Беглый в Гаване 4

Глава 17

Серое утро над пригородом Риджвуд. Небо низкое, сырое, ветер гонит бумагу по пустой улице. У дома № 17 по Elm Drive стоит тёмный фургон судебных исполнителей. Рядом на обочине — полицейская машина, мигалки выключены, только антенна дрожит от ветра.

«Муха» зависла на высоте тридцати метров, передавая изображение в центр.

«Началась процедура выселения. Объект — Fink Lawrence Douglas. Долг по ипотеке — 265 000 долларов США. Имя кредитора — First Boston Corp.»

Я смотрел на экран, где всё выглядело почти театрально: белые пакеты, коробки с надписью «Personal», люди в серых куртках и молчаливый мужчина в дверях.

Филипп Иванович стоящий рядом, пока не говорил ни слова. Он только медленно тянул дым и следил, как Финк держит детей за плечи.

Внутри дома был беспорядок. Две девочки — лет десяти и двенадцати — стояли у лестницы. Младшая прижимала к груди плюшевого медведя без глаза. Старшая смотрела прямо на судебного пристава, упрямо, без слёз.

Жена, бледная, со сжатыми губами, собирала вещи в чемодан.

Ларри стоял у окна, с бумагами в руках. Пытался что-то сказать чиновнику, но тот только кивал: всё уже решено, подписи поставлены.

«Детская реакция — шок, — добавил „Друг“. — Младшая демонстрирует ступор, старшая — агрессию. У матери — паническая дрожь рук. У объекта — эмоциональный коллапс, блокировка речи.»

Когда грузчики вынесли последнюю коробку, ветер сорвал со стены фотографию — все четверо на пляже, солнце, песок, улыбки. Бумага прилипла к подошве ботинка одного из исполнителей и осталась там.

Финк вышел на улицу. В руках — одна папка: несколько распечатанных графиков и расчётов. Всё остальное — в фургоне.

Он остановился, посмотрел на дом, где они жили, будто пытаясь запомнить, звуки, запахи, шаги.

— Мы вернёмся, — тихо сказал он дочерям.

Никто из них ему не ответил.

Полицейский кивнул в сторону машины.

— Сэр, вам нужно освободить территорию.

Финк кивнул, взял девочек за руки. Они пошли по тротуару, где лужи отражали серое небо.

«Друг» комментировал картинку ровно:

«Этап кризиса завершён. Потеря имущества полная. Остаток капитала — ноль. Психологический профиль изменён: фаза отрицания сменяется внутренним решением. Доминирующая мысль — „систему можно победить только системой“. Риск самоуничтожения — минимален. Потенциал творческого взлёта — высок.»

Филипп Иванович выдохнул:

— Вот тебе и лабораторный эксперимент, Костя. У человека отняли всё, кроме ума.

Я кивнул.

— Теперь он не принадлежит никому. А значит, готов строить то, что не принадлежит никому.

В Лондоне шёл дождь — вязкий, серый, типично британский. Он стекал по окнам и карнизу здания Адмиралтейства длинными нитями, и по этим нитям «Птичка-7» считывала вибрации стекла, а «Птичка-9» сидела выше, маскированная под сороку, собирая инфракрасный спектр колебаний перегородок.

Внутри, за массивной дубовой дверью, начиналось закрытое совещание.

В комнате пахло бумагой, старым лаком и лёгкой гарью от электрических радиаторных обогревателей — британская классика экономии.

Адмирал сэр Джон Филдинг стоял у карты Южной Атлантики, на которой магнитные флажки образовывали зубчатую дугу — будущий путь экспедиционной группы.

Рядом — министр обороны Джон Нотт, врачебно-бледный, с ресницами, отбрасывающими тень в тусклом свете ламп.

В дальнем углу — представитель MI6, сэр Эндрю Таунсенд, держал красную папку «Most Secret».

— Итак, господа, — начал адмирал Филдинг, его голос был твёрдый, как волна в проливе Дрейка. — До выхода Task Force остаются считанные дни. Нам нужно утвердить состав, логистику, порядок дозаправки и сроки подхода к Вознесению.

