под научные программы, часть вложить в критическую инфраструктуру, часть использовать как «якоря» в офшорах для безопасности, ну и небольшая доля — как оперативный резерв.

Филипп Иванович тихо хмыкнул:

— Слишком академично. Хочется чёткой, простой схемы. Чем проще — тем надежней…

Я кивнул. И в этот момент «Друг» выдал аналитическую распечатку прямо в наши зрительные интерфейсы — короткую, сухую, без эмоций. Текст всплыл перед глазами, и я видел, как его слова укладываются в карту наших дальнейших ходов.

Аналитическая справка «Друга» — перспективные персоны

I. Объект наблюдения: Лоуренс (Ларри) Дуглас Финк

Статус: перспективный субъект финансового сектора США

По состоянию на: 4-й квартал 1982 года

Источник: совмещённые данные открытых каналов и аналитических прогнозов ИИ «Друг»

1. Общие сведения:

Дата рождения: 2 ноября 1952 года

Место рождения: Лос-Анджелес, Калифорния

Образование:

Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе (UCLA) — бакалавр политических наук (1974);

MBA (финансы) — UCLA Anderson School of Management (1976).

Текущая должность (1982): управляющий директор департамента облигаций в инвестиционном банке First Boston Corporation.

Гражданство: США

Семейное положение: женат, двое детей (данные уточняются).

2. Профессиональный профиль

Один из самых молодых управляющих на Уолл-стрит. Начал карьеру в 1976 году, специализация — ипотечные и долговые инструменты (fixed income securities).

Участник команды, создавшей первые в истории траншевые облигации на основе ипотечных пулов(MBS).

В профессиональной среде известен под прозвищем «Quant Kid» за склонность к математическим моделям и количественным методам управления риском.

В 1982 году активно продвигает идею компьютерного анализа долгового рынка. Использует персональные ЭВМ DEC PDP-11 и ранние программные пакеты для моделирования процентных ставок.

Имеет доступ к внутренним экспериментам First Boston по прогнозированию волатильности, однако воспринимается руководством как чрезмерно увлечённый «моделями» теоретик.

3. Характеристика личности

Рационален, аналитичен, демонстрирует высокую эмоциональную сдержанность. Стремится к контролю, ненавидит неопределённость и импровизацию.

Лояльность к корпорации — условная: ориентирован на идею системности, а не на конкретных людей.

В кругу коллег характеризуется как интеллектуальный одиночка, не склонный к прямым конфликтам, но запоминающий пренебрежение к себе.

Психологический профиль: тип INTJ-«Архитектор» (склонность к стратегическому планированию и алгоритмизации процессов).

4. Интересы и скрытые мотивы

Увлечение вычислительными системами — рассматривает их как способ исключить человеческий фактор из финансов.

Имеет доступ к вычислительным мощностям Калифорнийского университета (через бывших преподавателей), где продолжает тестировать алгоритмы оценки кредитного риска.

С 1981 года ведёт частные записи — черновики «модели универсального капитала», в которых впервые формулирует идею алгоритмической оценки стоимости активов.

Из неформальных источников: поддерживает связь с группой молодых инженеров-программистов из Stanford Research Institute, интересуется их идеями «обучающихся машин».

5. Потенциал и прогноз

Вероятность карьерного роста в течение 5 лет — 95 %.

При благоприятных обстоятельствах к середине или в конце 80-х способен возглавить собственную инвестиционную структуру.

Главный риск — чрезмерное доверие к алгоритмам. Потенциальная ошибка модели может привести к крупным убыткам (прогноз подтверждён с вероятностью 0.82).

После кризиса высока вероятность перехода Финкa в автономную деятельность, основанную на принципах системного управления активами.

6. Рекомендации

Объект представляет исключительный интерес для стратегического сотрудничества.

Рекомендовано установить косвенную связь через технологические и исследовательские каналы (университетские, ИТ-партнёрства, финансовое моделирование).

Критическая точка входа — его интерес к автоматизации управления рисками.

Потенциал интеграции с инфраструктурой фонда: высокий (вероятность успешной вербовки при контролируемом подходе — 0.67).

Оптимальный вектор воздействия: предоставить доступ к вычислительным мощностям и алгоритмам анализа, превосходящим возможности Уолл-стрит на текущий момент.

Решение прозвучало без пафоса, но комната как будто чуть изменилась. В воздухе стало плотнее — или это мне показалось.

— Bien, — коротко сказал Эль-Текнико. — Тогда работаем быстро.

Он подошёл к настенной рации, нажал кнопку вызова.

