Беглый в Гаване 4

Глава 19

Ночь над Карибами была густой, как нефть. Атмосферник шёл на малой высоте, почти касаясь низких облаков. Под нами мигали цепочки огней — торговые суда, города, редкие маяки.

Филипп Иванович сидел в кресле, не отрывая взгляда от проекционной карты. Его лицо в зелёном свете приборов казалось высеченным из металла.

«Маршрут утверждён. Юрисдикция — Белиз. Регистрация — частный исследовательский консорциум. Точки входа — Нью-Йорк и Филадельфия. Кодовые имена: „Рейн“ и „Север“.»

— сообщил «Друг», и тут же на карте вспыхнули две красные точки.

Наши паспорта лежали в герметичном контейнере, на обложках — герб Белиза, на страницах — печати, которые выглядели старыми даже под ультрафиолетом.

Я взял свой: консультант-биотехнолог, член международной группы по вопросам геронтологии.

Филипп Иванович — инвестор и представитель фонда медицинских инноваций.

Он улыбнулся краем рта:

— Даже имя звучит с сигарным запахом. Пожалуй, в Нью-Йорке поверят.

— Уверен, поверят, — ответил я. — Там все привыкли верить в деньги и визитки. А они у нас будут из серебра…

В отсеке за перегородкой шуршали контейнеры с образцами — медицинские документы, отчёты о клинических испытаниях, поддельные лицензии.

Всё было подготовлено «Другом»: целая биография для каждого, прописанная до мельчайших деталей — от университетов до семейных праздников.

«Сценарий 'Контакт» активирован.

Генерал Измайлов — встреча с объектом Fink.

Цель — предложение участия в закрытом исследовательском проекте под эгидой швейцарского Фонда «Долголетие».

Доктор Борисенок — визит к объекту Bogle, консультация по программе реабилитации и обмену медицинских данных.

Уровень раскрытия — нулевой. Риски — минимальные.'

Я смотрел на панораму за стеклом. Облака расступались, и внизу медленно проплывала тёмная земля — Флорида.

— Говорят, — произнёс Филипп Иванович, — Америку можно понять только с высоты.

— А я думаю, — ответил я, — что с высоты все страны одинаковы. Разница — в людях, которых живут на земле.

Он кивнул.

— На земле нас ждут двое. Один с холодным умом, другой с усталым сердцем. Два полюса будущего. Нам нужно лишь соединить их, чтобы они составили гремучую смесь и при этом не уничтожили друг друга.

Внизу засияла линия побережья. Атмосферник плавно вошёл в облака.

'Высота — 12 000 метров.

Скорость — 980 узлов.

Режим — маскировка радиопрофиля под гражданский рейс.

Переход в воздушное пространство США через двенадцать минут.'

Я проверил имплант-коммуникатор, переключил канал на локальную сеть.

— «Друг», на всякий случай — настрой на оба сигнала. Если что-то пойдёт не так, хочу слышать сердцебиение обоих.

«Принято. Мониторинг синхронный. Пульс Fink — стабилен. Пульс Bogle — 72, с вариацией ритма 0.03. Контактная зона готова.»

Я посмотрел в иллюминатор.

— Филипп Иваныч, как думаешь, они готовы нас принять?

— Никто никогда не готов к тому, кто говорит правду, — ответил он. — Но правда — единственное, что лечит.

Я усмехнулся:

— Врачи и шпионы одинаковы. Разница только в дозировке.

На подлёте к Нью-Йорку небо стало серым, как графит. Атмосферник шёл на автопилоте.

Я видел, как по карте расходятся два маршрута: мой — на юго-восток, к Филадельфии;

его — на север, в район Манхэттена.

Мы молча пожали друг другу руки.

— До связи, Костя, — сказал генерал. — Пусть твой пациент не умрёт раньше, чем поймёт, зачем живёт.

— А вы постарайтесь не завербовать своего насмерть, — ответил я.

Он усмехнулся и ушёл в шлюз. Вскоре я остался один, слушая гул турбин и «Друга» в ухе.

