Беглый в Гаване 4

Глава 10

На Даунинг-стрит нарушить тишину — искусство. Особенно ночью, когда каждый дом дышит как живая система, а старые кирпичи передают тепло и звук лучше любой акустики. Именно это использовали «Птичка-2» и «Птичка-3», зависнув в тенях фасада премьерской резиденции.

На первый взгляд они были всего лишь двумя грязными комочками сажи, прилипшими к декоративной кладке над водосточной трубой. Лондонская копоть — идеальная маскировка. Но под матовым покрытием работали вибросенсоры высокой чувствительности, настроенные на колебания стекла и наружных стен.

Внутри кабинета Маргарет Тэтчер говорила низким, ровным голосом. Муж отвечал мягче, тише. Но окно отдавало дрожью на частоте, по которой «Птичка-3» уверенно фиксировала речь.

Не только звук, но и структуру тембра. Этот параметр также подлежал анализу.

Складывая их по отлаженному алгоритму, «Друг» собирал из них полноценный аудиопоток, чистый, без искажений: с паузами, полутонами, напряжением в голосе, хриптцой, когда Тэтчер говорила слово «власть».

Каждая эмоция — это изменение в спектре стекла, которое чувствовала и моментально фиксировала «Птичка».

Видеонаблюдение велось иначе.

«Птичка-2» работала через обратное отражение света.

Её линза была наведена не прямо в окно — это было бы слишком рискованно — а на вторичное отражение в металлической ручке двери внутри кабинета. На таких бликах можно собрать удивительно точное изображение: не всегда цветное(при необходимости можно и раскрасить), но достаточное, чтобы различить позы, движения рук, повороты головы.

Алгоритм «Помощника» стабилизировал картинку и вытягивал детали:

— как Маргарет ставила стакан, не притронувшись к виски;

— как Денис наклонял голову, когда произнёс «Ты говоришь как монарх, Мэг»;

— как погас свет, и как в последней секунде её силуэт выпрямился в темноте, будто она уже шагала в своё будущее.

Все данные стекались в зашифрованный буфер:

Виброакустика → чистый звук

Оптические блики → реконструкция движений

Тепловые колебания → фиксация присутствия

Разговор, который никто не должен был слышать, кроме этих двух людей, теперь тихо ложился в архив проекта «Атлантика-1», как ещё одно доказательство того, что настоящая война начинается задолго до первого выстрела.

В кабинете премьера было полутемно — только лампа с зелёным абажуром освещала стол, книги и серебряный графин на подносе.

Маргарет сидела, склонив голову к документам, а рядом, в кресле у камина, тихо перелистывал газету её муж — Дэ́нис.

Он единственный человек, при ком она могла позволить себе быть не «Железной Леди», а женщиной, которая думает быстрее, чем говорит.

— Ты опять не спишь, Мэг, — заметил он, не поднимая глаз от газеты.

— Спать сейчас — роскошь, — ответила она, подчеркивая фразу карандашом. — Слишком много движений, слишком много глаз… слишком много идиотов, верящих, что могут играть в большую политику.

Дэ́нис сложил газету и посмотрел на неё внимательно.

— Ты говорила, что всё под контролем.

— Оно и под контролем, — она откинулась на спинку стула. — Но контроль — это явление временное, как пропускное давление в трубе. Стоит одному болту сорваться с резьбы или ослабнуть — и всё летит к чертям!

Она подняла один из документов, помахала им в воздухе.

— Вот, например, Питер Карингтон. Министр иностранных дел, харизма, аристократия, двадцать лет в политике… и слабый позвоночник.

— Питер всегда был порядочным человеком, — сказал Дэ́нис.

— Порядочность не проблема, — отрезала она. — Проблема, это люди, которые считают, что порядок должен мешать движению. Он не понимает концепцию давления. А сейчас нам нужна машина, а не музей.

Она встала, подошла к окну. На улице свет фонарей падал под углом, как на театральной сцене.

— Питер уйдёт.

— Он подаст в отставку добровольно?

— Да. Скажет, что несёт ответственность за провал дипломатии. Люди любят тех, кто берет вину на себя. А я люблю тех, кто уходит вовремя.

Дэ́нис задумчиво кивнул.

— Ты считаешь, что именно он виноват?

Маргарет усмехнулась.

— В политике виноват тот, кто удобнее для замены. Питер — хороший, но не мой. Он из старого мира, где честь выше выгоды. Я — из нового, где выгода укрепляет власть, а власть решает судьбы.

Она вернулась к столу и открыла другую папку.

— Второй на очереди — Джон Адер. Мило улыбается, но держит в голове мысль, что понимает Латинскую Америку лучше меня.

Дэ́нис тихо фыркнул:

— Ну, он же работал по этому направлению.

