Беглый в Гаване 4

Глава 14

Утро для Ларри Финка началось с тишины. Ни звонков, ни хлопанья дверей, ни детских голосов. В доме воздух стоял, как перед грозой. Ларри проснулся раньше обычного, но не стал вставать сразу. Смотрел в потолок, слушал собственное дыхание.

Мозг всё ещё возвращался к цифрам — к тем, что вчера рухнули вместе с его репутацией.

Он прокручивал формулы, вспоминал последовательность параметров, пытаясь понять, где допустил ошибку.

«Ошибка». Это слово резало ему мозг под черепом, как скальпель.

Кухня встретила холодным кофе и стопкой газет. На первой странице Wall Street Journal — сухой заголовок:

«First Boston reports unexpected loss in mortgage-backed securities.»(«First Boston сообщает о неожиданных убытках по ценным бумагам, обеспеченным ипотекой».)

Он даже не читал дальше — просто сложил газету и положил на край стола.

Когда он приехал в офис, в холле пахло озоном и паникой. Коллеги старались не смотреть в его глаза.

В лифте двое аналитиков шептались: «Финк перегорел», «сгорел с концами». Он сделал вид, что не слышит.

На столе лежал большой конверт без марки и подписи. Бумага — плотная, не американская, чуть шершавая.

На уголке — тиснение: «Data set for volatility modelling — anonymous source»(«Набор данных для моделирования волатильности — анонимный источник»).

Он нахмурился, вскрыл конверт. Внутри — магнитная лента и короткая записка, набранная на машинке:

«Для тех, кто верит в числа больше, чем в людей.»

Ларри вставил ленту в терминал PDP-11 и включил систему. Зелёные строки побежали по экрану.

Сначала — таблицы. Потом — формулы. Потом — что-то, от чего он задержал дыхание.

Модели были его — те самые, над которыми он работал последние полгода, только… исправленные. Исправленные так, как он сам хотел, но не решился. Кривые совпадали с реальными данными идеально. Прогноз вёл себя безупречно. Ошибка — ноль. Он откинулся на спинку кресла.

— Кто ты, чёрт возьми… — прошептал он.

В ответ — только шум вентилятора и стрекот перфоленты. На экране появилось новое окно:

«Если хочешь понять, как думает рынок, перестань спорить с ним. Слушай ритм. Он ближе к биению сердца, чем к формуле.»

Ларри замер. Это был не просто расчёт. Это был диалог. Он распечатал несколько страниц, сложил в папку и спрятал в ящик. Этих формул не было в архиве банка, их не было вообще ни в одном отчёте.

Вечером, дома, он снова включил терминал. Дети спали, жена листала журнал, не поднимая глаз.

Он работал молча, чувствуя, как каждая строка кода возвращает ему жизнь. Кто-то там, за океаном, знал, что он прав.

Тем временем, где-то над Атлантикой, «Птичка-1» передавала очередной пакет данных в центр.

«Контакт состоялся, — сообщил „Друг“. — Объект активен. Анализирует данные. Эмоциональный фон стабилизировался. Мотивация — доказать. Вероятность начала самостоятельного поиска источника — 0.61 и растёт.»

Филипп Иванович затушил сигару.

— Теперь его не нужно подталкивать. Пусть идёт по следу.

Я кивнул. Он шёл — и даже не подозревал, что ему этот путь кто-то прочертил.

В помещении центра радиоперехвата воздух стал тяжелее, как бывает перед тропическим дождём — но дождя не было. «Помощник» сделал глубокую выборку с южноамериканского направления, т. н. «Южного конуса», и на экране у меня вспыхнул красный сектор: новые всплески в Буэнос-Айресе, на частотах, которые мы помечали как «условно гражданские».

— Идёт, — сказал я тихо, глядя на спектр.

— Да, — подтвердил «Друг». — Источник — правительственный квартал, здание, зарегистрированное как штаб армейских плановых операций. Акустический профиль помещения совпадает с конференц-комнатой № 3.