'Разделение маршрутов через шестьдесят секунд. Контроль передачи данных — активен.

Начало операции «Слияние» по обоим объектам. Удачи.'

Атмосферник плавно развернулся на второй маршрут. А я смотрел вниз, где огни Америки складывались в пульсирующую сеть. Там, под облаками, двое мужчин ещё не знали, что их жизнь уже переписана новой рукой — аккуратной, хирургической, без ошибок.

Ночь над Южной Атлантикой стояла чёрная, вязкая, как нефть. Лодка «Сан Луис» вышла в море без объявлений, без фанфар, без обычной суеты на пирсе — её провожали только две тени на бетонной площадке: Командующий ВМС Аргентины и его адьютант. У обоих были такие позы, будто они собрались броситься за лодкой вплавь.

«Сан Луис» нырнула в глубину и растворилась в тёплой темноте, будто никогда и не существовала.

Командир лодки, капитан-лейтенант Фернандо Азкуэ, стоял у перископной стойки и смотрел на часы. Ему было тревожно — не той военной тревогой, которая приходит перед боем, а той, что появляется, когда ты понимаешь: кто-то играет с тобой, а правил игры ты не знаешь.

— Взять курс двести сорок, — тихо сказал он. — Глубина — сорок пять.

Лодка послушно и плавно пошла вниз, как зверь, скользящий в толщу воды. На экране акустика бегали бледные зеленоватые огни спектра.

Азкуэ не знал главного, что его в этом квадрате ждет. Но он чувствовал, что его ждут не британцы.

В это время, в нескольких милях к северу, едва заметный на водной поверхности покачивался небольшой буй. Если смотреть со спутника — обычная метеостанция. Если смотреть ночью — просто ещё один морской огонёк, таких в океане тысячи.

Когда «Сан Луис» вышла на координаты, буй ожил, тихо щёлкнув стыками. Под его верхней крышкой скрывался шлем. Не простой, а с мощным кольцевым прожектором, и камерой, которую рембот собирал из отдельных фрагментов, из микросхемам, из линз, снятых ранее с космического оптического оборудования.

От шлема, вглубь буя тянулся то кабель — нетолстый, как мизинец руки, но который не смог бы перекусить никто из морской фауны. Он уходил вниз, в чёрную воду, где, ниже на дне, как затаившийся зверёк в засаде, висел инженерный дрон с ИИ заточенным на ремонт электронной техники.

В Гаване, у терминала в центре радиоперехвата мигнула контрольная лампа.

— Контакт, — произнес я, подключаясь к интерфейсу.

Камера пришла в движение, прожектор растёкся в темноте белым лепестком света.

Перед глазами вспыхнула черно-белая картина: мокрый корпус лодки под водой, блестящие стыки, металлическая кожа, на которой ещё дрожат пузырьки, как роса.

Генерал Измайлов слегка наклонился вперёд.

— Они пришли, — сказал он, как будто ждал давно.

Луис Мендоса, акустик из перуанского военно-морского арсенала, шел под кодовым именем «Лама». Толстые ресницы, спокойный взгляд, руки, которые знали провода и схемы лучше, чем женскую кожу. Он был тем единственным человеком на всём континенте, который мог «починить» немецкую торпеду, слепленную из компромиссов, лени и инженерного хаоса.

Но даже он бы не справился — если бы не «Помощник».

Луис Мендоса опустился ниже, к люку внешнего торпедного аппарата. Он был похож на водолаза из старых фильмов, только вместо шлангов — к нему тянулся оптическая кабельная пара, которая связывал его через дрона с «Помощником».

— «Лама», — прошептал дрон через канал, — открой внешний кожух.

— Слышу, — ответил Мендоса.

Его голос был ровным — человек, который знал своё дело и не собирался задавать лишних вопросов. Он зацепил страховку, подобрался к блоку, и камера на шлеме увеличила изображение. На экране появились тонкие белые нити — следы оплавления на контактной пластине.

«Помощник» сообщил об отклонении в цепи питания ГСН на 0,7 процента.

Генерал тихо выругался.