Нотт постучал пальцами по столу:

— Авианосцы готовы?

На этот вопрос реагировали сразу оба дрона: «Птичка-7» увеличила чувствительность микрофона, а «Птичка-9» наложила контур на лица — по колебаниям нижней челюсти можно было достоверно различать речь.

Филдинг положил на стол толстую папку:

— «Hermes» полностью вооружён и принял группы Sea Harrier. «Invincible» завершает погрузку. Оба корабля выйдут в срок.

Таунсенд откинулся в кресле:

— Южная Атлантика — не Средиземное море. Вам придётся драться на пределе плеча снабжения.

— Мы справимся, — отрезал адмирал. — В нашем составе будут необходимое количество судов снабжения чтобы поддерживать авианосцы первые десять-двенадцать дней операций. «Fort Austin» уже направлен в Южную Атлантику., «Resource» и «Regent» готовятся выйти следом. Этого на данном этапе пока достаточно.

«Птичка-7» ловила всё — даже ритм дыхания. На инфракрасной карте от «Птичка-9» лица участников светились красным, как расплавленный металл: напряжение росло.

Нотт перелистнул бумаги:

— Что с подлодками?

Филдинг чуть понизил голос:

— HMS Splendid уже вышла из Фаслейна и идёт южнее Асор. Куда быстрее, чем предполагалось.

— «Conqueror»?

— Выйдет в течении 36 часов. Мы хотим, чтобы она была в районе раньше всех остальных.

Таунсенд нахмурился:

— Вы собираетесь использовать их в наступательной роли?

— Если аргентинцы выведут свой флот, — сухо ответил адмирал, — «Spartan» будет первой, кто их встретит. Эти подлодки — единственное средство, которое может остановить их крейсера до того, как они приблизятся к островам.

У «Птички-7» появился едва заметный скачок на графике вибраций: металл подоконника дрогнул, когда кто-то подошёл ближе к окну. Дрон мгновенно выключил активную стабилизацию — замер, как птица, уцепившаяся за мокрый камень.

— А если начинается эскалация до подхода основных сил? — спросил Таунсенд.

Филдинг посмотрел на него взглядом человека, который уже всё решил:

— Тогда, сэр Эндрю, нам потребуется политическое решение. Мы должны иметь свободу действий, если угроза станет немедленной.

Это была завуалированная фраза. Но «Птичка-9» уловила, как по тени на стене меняется выражение лиц — и «Друг» сразу поставил метку:

«Вероятность подводной атаки до официального начала боевых действий — высокая.»

Нотт снова заговорил:

— Что с погодой? Не хочу, чтобы нас трепало, как в 1974-м.

Филдинг ткнул карандашом в карту:

— Первый метеофронт пройдёт к моменту подхода к Вознесению. На переходе между 10 и 20 параллелями будет всё гладко. Дальше хуже. Но флот готов.

Таунсенд поднялся, подошёл к карте, провёл пальцем по точке, где сходились линии трёх корабельных групп.

— Вот здесь, — сказал он, — будет решаться всё. Здесь вы будете слепы. РЛС ненадёжны. Самолётов ещё нет. Погодные окна короткие. Это зона неопределённости.

Он повернулся к адмиралу:

— Вы уверены, что хотите идти туда именно сейчас?

Филдинг ответил без паузы:

— Сейчас, сэр Эндрю — именно тот момент, когда Аргентина ещё не понимает, что война неизбежна. Мы подойдём к островам прежде, чем они сумеют укрепиться.

«Птичка-7» вибрировала под дождём. «Птичка-9» ловила акустические резонансы стула, пока кто-то менял позу. Всё это стекало в «Помощника» через ультратонкий канал.

Потом Нотт сказал то, что стало главным:

— А если Леди хочет ускорить события?

В комнате повисла тишина.

Адмирал ответил:

— Тогда мы будем готовы.

— Когда?

— Через три дня. Полная готовность через пять.

Таунсенд постучал пальцем по столу:

— Главное — не дайте им нас опередить. Хунта нервная, пьяная, непредсказуемая. Если они решат ударить первыми — мы должны быть уже в море.