— «Четвёртый» — «Первому», — сказал он в микрофон. — Мне нужны два лучших кабельных монтажника. Да, прямо сейчас. Пусть захватят набор для врезки в кабель.

Отпустил тангенту, и повернулся к нам.

— Через десять минут они будут здесь, — сказал он. — Пока они бегут, мы согласуем текст ваших «бумаг». Я подготовлю шаблон, вы добавите свои формулировки — так, чтобы тот, кто сидит на проводе, точно понял, о ком речь.

«Я могу сгенерировать несколько вариантов формулировок, максимально похожих на обычную офисную переписку, — предложил „Друг“. — И одновременно заложить в них маркеры, по которым мои „зубы“ на кабелях узнают приманку.»

— Займусь текстом, — сказал я. — Так будет быстрее.

Эль-Текнико кивнул, нисколько не удивившись тому, что в нашей команде я иногда веду в разговоре.

— Хорошо, — сказал он. — А я займусь железом.

Он подошёл к стеллажу, начал снимать с полок небольшие металлические блоки, похожие на обычные распределительные коробки, только с лишними штампами и винтами. Поставил их рядком на стол, как патроны перед зарядкой.

— Это и есть ваши «мышеловки»? — спросил генерал.

— Да, это мои «мышеловки», — ответил ему кубинец. — Внутри — немного вашей магии и много моей паранойи. Они будут висеть на кабеле, как обычные муфты. Только когда по проводу побежит ваш текст, они щёлкнут. И я узнаю, где.

Он повернулся ко мне:

— Compañero Konstantín, помоги мне с настройкой. Ты лучше чувствуешь свою игрушку.

Я подошёл, взял в руки одну из коробочек. Она была тяжёлая, неожиданно холодная, даже здесь, в кубинской жаре. Я мысленно потянулся к «Другу» — и почувствовал, как где-то на границе ощущений что-то мягко, почти нежно отвечает: маленький фрагмент его кода уже сидел внутри.

«Всё готово, — сказал „Друг“. — Они будут моими глазами и ушами на тех линиях.»

— Ну что, — сказал генерал, поднимаясь со стула. — Операция по вылову «Зденека» объявляется начатой.

Он протянул руку Эль-Текнико. На этот раз рукопожатие было другим — не приветственным, а рабочим. Два человека, которые собираются вместе дернуть за старый ржавый кабель и посмотреть, кто за него держится с той стороны.

Где-то за стеной слышались голоса — подоспели те самые монтажники с наборами инструментов. В створке двери мелькнула тень.

А на схеме на стене, зелёная линия от Марианао к Гаване всё так же тянулась через обведённые кружками узлы, как нерв, к которому мы только что подсоединили новые рецепторы.

Ловушка начинала замыкаться.

Мы вернулись с Плая Бланка к полудню. Солнце уже не было ласковым — оно честно жарило сверху, асфальт у ворот базы был, как поверхность раскалённой сковороды. В машине пахло морской солью, потом и флюсом — Эль-Текнико успел «одолжить» нам из своей лаборатории пару коробочек, которые теперь мирно лежали у меня в сумке и только по весу выдавали в себе нечто более серьёзное, чем обычные распределительные коробки.

«Маршрут два завершён без отклонений, — деловито отметил „Друг“. — Фиксаций постороннего внимания не обнаружено. Если за вами и смотрели, то из тех, кто умеет делать это хорошо.»

«Очень успокоил, — буркнул я мысленно.»

Генерал, выходя из машины, потянулся так, что хрустнули плечи.

— Сперва — к кубинцам, — коротко сказал он. — Потом — к нашим. Бумага должна знать, что я улетаю, раньше, чем это услышит кабель.

Я не удержался от усмешки.

— Вы уверены, что между ними вообще есть разница? — спросил я вслух.

— В нормальной стране — да, — ответил он. — В нашей — иногда. В Кубе — почти никогда. Поэтому и будем играть сразу в обе стороны.

Кабинет для таких игр, кубинцы нам выделили в административном блоке, на втором этаже. Окно выходило на внутренний двор: пальма, пара припылённых «Волг», кубинский солдат, лениво ковыряющийся в моторе грузовичка. С виду — типичное скучное место, где пишут бумаги, которые никто не читает.

Именно поэтому оно нам и подходило.

Филипп Иванович сел за стол, достал из кожаной папки чистый пронумерованный бланк с гербом, уже отгрифованный и пустой шапкой. Я устроился сбоку, с блокнотом и карманным терминалом, через который «Друг» уже цеплялся к линиям связи.