Генерал Измайлов стоял рядом, сложив руки за спиной, чуть покачиваясь на носках — так он делал только когда ожидал что-то важное.

— Гони картинку, — велел он. — Пусть будет грязная, но живая.

«Птичка-6», зависшая над зданием хунты в Буэнос-Айресе, передавала сейсмическую карту вибраций через тонкий слой штукатурки и старых стёкол. Картинка была не картинкой — скорее, тепловой и движенческой реконструкцией: пятна тепла, контуры тел, и угадываемые жесты.

Но звук… звук был почти чистым.

Вспыхнул голос — резкий, тяжёлый, с характерной хрипотцой человека, который уже третий час не выпускает из рук стакан:

— ¡Carajo!(Проклятие!) Эти острова — плевок нам в лицо! Мы возьмём их за три дня!

Измайлов тихо фыркнул:

— Вот он. «El Borracho». Я уж думал, легенда.

Вместе с голосом слышались удары кулака по столу, шелест бумаг, шаги по паркету, бряцание офицерских шпор.

В другой стороне комнаты кто-то попытался вставить:

— Señor Presidente… разведка говорит, что британцы могут…

Но Гальтьери перекрыл его:

— Разведка? Разведка у меня в стакане! Британия не двинет флот. Нечем! Они старые, как их королева! И трусливые, как их министры!

«Друг» аккуратно выделил каждую эмоцию:

— Повышение содержания алкоголя в голосе. Деструктивные колебания стола. Повышенный уровень агрессии.

Я повернул голову к генералу:

— Он пьян?

— В доску, — спокойно ответил Измайлов. — Он всегда пьян. И этим объясняется половина его решений, и вторая половина — его окружением.

В записи один из генералов — судя по реконструкции, Лами Джунта — попытался осторожно подать карту:

— Señor Presidente… британцы уже вывели «„Hermes“» и «„Invincible“»…

— «Invencible»? — прорычал Гальтьери. — «Invencible» — это я!

Измайлов покачал головой:

— Он тостует, словно свадьбу ведёт, а вокруг сидят люди, которые понимают, что свадьба — это их похороны.

В комнате аргентинцев что-то упало — судя по спектру, стакан. Шум, приглушённый матами.

— Señor Presidente, возможно, стоит дождаться американцев… их позиция…

Гальтьери рявкнул:

— Американцы? Они нас поддерживают! Я говорил с ними!

Измайлов хмыкнул:

— Интересно, с кем именно. Секретарём, который принимает звонки? Или с барменом? Знал бы он про их сюрприз на орбите.

«Птичка-6» дала крупный план (через тепловую реконструкцию) — Гальтьери ходит взад-вперёд по комнате, в руке стакан, лицо горячее от алкоголя.

Он остановился, ткнул пальцем в сторону подчинённых:

— Эти проклятые англичане уже всё проиграли! Их разведка слепа, их флот распилен на металл! А наш народ ждёт победы! И я дам им победу!

Из дальнего угла кто-то тихо сказал:

— Señor… британцы способны нанести удар по нашим базам…

— Если они сунутся — мы утопим их флот! — рявкнул Гальтьери. — У-топ-им! Я сказал!

Измайлов вздохнул, покачал головой:

— Костя, вот смотри.

Он поднял палец:

— Это не стратегическое решение. Это — пьянка, возведённая в ранг государственной политики. Удобный случай для третьей стороны.

— США? — спросил я.

— Или Британия. Или обе сразу. Пьяные начальники — это бесценный подарок всем разведкам мира.

Голос Гальтьери стал тише — вибросенсоры поймали его, как кот ловит движение хвоста в темноте:

— Пускай приходят. Я скажу им… скажу всему миру… Аргентина не боится никого! Мы начнём… скоро… очень скоро… когда море… будет наше…

Он замолчал. Шаги. Скрип кресла.