Адмирал кивнул. Нотт закрывал папку. Совещание подходила к концу.

«Птичка-7» перешла в режим отхода. «Птичка-9» аккуратно отцепилась от каменного выступа.

После этого, две маленькие точки растворились в дождевой пелене Лондона.

А в Гаване, спустя пять минут…

Я сидел за столом в радиорубке. Экран загорелся живым спектром: 'Новое сообщение. Лондон.

Перехвачена координация Task Force.'

Генерал Измайлов подошёл ближе:

— Ну? Что они там решили?

— Решили, — ответил я. — Выход в море. Досрочный вывод трех АПЛ в оперативный район. И они хотят опередить аргентинцев.

Генерал выдохнул:

— Значит, Костя… Война начнётся…

Дождь по-прежнему бил в окна Адмиралтейства, но теперь звуки были другими — более тяжёлыми, как будто вода падала не на стекло, а на рубку подлодки, которая в любой момент готова уйти в безмолвие глубины.

Коридоры были пусты; даже охрана разговаривала вполголоса, будто слушало само здание.

В небольшой комнате без окон, за дверью толщиной с каскуры древних крепостей, собрались четверо: адмирал сэр Джон Филдинг — главный морской мозг операции; контр-адмирал Питер Робсон — командующий подводными силами; сэр Малкольм Уортингтон — представитель лондонской резидентуры MI6; министр обороны Джон Нотт.

Нотт выглядел усталым. Филдинг — собранным, как пружина. Робсон держал руки за спиной — привычка человека, который привык стоять у карты, а не у микрофона. А Уортингтон…

он выглядел так, потому что знал гораздо больше, чем говорил.

На столе лежала маленькая модель атомной субмарины. Никто на неё не смотрел, но она была центром притяжения.

Филдинг нажал кнопку — на стене засветилась карта Атлантики. Маршруты, глубины, температурные слои и тонкая белая линия, ведущая от Фаслейна к югу.

— «Conqueror» доложил о полной готовности к выходу, — сказал Робсон. — Загрузка завершена. Личный состав в полном составе.

Уортингтон поправил манжету, затем тихо, почти нежно произнёс:

— Вопрос в том… пора ли?

Филдинг резко повернулся:

— Пора. Иначе через неделю может быть поздно.

Нотт поднял взгляд:

— Адмирал, объясните.

Филдинг подошёл к карте так близко, что на секунду его тень слилась с контуром Южной Атлантики.

— Аргентина мобилизует флот быстрее, чем мы рассчитывали. Их подлодка «San Luis» уже вышла в море. Нам НЕ ИЗВЕСТНО, где она сейчас, но известно — где может быть через пять дней.

Он отметил указкой три сектора — как удары шпагой:

1. к северу от Фолклендов

2. южнее острова Южной Георгии

3. и в районе «окна тишины» — зоны с низким акустическим фоном

— Если мы дадим им время, — продолжил Филдинг, — они смогут создать угрозу авианосцам. Они знают, что мы идём.

Робсон кивнул:

— «Conqueror» Черчилли — единственный наш инструмент, который может перехватить любую аргентинскую цель ДО того, как начнётся…

Уортингтон тихо сказал:

— И единственный, чьё присутствие нельзя доказать.

Фраза повисла. Это не было обсуждение. Это было признание и констатация реального факта.

Тем временем, Уортингтон раскрыл свою красную папку.

На первой странице — сухие строчки:

Оценка хунты: нестабильная, подвержена давлению США, возможны несанкционированные действия командования ВМС.

Он поднял глаза:

— Наш буэнос-айресский источник сообщает: часть аргентинского командования хочет действовать самостоятельно, чтобы поставить Гальтьери перед фактом.

Нотт нахмурился:

— А это значит…?

— Что флот Аргентины может выйти раньше официального приказа, — сказал Уортингтон. — Если «Conqueror» будет уже в зоне… он сможет решить проблему тихо, без официальной бюрократии, без следов.

Нотт молча кивнул. Он ненавидел такие разговоры — но понимал, что это неизбежность.

Контр-адмирал Робсон положил на стол папку с диаграммами акустики.