— Костя, это саботаж?

— Да, — ответил я. — Это не коррозия. Это нагрев импульсом. Микроволновым. Торпеда могла пойти прямо… но не взорваться.

Измайлов сжал кулак.

— У них что, агенты на арсенале?

— Я так думаю… не только в арсенале.

Генерал помолчал, потом сказал хрипло:

— Значит, та тварь британская «Конкерор» ждал аргентинскую лодку слепой. Они не хотели её потопить. Они хотели, чтобы она сделала осечку.

«Помощник» вывел на нейроинтерфейс схему ГСН и анимацию протекания токов.

«Задержка в тракте инициирования — 11,3 миллисекунды. Перекос фазового детектора — 4,8 %. Рекомендую восстановление базовой конфигурации.»

— «Лама», — сказал дрон, — снимай крышку. Регулировка будет по трём каналам: питание, фазовый детектор, акустический анализатор.

— Работаю, — спокойно ответил он.

Он вынул тонкий инструмент — диэлектрическую крестовую отвертку, размером с иглу. Его пальцы двигались медленно, с точностью хирурга.

Периодически камера на шлеме дрожала — океан давил на корпус, и буй слегка покачивался немного натягивая кабель.

Измайлов наклонился ближе к экрану, не мигая.

— Чёрт… — проговорил он. — Это тоньше, чем ювелирка.

Я тихо ответил:

— Потому что так и есть. ГСН торпеды — это не просто железо. Это ухо и мозг сразу. Его можно убить, даже не ударив.

Пока Мендоса работал, «Помощник» скрывал все следы.

«Отводим тепловую сигнатуру. Поглощение отражённого света — активировано.»

На орбите, в темноте, маленький советский спутник, который считался давно «мертвым», медленно повернул панель.

Тепловая засветка от буя, на экране американского оператора, стала похожа на протяжённый след планктона.

— Маскировка от американцев включена, — доложил «Друг». — Перекрываю каналы наблюдения NOAA, DSP и KH-11.

Генерал хмыкнул.

— Они сейчас слепые?

— На ближайшие четыре минуты — да.

— Почему так мало?

Я нечаянно рассмеялся.

— Потому что KH-11 — не идиот, Филипп Иванович. Нужно делать всё по чуть-чуть.

Мендоса поднял большой палец.

— Питание восстановлено. Переходим к фазовому детектору.

«Друг» вывел график — микроколебания, похожие на зубцы пилы.

— Ещё двадцать градусов поворота настройки… — сказал дрон. — Стоп. Зафиксируй.

Мендоса закрутил второй винт.

Система загудела.

ГСН ожила.

На графике появились чистые, ровные линии — как сердце, которое стало биться правильно.

— Отлично, — сказал я. — Остался акустический канал.

Это была самая сложная часть. Проводка шла через узкий туннель, где скапливалась соль.

На камере изображение прыгало от каждого движения.

— Вижу, — сказал Мендоса. — Фильтр перекошен.

Он аккуратно вставил инструмент, подправил угол микролинзы. Из динамиков раздался тихий, ровный звук — тестовый сигнал ГСН.

Азкуэ внутри лодки вздрогнул. Он понял: торпеда ожила.

Эта операция повторялась столько раз, сколько торпед было на борту подлодки. Еще крупно повезло с погодой — океан был спокоен.

— Готово, — сказал Мендоса. — Торпеды должны работать как новые, я гарантирую.

Я через интерфейс видел отражение света на его маске — он улыбался.

Уставший, но довольный.

Генерал тихо выдохнул:

— Молодец, парень. Ты сейчас сделал то, на что не способна целая хунта.

Эти слова генерала повторил на испанском дрон. Мендоса улыбнулся еще шире.

Было видно как «Лама» сматывает оптический кабель, снимает шлем с прожектором и складывает назад в буй. Крышка закрыта, прожектор погас, камера выключена. Буй медленно закачался на волнах, снова становясь обычным пятнышком на волнах.

— Костя, — сказал он уже мне. — Теперь у лодки есть зубы. Но британцы не должны знать, что мы их заточили.