Потом тихий шёпот одного из офицеров:

— Señor Presidente… мы не готовы…

Ответ — как хлёсткая пощечина по лицу:

— Я сказал: готовы! Идите готовьтесь. И принесите ещё бутылку.

На экране контур Гальтьери осел в кресло.

Я выключил звук. Тишина в нашей комнате стала густой, как янтарь.

Измайлов снял очки, потер переносицу.

— Запомни, Костя, — сказал он негромко. — Если у противника лидер пьян — это не облегчает войну. Это усложняет её. Потому что хаос — хуже самого точного расчёта. Такой человек не боится обморока. Он боится, что к нему перестанут прислушиваться.

Я кивнул.

— И что теперь?

— Теперь, — сказал генерал, — мы знаем, что войну начнёт не стратегия. Войну начнёт бутылка. А это всегда самый опасный вид войны.

Он встал, подходя к окну.

— Поставь запись в красный архив. Полный доступ — только мне, тебе, «Другу» и «Помощнику».

— Есть.

Генерал задержался у стекла, глядя в ночь Гаваны.

— И запомни, Костя, — тихо сказал он, — иногда одного пьяного диктатора вполне хватает, чтобы полмира загорелось. Нужно быть очень готовыми к тому, что хмель — не менее страшен, чем ракеты.

Буэнос-Айрес,

30 ноября 1982 года

В комнате центра радиоперехвата стояла тишина — редкая, как затишье после выстрела. Измайлов уже собирался выключить экран, когда «Друг» подал короткий, осторожный импульс:

«Зафиксировано массовое скопление людей. Местоположение — Буэнос-Айрес, район Пласа-де-Майо. Начальная оценка: более пяти тысяч человек. Рост толпы — экспоненциальный.»

— Опять? — спросил генерал. — У них там экономический кризис не прекращался весь год.

— Нет, — ответил «Друг». — Это другое. Смотрите сами.

Экран вспыхнул ночным красноватым светом — отражениями уличных фонарей на человеческих лицах.

Плотная толпа двигалась, как волна. Кто-то держал плакаты, кто-то — кастрюли. Много кастрюль. Огромное количество. Звук стоял такой, будто тысяча металлических сердец стучали в одном ритме.

— «Касероласо», — тихо сказал я.

Генерал нахмурился.

— Кастрюли?

— Да. Это аргентинская традиция, товарищ генерал. Так протестуют против власти, когда людям больше нечем кричать.

«Птичка-7» передавала сверху скользящее видео. Алгоритм «Помощника» автоматически стабилизировал картинку: лица, транспаранты, движение конных полицейских на краю площади.

На одном из плакатов было видно: «¡QUE SE VAYAN TODOS!»(«Пусть уходят все!»). На другом: «GALTIERI = VERGÜENZA» — «Гальтьери = позор»

— Хм, — произнёс Измайлов. — Это интересно. Они ещё даже не начали войну, а народ уже всё понял.

Я увеличил изображение. Толпа была не агрессивной, но — тяжёлой. Как вода подо льдом.

Лица — уставшие, измученные инфляцией и дефицитом. На переднем плане — женщины, мужчины, старики, студенты. Без партийных флагов, без организаторов. Народ сам пришёл.

'«Друг» мягко наложил тепловую карту эмоций:

— уровень фрустрации: высокий;

— уровень агрессии: средний;

— уровень решимости: крайне высокий.'

На другом конце площади полиция выстроилась цепью. Щиты блестели под оранжевыми лампами.

Позади — водомёты и конная полиция. И вдруг толпа взревела. Не от злости — от силы. Кто-то на лестнице Каса Росада ударил по кастрюле так, что звук пошёл волной, как раскат грома.

Ему ответили тысячи.

Тонкий металлический звон превратился в чудовищный ритм, от которого вибрировали окна.