— Вот профиль аргентинских торпед SST-4, — сказал он. — Вы это знаете?

Филдинг фыркнул:

— Они старые, но надёжные и опасные.

— Опасные, если работают правильно, — тихо сказал Робсон. — Наши специалисты считают… что у них есть конструктивная уязвимость. Маленькая, почти незаметная.

Уортингтон не повернул головы — но угол его губ дернулся, но Филдинг это заметил.

— Малкольм?

— Я лишь говорю, — сказал Уортингтон очень ровно, — что в мире никто не идеален. Ни нефтяные трубы, ни торпеды.

Филдинг понял намёк, но ничего не сказал.

— В любом случае, — продолжил Робсон, — даже если их торпеды теперь «слабы», их лодки могут подойти на дистанцию. Поэтому «Conqueror» — это наш щит, наш меч и наша страховка.

Нотт положил руки на стол.

— Хорошо. Я услышал аргументы, но скажите прямо: что «Conqueror» будет делать, когда окажется в районе?

Тишина была очень долгой.

Филдинг:

— Выжидать, наблюдать и фиксировать цели.

Уортингтон задал уточняющий вопрос:

— А если аргентинский флот попытается выйти в океан?

— Остановить любой ценой.

Нотт в удивлении поднял брови:

— Даже если ещё не объявлена война?

Уортингтон посмотрел ему прямо в глаза:

— Война начинается тогда, когда мы решили, что она началась, а не когда это говорит парламент, и тем более не когда это скажет Гальтьери.

Филдинг шагнул к столу, словно вступал на палубу.

— Министр. Если мы не выведем «Conqueror» сейчас — мы потеряем инициативу.

Его поддержал Робсон:

— Это единственный способ обеспечить безопасность авианосцев. И единственный способ выиграть первые сутки.

Нотт посмотрел на модель подлодки, она была крошечной — но в ней чувствовалась сила. Холодная, металлическая, неумолимая.

Он медленно поднял руку и поставил подпись под приказом.

— «Conqueror» выходит по графику. В полном радиомолчании. «Серое исчезновение» — немедленно.

Филдинг коротко кивнул.

Уортингтон только сказал:

— Британия должна быть первой тенью в этой войне.

Никто в комнате не знал, что за пределами атмосферы орбитальный зонд «Помощника» уже записывает этот разговор. Через микровибрации стекла, через ритм дыхания, через совсем микроскопические изменения воздушного давления в помещении.

Через отражения в металлическом канте карты.

А на Кубе, за тысячи миль отсюда, Костя и генерал получат эти данные через пару десятков минут.

Но уже решение было принято и вот-вот HMS «Conqueror» выйдет в боевой поход, став первым бойцом войны, которую ещё никто не объявил.

Испытания решили проводить ночью. Не из-за секретности — А просто потому, что ночью в океане лучше слышат. Мы стояли с генералом на верхней палубе бетонного пирса в бухте Ольги́на.

Луна скользила по воде, превращая поверхность в жидкое серебро. И совсем недалеко, в полукилометре, тихо, почти стыдливо, на дне лежала наша «Джульетта». Это больше не была та лодка, которую нашли на дне. Сейчас она была как оживший хищник — чёрная, матовая, гладкая как нефть. Модернизированные винты работали тихо, без единой кавитационной язвочки. Виброгасящие узлы и противофазная акустика показали себя с самой наилучшей стороны. Она была… неправильно тихой. Как зверь, который притворяется камнем.

Несколько часов назад я отдал приказ «Другу»:

— Начинаем протокол. «Джульетте», начать движение. Глубина — двадцать метров. Полный малый ход.

Измайлов произнес вполголоса:

— Ну что, малышка… покажи нам, стоят ли чего-то все эти танцы с бубном?

Лодка повела себя идеально. Сначала — почти незаметное движение. Потом еде слышный звук защёлок. После корпус ушёл вверх, разрезав воду так тихо, что даже рыбки не вспорхнули.

Через полминуты песок на дне снова стал гладким. Как будто лодки тут никогда и не было.