— Понял, — ответил я. — Уничтожаем все следы.

«Помощник» подтвердил:

«Канал маскировки закрывается. Метеослед восстановлен. Буй перейдёт в режим стандартной станции через 18 секунд.»

Когда «Сан Луис» ушла на глубину, Филипп Иванович произнес:

— Теперь, Костя… — сказал он наконец. — Если аргентинцы решатся — у них будет шанс. Маленький. Но настоящий.

Я кивнул.

Генерал Измайлов сидел тихо, спина упёрта в сетку кресла, руки сцеплены. И впервые за всё время мне показалось, что океан тоже слушает нас.

«По внешнему контуру без изменений, — сообщил „Помощник“. — Минисуб меняет курс на север, возможно, уходит к одной из точек, которые мы уже пометили как „базы“. Банковские операции идут строго по плану. Всё, что он говорит, подкрепляется делом.»

«Дополнительных слушателей больше не фиксирую, — добавил „Друг“. — Американцы получили свою порцию шума и отвалились. Вторая сторона тоже. Линия по сути — только между нами и Панамой.»

Генерал наклонился ко мне:

— Запоминай, — тихо сказал он. — Он сейчас проговаривает своё кредо. Это важнее, чем все его корабли.

— Я записываю, — ответил я. — «Друг» тоже.

«Обижаешь, — фыркнул тот. — Я уже размечаю этот текст по блокам: идеология, мотивация, слабые места.»

Фидель между тем сменил тон. В голосе появилась сталь, знакомая по его речам, когда он говорил про залив Свиней или про Вьетнам.

— Слушай меня внимательно, compañero, — сказал он. — Я не стану делать из Кубы витрину твоего бизнеса. Ни ради детей боливийских шахтёров, ни ради студентов Боготы, ни ради твоего внутреннего демона. Мой народ заплатил за эту независимость кровью в Сьерра-Маэстре, в Гироне, в Анголе. Я не стану подсаживать его на иглу. Но…

Он сделал паузу. Адресованную уже не только Камило, но и нам в комнате.

— Но я не слепой, — продолжил он. — Я вижу, что твоя сеть существует, с моим участием или без. Я знаю, что твои корабли и минисубы ходят по тем же водам, по которым ходили наши транспорты в шестьдесят втором и семьдесят пятом. Я знаю, что твои деньги уже ходят по тем же банкам, через которые проходят некоторые наши операции. Я не стану публично делать из тебя врага революции. Пока. Но и другом вслух я тебя не назову.

Камило тихо хмыкнул.

— Ты хочешь остаться над схваткой, — сказал он. — Как всегда.

— Я хочу, — поправил его Фидель, — чтобы когда твой «налог на деградацию буржуазии» обрушится тебе на голову, мне не пришлось объяснять матерям на Кубе, почему их сыновья погибли за интересы наркокартеля. Поэтому слушай: ты держишь своих людей подальше от моего острова. Никаких лабораторий, никаких коридоров, никаких «случайных» партий через Гавану. Если кто-то из твоих друзей захочет использовать Кубу как транзит — он исчезнет. Тихо. Без газет.

Он перевёл взгляд на генерала, и я почувствовал, как эта фраза уже бьётся в задачу для нас.

— А взамен? — спросил Камило после короткой паузы.

— А взамен, — сказал Фидель, — я обеспечу, чтобы твои идеологические «опросники» не стали темой для утреннего выпуска «Гранмы». Мы будем делать вид, что не знаем, что у тебя есть свой Коминтерн. Ты не будешь делать вид, что можешь говорить от моего имени. Если где-то там на континенте кто-то купит у тебя автомат, чтобы стрелять в янки — это их карма. Но если хоть один грамм твоего порошка легализуется через мои структуры… — он не договорил.

Камило помолчал. Когда он снова заговорил, голос стал немного более хриплым.

— Ты стал государством, Fidel, — сказал он. — Со всеми его грязными компромиссами. Я остался революцией. Со всеми её грязными методами. Пусть история рассудит, кто из нас прав.