«Птичка-7» зафиксировала колебания силы, сравнимые с низкочастотным промышленным шумом.

Я услышал, как генерал медленно сказал:

— Это… очень похоже на начало конца режима.

«Друг» вывел спектр голосов — кусочки фраз, выкрики:

— ¡EL PUEBLO NO QUIERE GUERRA! («Народ не хочет войны!»)

— ¡BASTA DE MENTIRAS! («Хватит лжи!»)

— ¡GALTIERI FUERA! («Гальтьери — вон!»)

— ¡NO MORIR POR MALVINAS! («Не умирать за Мальвины!»)

Мы переглянулись с генералом.

— Они уже используют слово «умереть», — сказал я.

— А он ещё только собирается начать войну, — добавил Измайлов.

Полицейская линия начала медленно сдвигаться вперёд. Щиты сомкнулись. Лошади нервно двигались под офицерами.

«Друг» выделил тепловые пятна — неровные, скачущие. Это было волнение. Лошади чувствовали страх толпы намного сильнее людей. И вдруг — хлопок. Не взрыв. Сильный металлический удар — чья-то кастрюля ударилась о щит.

Цепь качнулась. Толпа ответила ревом. Кто-то порвал плакат. Кто-то бросил кусок картона в воздух. Водомёт дугой «плюнул» воды. И началось. Не побоище — нет. Аргентинцы не нападали. Они отступали, но — не расходились. Полиция наступала. Там, где разогнали — толпа собиралась снова. Снова кастрюли. Снова ритм. И всё громче.

«Друг» спокойно сообщил:

«Рост количественного состава демонстрации: ограничен только городскими кварталами. Прогноз: при сохранении темпа к утру будет не менее тридцати тысяч человек.»

Генерал присвистнул.

— То есть столица кипит. И это за четыре месяца до войны?

— По нашим срокам — за недели, — поправил я.

«Друг» вывел карту распространения протестов: Пласа-де-Майо — 7 500 человек; Авенида Нуэве-де-Хулио — 3 800; Обелиско — уже 5 000; студенты движутся колонной от Университета Буэнос-Айреса. Искусственный интеллект подытожил:

«Система управления хунты испытывает системное давление. Лояльность населения — стремительно падает. Внутренний прогноз: при начале войны вероятность протестного взрыва — 96 %.»

Я поднял бровь.

— Девяносто шесть? Это почти гарантированный обвал.

Измайлов кивнул.

— Гальтьери сейчас пьёт и орёт, что «Британия трусиха», а его страна сыплется под ногами, как сухой песок. Он думает, что война поднимет рейтинг. Но война его разорвёт.

Мы смотрели на экран ещё несколько секунд — на тысячи людей, которые стучали по кастрюлям, как по барабанам войны. Не против англичан. Против своего собственного правительства.

Я тихо сказал:

— Эти кастрюли звучат громче, чем его армейские ботинки.

Генерал усмехнулся — хмуро.

— Да, Костя. Хунта думает, что диктует войну.

Но народ Аргентины уже начал свою — против хунты.

«Друг» вывел итоговый отчёт:

'Дата: 30/11/82

Тип события: массовые протесты. Степень угрозы режиму: высокая. Вероятность политической дестабилизации: критическая. Рекомендация: учитывать в прогнозе поведения Аргентины.'

Я выключил экран. За окном Гаваны шумело своё, тёплое, живое море.

Я понял, Фолкленды уже горят в его голове. И нам осталось только увидеть, как огонь доберётся до берегов.

— Завтра с самого утра у нас с тобой плановый выезд в Ольгин. Так что пока будем обходиться только нейроинтерфейсами.

Но где-то там, через океан, в холодном Буэнос-Айресе, тысячи людей уже начали стучать кастрюлями — требовать перемен. Тех самых перемен, которые скоро сделают войну неизбежной.

И я впервые понял: Фолкленды — это не только про Британию и Аргентину.