Мы стояли в центре гидроакустики ВМС Кубы — небольшом бетонном бункере с оборудованием 1970-х годов, но с отличными операторами. Шестеро кубинцев сидели за пультами. Капитан 2 ранга Алехандро Перес, начальник смены, уверенно взял гарнитуру:

— Входящий объект. Дистанция — тысяча метров. Вахта, быть внимательными.

Они даже не подозревали, что это наша «Джульетта». Генерал специально никого не предупредил.

Слухачи приготовились — опытные мужики, по пятнадцать лет стажа, такие «рыбы» ловили ушами в любой шторм. Пошли первые сигналы. Гидрофоны обнимали воду, как сенсорная паутина.

И тишина…

Капитан Перес нахмурился:

— Объект должен быть на дистанции семьсот метров… Где шум?

Я стоял позади, стараясь не улыбаться. Второй оператор, худой парень по имени Родриго, начал нервно постукивать по панели:

— Сеньор капитан… я ничего не слышу. Все чисто.

Перес сжал зубы:

— Так не бывает. Даже чертовы американские «Лос-Анджелесы» шелестят.

— Проверьте низкие частоты… проверьте шаровой датчик… проверьте…

Оператор переключил режим аппаратуры. На экране нашли одну едва заметную волну — тонкую, как волос. Она колебалась на уровне природного шума: 0,5–0,7 децибела.

Перес вскочил:

— Что это?

— Рыба?

— Аномалия?

— Или кто-то глушит нам вход?

Родриго доложил дрожащим голосом:

— Сеньор капитан… мы такое слышали только один раз…

— Это уровень тишины… тише чем у проекта 945 «Барракуда».

— Это не американцы. Не британцы или французы…

— Это… что-то другое.

Капитан медленно повернулся к генералу:

— Товарищ генерал… что это за объект?

Генерал выдохнул дым и сказал своей фирменной полушуткой:

— Вы о чем?

Перес моргнул:

— Так было что-то или нет?

Кубинцы переглянулись. Родриго перекрестился.

В этот момент «Друг» вывел через нейроинтерфейс короткое сообщение:

«Проход выполнен. Ход — минимальный. ЭМ-сигнатура — ноль. ГАС — не обнаружили.»

Я тихо сказал генералу через нейроинтерфейс, что бы кубинцы не слышали:

«Она полностью в тени.»

Он улыбнулся:

«Тогда продолжаем. Пусть пройдет в пятидесяти метрах от главного гидрофона. Боковой проход. То, чего не может ни одна лодка мира.»

«Принято.»

Я дал команду «Другу».

И снова на трубках кубинцев — пустота. Ощущение, будто кто-то стер кусок океана ластиком.

Перес уже стоял над оператором:

— Где хоть что-то? Хоть клапан, хоть помпа, хоть реле?

Родриго дрожал:

— Сеньор капитан… Н-н-нет ничего…

И ровно в этот момент от старого аналогового датчика поступил сигнал: едва слышный пик.

Перес просиял:

— Вот она!

Они увеличили масштаб. И увидели… Ничего. Прямая линия. Как абсолютно мёртвый сектор.

Оператор прошептал:

— Это невозможно. Такое бывает только когда объект идеально демпфирован…

— Или когда он не из металла.

Генерал тихо сказал мне через нейроинтерфейс:

— Значит… сделали всё правильно.

Через нейроинтерфейс пришла новый доклад от «Помощника»:

«Проход завершён. Лодка полностью невидима для современных ГАС. Сигнатура соответствует биошумам крупного тунца.»

Генерал чуть не прыснул:

«Шикарно. У нас под водой не лодка, а рыбина за сто тонн.»

Я ответил:

«И эта рыбина теперь может сидеть где угодно. Даже под британской ПЛ.»

Капитан Перес наконец подошёл к нам:

— Товарищи… скажите честно.

— Это секретная советская разработка?

Генерал посмотрел на смену кубинцев, и сказал мягко:

— Это… проверка квалификации ваших специалистов.

— Так что, Алехандро, если кто-то спросит, честно говори: «ничего не слышали».

Капитан кивнул:

— Мы действительно… ничего не слышали.