«Я подготовил три варианта текста служебного сообщения, — отозвался он у меня в голове. — Все стилизованы под разные ведомства: одно — сухое, как пустыня, из Генштаба; второе — чуть более человечное, из секретариата КГБ; третье — „народное“, как любят писать секретари парткомов.»

«Начнём с нашего родимого секретариата, — сказал генерал, хотя не слышал конкретных вариантов. — Они всё равно считаются главными по бумаге.»

«Друг» продиктовал ему первую формулировку. Она и правда была сухой до хруста:

«Сообщаю, что в соответствии с указаниями Центра и графиком ротации, генерал-майор Ф. И. Измайлов подлежит отзыву в Москву для дальнейшего использования по основному профилю службы. Прошу запланировать вылет на ближайшую дату…»

Генерал замер, поднял голову.

— «Для дальнейшего использования»… — криво усмехнулся. — Как будто я комплект резины.

— Зато стиль очень похож, — заметил я. — «Друг» старался.

«Могу добавить ещё пару канцеляризмов, если хотите, — невозмутимо предложил „Друг“. — Чтобы совсем тошнило.»

«Не увлекайся, — сказал я. — Нам нужно, чтобы это проглотили, а не выбросили в корзину как образец графомании.»

Мы дописали текст до конца: ссылку на некий пункт некоего приказа, невинную приписку о необходимости согласовать с кубинской стороной и пометку «срочно». Генерал быстро переписал чистовик своим аккуратным, чуть угловатым почерком.

— Это пойдёт по официальному каналу, — сказал он. — А теперь — то же самое, но… по-кубински.

Второй текст «Друг» раскроил так, как будто писал кто-то из местного аппарата: чуть больше эмоций, несколько лишних прилагательных, обязательная фраза про «дальнейшее укрепление братского сотрудничества» и упоминание имени Фиделя — чтобы ни у кого не осталось сомнений, что вопрос на самом высоком уровне.

Я поймал себя на мысли, что начинаю получать от этого странное удовольствие: придумывать бумажную реальность, зная, что в неё поверят. Пусть и ненадолго.

«Не увлекайся, — мягко напомнил „Друг“. — Помнишь, ты сам говорил про приманки, которые цепляют не тех?»

«Помню, — вздохнул я.»

Генерал тем временем черкнул подпись, взял в руку печать, тяжёлую, с гладкой деревянной ручкой. Этот звук — глухой «чпок» по бумаге — мне всегда казался чем-то финальным, как выстрел. Только вместо пули — бумажный осколок, часто летящий в чужую голову.

— Всё, — сказал он. — Теперь это существует.

Поздний вечер на Даунинг-стрит содержал в себе особый стиль — свет ламп, запах натертого пола и вялое гудение вентиляторов, которое можно было принять за вибросигнал пейджера. Премьера провели под аркой, через тонкий зал с портретами прежних премьер-министров. Служебная лестница скрипнула под каблуками. В резиденции, где обычно решали бытовые мелочи и проводили дипломатические визиты, сейчас собрался узкий круг, способный решить, начнётся ли война.

Комната совещаний была маленькой, как у шахматного тренера: стол, стулья, лампа. В углу стоял чайный сервиз, на столе — кипящая тишина. Маргарет Тэтчер вошла без церемоний: женщина с жёстким подбородком и голосом, в котором не слышалось сомнений. За ней — министр обороны, высокий, уставший, с загнутыми губами; адмирал в тёмной мундире, с широким торсом и глазами, которые смотрят на карту как хирург на операционное поле; и директор СИС, человек в сером костюме со спокойным лицом и внимательным взглядом. По служебной записи — Sir Colin Figures.

Премьер провела рукой по бумагам и сказала, что они принесла факты. Её голос был ровен и холоден. На столе лежала папка с последними разведсводками, схемами переброски войск и картами движения кораблей. Дрон затаился под потолком на стене. Устройство записи было спрятано в подлокотнике кресла — задача была не шуметь, а фиксировать.

— Мы получили все оценки, — сказала Тэтчер. — И теперь нам нужно решить, будем ли мы действовать открыто.

Министр обороны поставил чашку, взглянул в глаза премьеру и ответил без тени сентиментальности:

— Флот запросил разрешение на высадку, если она потребуется. Но вопрос в правилах применения силы и в том, как это будет выглядеть в мировом сообществе.