Это про то, как целая страна может загореться от одного удара по крышке кастрюли.

Мы ещё час перекладывали папки туда-сюда. «Друг» и «Помощник» подкидывали сверху статистику: даты торбарий, объёмы кокаина, перехваченные внедорожники с радиостанциями, на корпусах которых были такие же номера партий.

К середине дня стол превратился в странный слоёный пирог: сверху — текущие радиограммы, под ними — колумбийские отчёты, ещё ниже — пожелтевшие студенческие листовки. Все это было закреплено кнопками на стенах комнаты и весь этот бутерброд связывался разноцветными ниточками и стрелками цветных карандашей Рене.

Генерал молча обошёл комнату, остановился, положил ладонь на один из листов с подписью «Camilo Montoya Rojas».

— Итак, — сказал он, — что мы имеем для доклада наверх.

Он начал загибать пальцы:

— Раз. Совпадение стилистики: ключевые формулировки, образный ряд, логика построения текста. Студент Камило, идеолог колумбийского подполья и куратор нашего «Зденека» говорят одним голосом, только с возрастными модификациями.

— Два, — подхватил Рене. — Техническая связка. Те же фирмы в Панаме и свободной зоне Колона, те же банковские маршруты, те же «благотворительные фонды», через которые шли деньги и на Кубу, и в лагеря ФАРК.

«Три, — вставил „Друг“. — Совпадение идеологических паттернов: отношение к наркоторговле как к „налогу на буржуазию“, идея второй волны освобождения Латинской Америки, акцент на единстве Кубы, Никарагуа и андских партизан.»

— Еще одно, — сказал я. — Мотивация. «Зденек» ни разу не просит денег лично. Он всё время говорит о «ресурсах для дела». Он не ведёт себя как агент, продающий информацию врагу. Он ведёт себя как человек, который уверен, что помогает правильным людям получить правильные рычаги.

Генерал кивнул:

— Значит, мы можем честно сообщить Фиделю: «Зденек» — не шпион Запада. Он — человек Камило внутри вашего аппарата. Канал — не против Кубы, а «во благо революции», но по правилам, которые вы сами не подписывали.

Он перевёл взгляд на меня:

— Костя, ты готовишь сводку. К вечеру мне нужен пакет: визуализация, цитаты, схемы.

— Да, без вашей помощи мы бы, с этим возились недель пять. — добавил Эль-Текнико.

«„Ваша помощь“ протестует, — неожиданно обиделся „Друг“. — Я серьёзное средство анализа!»

«С чувством юмора, — поправил я.»

«Это побочный эффект длительного общения с тобой, — вмешался „Помощник“. — Пакет для высшего руководства Кубы формируется. Я добавлю туда краткую справку по ФАРК, ELN, М-19, Норьеге и роль Панамы в региональных финансовых потоках с 1960 по 1982 год. Пусть у них будет исторический горизонт.»

«Вот за это я вас и люблю, — пробормотал генерал.»

Он вытянул из папки чистый лист с гербом, положил на край стола.

— Рене, вы со своей стороны дадите гриф и резолюцию для DGI, — сказал он. — Я со своей — служебную записку на имя команданте. Формулировка такая: «Предлагаю рассматривать дальнейшие контакты с Камило Монтойей Рохасом как личный политический вопрос, а не как оперативное взаимодействие с иностранной разведкой».

— А технически? — спросил Рене.

Генерал чуть скривился:

— Технически мы продолжаем ловить рыбу в этом кабеле. Только теперь мы точно знаем, с какой стороны на него давит течение.

Он поднял лист, посмотрел на герб.

— Фиделю уходят первые материалы, — сказал он. — Дальше это будет уже не только наша игра. Это будет разговор двух старых друзей — одного, который стал государством, и другого, который решил стать наркокартелем ради революции.