Звонок пришёл не ночью — ближе к вечеру, когда жара чуть сползла, а Гавана превратилась в серо-оранжевую коробку с редкими огнями.

«Доктор, поднимайтесь, — отозвался „Друг“. — Генерал просил вас немедленно. Формулировка: „Пришло время поговорить по душам“.»

Когда я вошёл в наше помещение во Дворце, там уже было тесно. Филипп Иванович стоял у стола, рядом — Рене с папкой, Эль-Текнико мял в руках фидельку, как будто его собирались вести к стоматологу, а не к аппаратуре. У стены, чуть в тени — двое кубинцев из DGI, в строгих костюмах, с одинаковыми нейтральными лицами.

На столе перед генералом лежал всего один лист — резолюция Фиделя, уже с другой, свежей припиской:

«Готов к личному разговору. Канал — через вашу систему. Условие: полная запись и анализ. Это не исповедь. Это часть войны.»

Генерал постучал пальцем по нижней строке.

— Команданте согласился, — сказал он. — Камило передал через «Зденека», что готов к «дружественному обсуждению стратегических вопросов». Условие с той стороны — никаких американцев, никаких «международных медиаторов». Старый университетский разговор, только в другой декорации.

— А декорация у нас какая? — спросил я.

«Бункер связи в подвале дворца, — ответил „Друг“ раньше генерала. — Линия пойдёт через наш „особый канал“, дальше — на зонд „Помощника“ над Карибами, оттуда — вниз, на один из узлов, который он уже привязал к Панаме. Технически это будет выглядеть как старый добрый радиомост с минимальной задержкой.»

«То есть между двумя бородатыми студентами будет болтаться наша железка, — резюмировал я.»

«Примерно, — кивнул генерал. — Ваша задача — слушать, фиксировать, подсказывать мне по ходу, если он начнёт врать. Задача „Друга“ — мониторинг линии: кто ещё подсядет к разговору. Задача „Помощника“ — смотреть, что творится в это время в море и в банках.»

Он посмотрел на двух кубинцев из DGI:

— Ваша задача — обеспечить, чтобы никто кроме нас в этом коридоре не оказался. Ни в здании, ни на кабеле, ни в эфире.

Они синхронно кивнули.

Комната связи в подвале дворца выглядела так, как и должна выглядеть подземная комната связи в стране, которая пережила 1962 год: толстые стены, тяжёлая дверь, старое оборудование вперемешку с новым. В углу — антенное хозяйство времён Карибского кризиса, аккуратно законсервированное на всякий случай. На стене — схема того самого «Октября», с маршрутом советских кораблей, точками обнаружения американских P-2V «Нептун» и маленькими крестиками там, где в небе висели ракеты С-75.

Запах здесь стоял странный: смесь мазута, старой краски, нагретого текстолита и кубинского кофе из огромного термоса в углу. Где-то под потолком гудели вентиляторы, разгоняя спертый воздух по кругу. Лампочки были тусклые, жёлтые, отбрасывали на лица мягкие тени.

Фидель пришёл без свиты. Только охранник у двери, который остался снаружи. Здесь, в подвале, он выглядел не как «лидер Третьего мира» с плаката, а как уставший высокий мужчина в зелёной форме, который слишком давно несёт на себе тяжёлую, плохо сбалансированную конструкцию под названием «революция».

— Начнём без прелюдий, — сказал он, заходя и кивая нам. — Времена не те, чтобы пить много кофе перед разговорами.

Ему показали кресло перед главным пультом. Генерал сел рядом, чуть сзади, а я так, чтобы видеть и экраны, и лица. Эль-Текнико пристроился у стойки с переключателями, Рене — у блока записи. Кубинцы из DGI заняли посты у вспомогательных панелей.

«Канал готов, — отозвался „Друг“. — Проверка связи прошла. Зонд на позиции. „Помощник“ держит внешнее поле под контролем.»

«Я уже наблюдаю повышение активности в одном из узлов на тихоокеанском побережье Панамы, — добавил „Помощник“. — Вероятно, там находится точка выхода Камило в эфир. По морю — движение одного малого судна от того берега к открытому океану. Скорость — десять узлов. Пока без изменений.»