Адмирал указал на карту. Его пальцы описали траекторию. — Мы можем развернуть группу быстрее, чем они ожидают. Но у нас пока нет точных координат района, где они могут подготовить свои позиции, — вероятной базы снабжения и связи, а также позиционного района ПВО. Без этого мы рискуем действовать вслепую, а если у них уже готовы средства наведения, первый удар может быть по нам.

Директор СИС сделал паузу и положил на стол распечатанный список источников. Его голос был ровен и сух:

— Мы имеет доказательства, что часть каналов связи, формально гражданских, использовалась для передачи оперативных данных, включая корректировки координат. Это не домыслы. Речь о потере конфиденциальности на орбите, и о том, что противник использует коммерческие ретрансляторы для своих военных потребностей.

Премьер молчала. Минута замерла в комнате, как на весах. По транляции я слышал, как где-то сверху тикает старый каминный механизм. Затем она сказала:

— Нам нужно создать легитимное основание для действий. Международное право, поддержка союзников, общественное мнение. Без этого последствия будут тяжкими.

Министр иностранных дел попросил слово. Он заговорил о рисках эскалации и о том, что парламент должен быть вовлечён, но не раньше, чем будет готова оперативная картина. В коридоре слышался еле заметный шум курьерских шагов — извещение туда и обратно.

Адмирал снова указал на карту и сказал прямо:

— Если мы признаем, что их корабли уже в районе, наши действия будут вынужденными. Но нам нужна уверенность в навигации, иначе ракеты могут пройти мимо цели, а люди пострадают.

Директор СИС кивнул. — Мы располагаем данными, которые зафтксировали активные передачи данных и телеметрии для наведения. Они пришли с нескольких источников: агентуры в регионе, радиоперехватов и сигналов с коммерческих ретрансляторов. Я не буду утверждать, что это стопроцентная картина, но уровень совпадений чрезвычайно высок. Если мы начнём действовать, то должны понимать, с кем имеем дело.

Тэтчер сжала ручку, перевела взгляд в сторону микрокамеры, и я почувствовал кожей, как в этой комнате плотнее становится воздух. Она задала вопрос, который и решил всё:

— Если мы не действуем сейчас, как мы объясним себе в будущем, почему были промедления? Если мы действуем, как мы объясним миру, что это не агрессия, а законное восстановление порядка?

Разговор скользил от права к морали, от техники к политике. Я вспомнил строки её недавней речи в парламенте, где она называла любую агрессию недопустимой. Время сжималось. Каждый советник давал свою дробь истины, и в сумме получался оркестр из компромиссов.

Директор СИС добавил ещё одну деталь, тихо, почти без эмоций:

— Если решение будет принято, мы должны обеспечить контроль за информационными каналами. Нам надо предотвратить подмену данных и передачу ложных сигналов, которые могут привести к ошибкам в целеуказании. Это значит, что наши службы должны работать в тесной связке с флотом и министерством обороны.

Премьер кивнула. — Тогда я прошу чёткий план действий и оценку последствий. Мы подготовим сообщение парламенту и международным партнёрам. Но прежде я хочу точно понимать одно:, что действия противника не были вынужденной ошибкой или провокацией, а преднамеренным действием. Мне нужны точные доказательства этого.

В комнате повисла тишина, и в ней я услышал, как кто-то из советников тихо перелистнул бумагу. Я почувствовал, как аппаратура записи захватила не только слова, но и оттенки голосов: уверенность, сомнение, напряжение. Это был момент, когда политика становится реальным действием, а оно в свою очередь — судьбой множества людей.

Перед тем как расходиться, премьер сжала руку министра обороны и сказала:

— Мы поймём это правильно и будем действовать сдержанно, но решительно. Подготовьте все варианты. И пусть у нашей разведки это будет на особом контроле.

Когда «Муха II» покидала резиденцию, на улице холодный ветер дул резкими порывами. Я думал о том, что слышал и видел: не только факты, но и расположение сил в комнате, интонацию, паузы. Эти штрихи объясняли гораздо больше, чем сухой текст расшифровки записи. Вмешательство принимало форму согласованной машины. Решение, которое мир мог увидеть как неизбежное, в эту ночь обсуждалось как выбор.

Позже мы записали всё это в досье: стенограмма, аудио и видеофайлы, временные метки и идентификаторы участников. Нам нужно было понять не только что они делали, но зачем. И ответ на этот вопрос тогда ещё зависел от того, кто и как наполнит оставшиеся дни перед началом этой войны.