Я посмотрел на стол — на листовки пятидесятых, на прокламации семидесятых, на радиограммы восьмидесятых — и подумал, что иногда революция и правда живёт в словах. Просто одни люди печатают эти слова на гектографе, другие — в эфир по старому кабелю, а третьи — растворяют их в белой пыли, которая летит в нос кому-то в Майами.

«И вся эта поэзия, — сказал „Друг“, — в итоге сводится к нескольким маршрутам на карте и цифрам в банковской выписке.»

«Да, — мысленно ответил я. — Но именно по этим маршрутам сейчас пойдёт наш следующий ход».

После доклада Фиделю, помещение нам сменили. Вместо архивного бункера с картами нас переселили ближе к железу — в узкий, вытянутый зал станции, где по стенам шли стойки с аппаратурой, а под потолком лениво крутились вентиляторы, размазывая по воздуху запах пыли, горячего текстолита и солёной влажности.

Эль-Текнико чувствовал себя здесь как дома. Он ходил между стойками, хлопал по панелям, что-то подкручивал отвёрткой, бормотал по-испански — смесь ругательств и ласковых прозвищ для приборов.

Генерал сидел за узким столом у стены, рядом с диаграммами нагрузок по кабелям. Перед ним лежала наша свежая сводка по Камило, сверху — короткая резолюция Фиделя, написанная его резким почерком:

«Доказательная база достаточна. Согласен с гипотезой о Камило М. как внешнем центре. Готов рассмотреть личный контакт при наличии гарантированной фиксации с вашей стороны.»

— Ладно, — сказал генерал, постучав пальцем по подписи. — Начальство нам дало карт-бланш. Осталось изобразить, что у нашей снасти порвался крючок, и дать рыбке новую наживку.

Он поднял глаза на Эль-Текнико:

— Сможем «слегка сломать» линию так, чтобы «Зденек» забеспокоился, но не заподозрил нас?

Кубинец ухмыльнулся, как хирург, которому предложили «слегка» подрезать аппендикс.

— Сеньор генерал, — сказал он, — в этой кишке кабелей я знаю каждую петлю. Сделать, чтобы у него всё «иногда чудесно, иногда падает в яму» — пара часов работы. Главное — вовремя подложить ему ароматную приманку.

«Подтверждаю возможность локального увеличения шумов и потерь, — тут же отозвался „Друг“. — Я могу подмешивать в линию псевдослучайный шум в определённых временных окнах, чтобы частота сбоев выглядела естественно — перегрев, влажность, старение изоляции.»

Генерал кивнул:

— Тогда план такой. Сначала вы с доктором делаете ему несколько «провалов», чтобы он почувствовал, что старый кабель дышит на ладан. Потом вы же даёте ему «резервный канал», который полностью под нашим контролем. И уже по нему мы подкидываем ему крючок.

— Какой именно? — спросил я. — Раскол или «окно возможностей»?

Генерал посмотрел на сводку, на строчку про «налог на деградацию буржуазии» и фразу Фиделя о том, что он не хочет кокаиновую витрину для своей революции.

— Окно, — сказал он. — Раскол, слишком грубо. Камило не тупой, он знает, что Фидель держит вертикаль, как в шестьдесят втором держал ракетчиков. А вот идея «исторического шанса», который трусливые аппаратчики могут упустить, — это прямо по его вкусу.

«Могу предложить формулировку, — вмешался „Друг“. — Например: „Часть руководства осторожно обсуждает возможность привлечения внеинституциональных средств для поддержки программ здравоохранения и образования при сохранении формальной чистоты линии партии“.»

Я повторил это вслух.

— Переведи это на человеческий, — попросил Эль-Текнико.

— «Есть шанс взять деньги, не пачкая формально руки», — перефразировал я. — «Но есть те, кто боится». То, что нужно идеологу-радикалу: повод вмешаться и «подтолкнуть историю».

Генерал усмехнулся:

— Вот этим мы его и зацепим. Только сначала давайте создадим ему мотивацию «перешагнуть» на резервный канал.