— Пусть, — согласился Фидель. — Но до того, как история напишет свои книжки, мы ещё поживём. И в эти годы я буду защищать свой остров так, как считаю нужным. Даже от старых друзей.

Он наклонился к микрофону чуть ближе.

— И ещё, Камило, — добавил он. — В следующий раз, когда захочешь поговорить о морали, посмотри в глаза своим курьерам в Боготе. Они будут моложе нас обоих. И спроси их, почему они туда пошли — за Боливара или за новые кроссовки. Этот ответ тебе не понравится.

На линии повисла тишина. На секунду мне показалось, что мы потеряли связь. Потом Камило тихо сказал:

— Hasta luego, viejo. Мы ещё поговорим. История длиннее, чем наши споры.

И сигнал оборвался. Осталось только привычное шипение, как морской ракушке.

«Линия разомкнута, — подтвердил „Друг“. — Последние миллисекунды чисты. Никаких скрытых вложений.»

«Минисуб сменил курс, — сообщил „Помощник“. — Уходит в нейтральную зону. Банковские операции остановлены. Часть средств ушла в те же структуры, с которыми мы работаем по другим направлениям. Я пометил все.»

Фидель медленно снял наушники. Пальцы его были сухими, без дрожи. Он посмотрел на генерала, потом на меня.

— Записали? — спросил он.

— Весь разговор, — сказал генерал. — С разбивкой по темам и с пометками. Константин предоставит расшифровку.

Фидель кивнул.

— Тогда слушайте внимательно, compañeros, — сказал он. — Мой приказ простой. Тут, в этом здании и в этом городе, больше не будет голоса Камило. Ни через кабель, ни через радио, ни через минисуб. Этот канал вы тихо берёте под полный контроль. «Зденека» — в оборот, но аккуратно. Не герой, но и не падаль. Пусть доживает свою жизнь там, где не дотянется до проводов.

Он повернулся к кубинцам из DGI:

— В протоколах никаких фамилий, кроме условных. В газетах — тишина. В истории — посмотрим. Для наружного мира Камило остаётся «анонимным другом революции». Для нас — фигура, за которой надо следить издалека. Иногда умный враг лучше, чем глупый союзник.

Потом снова перевёл взгляд на нас с Филиппом Ивановичем:

— А вы, — сказал он, — будете пользоваться тем, что услышали. Без иллюзий, что мы лучше его. Просто с другой стороны той же доски.

Он встал.

— Всё, compañeros. Мне ещё сегодня смотреть отчёты по рису и дизелю. Жизнь не кончается на наших красивых разговорах.

Когда дверь за ним закрылась, в комнате повисло странное ощущение — как после грозы, которая прошла где-то рядом, нас не задела, но воздух стал другой.

Генерал потёр лицо ладонью.

— Ну что, доктор, — сказал он. — У нас теперь официальное благословение на тихую зачистку. Канал — наш. «Крот» — наш. А вот человек в Колумбии… — он кивнул куда-то вверх. — Пусть пока живёт. Возможно, ещё пригодится — как угроза, как приманка для других, как зеркало, в котором нам всем неприятно смотреться.

«Я уже размечаю его слабые места, — сообщил „Друг“. — Лексика, повторяющиеся мотивы, эмоциональные триггеры. На случай, если вам опять понадобится „поговорить по душам“.»

«А я, — спокойно добавил „Помощник“, — сохранил все параметры его минисубов, судов и банковских маршрутов. Если когда-нибудь вы решите, что терпимость себя исчерпала, у нас будет карта, по которой их можно будет закрыть за одну ночь.»

Я смотрел на пустой теперь экран, где ещё недавно бегали строки чужой речи, и думал, что мы только что не выиграли и не проиграли. Мы просто сделали ставку. Оставили в живых человека, который финансирует войну кокаином, но при этом закрыли от него свой остров и получили в руки его сеть как карту.