Центр Военно-Морских Сил Великобритании тихо вибрировал от кондиционеров и серверов. Под сводами старого здания на Уайтхолле гул работал как постоянный фон — как дыхание железного зверя. На стене мигала карта южной Атлантики, на ней — тонкая красная линия, обозначающая возможный путь аргентинской подводной лодки типа 209: ARA «San Luis».

За столом сидели четверо: командующий ПЛО, контр-адмирал Тобайас Рид; представитель MI6 по Латинской Америке, сэр Брайан Кэмп; офицер технического обеспечения флота, инженер-коммандер Эллис; и, как ни странно, человек из GCHQ*— мистер Рундалл.

* Government Communications Headquarters (Правительственный центр связи Великобритании)

На столе лежал толстый том досье, на обложке которого красовался штамп «AQUILA / LEVEL 5».

Контр-адмирал Рид ткнул карандашом в красную линию:

— Вот эта штука хуже любого крейсера, хуже ракеты и хуже грёбаного Этандара. Причина проста: мы её не слышим.

— Тип 209 никогда и не было легко услышать, — заметил инженер Эллис. — Эти немцы — чертовски редкие тихушники. Мы две недели ловили «„San Luis“» возле Мар-дель-Платы. Только фонарь нашли.

Человек из центра правительственной связи перебрал листы.

— У них на вооружении — SST-4 Mod.1. Современные, серьёзные торпеды. Дальность — до 20 км, головка — самонаводящаяся, согласно немецким спецификациям.

— Именно, — сказал Рид. — Если эта лодка выйдет в район наших авианосцев — она может отправить на дно любой корпус. Подчеркиваю — любой!

— Есть слабость, — тихо произнёс инженер-коммандер Эллис.

Все повернулись.

— У SST-4 в последней партии был дефект системы наведения, — объяснил он. — Нестабильность генератора импульсов ГСН. Если слегка сместить балансировку магнитно-индукционной катушки… — он сделал пальцами маленькое движение, будто закручивал микроскопический винт, — то торпеда теряет «ухо». Головка ищет цель, но не слышит её. Она идёт вслепую.

Сэр Брайан поднял бровь:

— Вы хотите сказать — можно сделать так, чтобы их торпеды были глухими?

— В теории, да, — сказал Эллис. — И не нужно даже взрывать склад. Просто — аккуратно «подправить» один блок.

Рид откинулся на спинку кресла:

— Где производилась последняя модернизация аргентинских торпед?

— Перу, — ответил Рундалл. — В военно-морском арсенале в Каллао.

— Значит, доступ был.

Сэр Брайан кивнул:

— У нас там люди. Один из них обслуживал немецкий контракт. Доступ к складу есть только ночью, когда дежурит сокращённый персонал.

Рид наклонился вперёд:

— Если мы выведем из строя SST-4 — «San Luis» превратится в железный цилиндр, который может только нырять и всплывать. Аргентинцы сами не поймут, в чём дело.

Инженер неуверенно заметил:

— Но они могут починить…

— Не успеют, — отрезал Рид. — Когда война идёт, никто не разбирает торпеды на блоки. Никто не подозревает диверсию.

Сэр Брайан сложил документы:

— Если решим — операция должна быть проведена тихо.

— Как называется операция? — спросил Рундалл.

Контр-адмирал Рид взял ручку и написал на титульном листе:

OPERATION WHISPERING FURNACE («Шепчущая печь».)

— План простой, — сказал он. —

1. Наш человек в Каллао получает доступ к ремонтному блоку.

2. Он меняет фазовый фильтр ГСН.

3. Возвращает торпеды в стойки.

4. Лодка выходит в море с «глухими» ушами.

— А если догадаются? — спросил инженер.

— Значит, сделаем ещё один дефект, — спокойно отозвался Рид. — В проводке. В аккумуляторе. В чём угодно. Пока ее торпеды не могут идти по цели — «San Luis» не опасна.

Сэр Брайан закрыл папку:

— Я дам сигнал нашим. Операция начнётся завтра ночью.

Рид посмотрел на всех по очереди:

— И запомните: мы не убиваем торпеду. Мы приглушаем её. Чтобы она просто… прошла мимо. А когда «„San Luis“» выйдет в атаку и промахнется — они подумают, что это просто промах… обычная техника. Кто будет подозревать диверсию?

Они встали.

— Как отразим в документах? — спросил Рундалл.

— Никак, — ответил Рид. — Операция «Шепчущая печь» не существует. В лучшем случае — это ночной сбой напряжения в арсенале Перу.

Он протянул руку к выключателю:

— Gentlemen… Argentina хочет войны. Давайте дадим им торпеды, которые шепчут. А не рычат.