Морально это пахло примерно так же, как воздух в подвале: смесь кофе, старой краски и чего-то прогорклого, от чего хочется открыть форточку. Но форточек в этом подвале не было. Были только кабели, гудение вентиляторов и звук, с которым история в очередной раз щёлкнула по клавише, отправляя куда-то новую радиограмму.

9

Наблюдать за «Зденеком» оказалось скучнее, чем ловить минисубы. Но именно из такой скуки, как говорил генерал, и растут самые гадкие сюрпризы.

Сейчас я на пару с Щегловым сидели в машине старого доброго «Студебеккера», припаркованной у дальнего угла квартала в Ведадо. Стёкла — с плёнкой спасающей от жары, снаружи выглядевшая как стекло покрытое белесой пылью — это было единственная внешняя фишка от «Друга», которая была видна постороннему глазу. Мотор заглушен — кондиционер не работает и салон медленно превращался в духовку. Правда очень-очень медленно. Из открытой на щёлочку форточки тянуло смесью моря, дизеля и жареного чеснока — где-то рядом кто-то жарил рыбу, не слишком задумываясь, что в масле отражается весь аромат морского продукта.

Перед нами был обычный дом конца пятидесятых, с балконом, облезшей белой плиткой и невинной надписью «Edificio Libertad». На первом этаже — bodega, где продавали дешевый ром и сухари. На третьем — квартира человека, которого мы называли «Зденек».

«Фиксация входа в подъезд в 07:42, — отметил „Друг“ у меня в голове. — Одет по-школьному: рубашка, галстук, портфель. Привычка советского технаря — даже на пенсии.»

«Он не на пенсии, — буркнул я мысленно. — Его кабинет всё ещё в двух шагах от центра кабелей.»

«Тем хуже, — ответил „Друг“ без шуток.»

К восьми «Зденек» вышел, как по расписанию. Невысокий, сухой, с седыми волосами, зачёсанными назад. Белая рубашка, потертые брюки, портфель с застёжкой, которая, казалось, пережила ещё телетайпы времён Батисты. Он кивнул хозяйке bodeg'и, как старой знакомой, и перекинулся с ней парой фраз — о погоде, очередях и том, что кофе теперь «уже не тот».

— Каждый день один и тот же маршрут, — тихо сказал кубинец слева от меня, младший из DGI, по имени Освальдо. — Дом — контора — столовая — ром у Рауля — дом. По воскресеньям — к сестре в Марианао. Пунктик по безопасности — никаких новых друзей.

«За последние три недели изменений в паттерне нет, — подтвердил 'Друг». — Время выхода плюс-минус пять минут. Время захода в кабельный узел — между 09:15 и 09:30. Сигарета перед входом — всегда одна и та же марка, «Популяр». Курьерский контакт — по вторникам и пятницам, возле столовой: обмен газетой и спичечным коробком.

— Газета без новостей, спички без огня, — сказал я. — Классика.

Мы по очереди сопровождали его в разное время дня. С улицы — пешком, издалека — через оптику; изнутри — через «уши» «Друга»: когда он заходил в министерство связи, спектр активности на линии менялся характерно.

В столовой при министерстве он садился за один и тот же стол, кивал тем же людям, ел тот же рис с фасолью и тонкий кусок чего-то, что официант называл мясом. Ром пил в одном и том же баре. Тот же старый «Гавана Клуб», те же три стопки, тот же медленный разговор с барменом про бейсбол и сколько раз за жизнь электричество выключали в их квартале.

«Поведенческий профиль, — перечислял „Друг“. — Степень осторожности средняя: не меняет маршруты, но шифрует ключи. Маскирует контакты под бытовые. Психологически — не человек, который боится всех. Скорее — человек, который уверен, что система его „не сдаст“, потому что он ей верен.»

— Верен кому? Вот в чем вопрос, — сказал я.

«У него нет ни одного маркера классического 'прозападного» агента, — продолжил «Друг». — Никаких контактов с дипкорпусом, никаких «случайных» визитов в отели, никаких иностранцев в не только в ближайшем круге, но и в дальнем.

— Потому что его центр — не Лэнгли, а Панама, — отозвался я. — И зовут эту абстракцию «Камило».