— И всё равно не увидел проблему. Или увидел, но не доложил правильно. — Она постучала пальцем по столу. — Он уйдёт с Карингтоном. Скажет, что «считает это правильным шагом».

— А Льюс? — спросил Дэ́нис. — Ты ведь говорила, что он лоялен.

— Лоялен — да, умён — да, но слишком близок к Карингтону, — сказала Маргарет. — Пока Питер рядом, Ричард будет смотреть не на меня, а на него. А мне нужны глаза, смотрящие только в мою сторону.

Она сделала еще одну пометку в документе.

— Они все уйдут в один день. По собственному желанию. Без скандалов. Пресса скажет, что это жест высшей ответственности. Оппозиция — что это признание провала. А я скажу, что правительство действует решительно. И все поверят в свою интерпретацию.

Дэ́нис встал, подошёл к бару и налил ей немного виски.

— Но ты не тронешь Нотта? — спросил он, передавая стакан.

Маргарет взяла напиток, но не отпила.

— Нотт — не проблема. Он выполняет мои приказы. Если его убрать сейчас — это будет выглядеть как хаос. Мне нужен порядок. Он останется до конца войны. А после… — она пожала плечами. — После я посмотрю.

Она поставила стакан на стол, так и не притронувшись.

— Дело не в том, кто виноват, Дэ́нис. Война — это не про вину. Это про архитектуру власти. Сейчас я могу перестроить кабинет так, как мне нужно. И никто не рискнет возражать, пока на горизонте виднеется слово «кризис».

Дэ́нис улыбнулся — мягко, почти незаметно.

— Ты понимаешь, что говоришь как настоящий монарх, Мэг?

Она посмотрела на него с едва заметным блеском:

— Монарх — это тот, кому не нужно бояться. Я премьер-министр, Дэ́нис. Мне ещё страшно. Но уже не слишком.

Он подошёл ближе.

— А эти разговоры… про твой визит к Королеве?

Маргарет на секунду замерла.

— Она знает, что я знаю.

— Ты о… этих историях?

— Да. Иногда достаточно напомнить о фотографии или о пассажирском манифесте, чтобы разговор стал проще.

Дэ́нис тихо выдохнул.

— Но это же грязно.

— Политика всегда грязна, — сказала Маргарет. — Я никому не угрожала. Но мир любит намёки. Часто они работают лучше приказов.

Она повернулась к нему полностью.

— Я уберу тех, кто мешает. Оставлю тех, кто слушает. Война — всего лишь повод. Волна, на которой можно переправиться через опасный пролив. Главное — не перевернуться и не утонуть.

— И когда ты это начнёшь?(Муж Тетчер имеет в виду начало политической «чистки», которую Маргарет Тэтчер только что описала) — тихо спросил он.

Маргарет посмотрела на часы.

— Через два-три дня, после того как «El Borracho» («Пьяница», одно из распространенных прозвищ Президента Аргентины и главы военной хунты Леопольдо Гальтьери) начнет войну. Пока Аргентина только готовится. Пока мир ещё спит. Пока никто не понимает, что именно сейчас всё решается.

Она выключила лампу.

— А когда война закончится, — произнесла уже в темноте, — у меня будет кабинет, который не задаёт вопросов. И страна, которая увидит мою победу. И это — лучшее оружие из всех возможных.

…Она выключила лампу. Комната погрузилась в мягкую темноту, оставив только отсветы от улицы. Глухой свет фонаря прорезал оконное стекло, ложился на её профиль — резкий, волевой, почти статуэтный.

Но уходить она не спешила. Дэнис видел: что-то ещё осталось невысказанным.

И он спросил:

— Мэг… а как же твой завтрашний визит в Брюссель? Ты ведь должна быть там утром. Совет министров, эта бесконечная возня вокруг общего рынка… Ты точно хочешь туда лететь, когда всё это… — он сделал неопределённый жест рукой, — … когда всё вот так висит в воздухе?

Маргарет медленно повернулась к нему.

— Хочу? — она усмехнулась. — Нет, конечно. Но я обязана.

Она подошла к столу, провела пальцами по закрытой папке.

— В Брюсселе считают, что мы занимаемся только внутренними реформами. Немцы смотрят на бюджет. Французы требуют компенсаций. Итальянцы жалуются, что их опять не услышали. Каждый тянет на себя одеяло своей маленькой Европы. А я завтра должна сделать вид, что меня волнуют их сельскохозяйственные квоты и чертов «механизм корректировки цен».

Она устало вздохнула — жест для нее очень редкий и потому честный.

— Но поеду. Потому что их нужно усыпить. Они должны думать, что Британия занята только общим рынком. Что я лечу туда бороться за скидки и льготы, а не за то, как скрытно развернуть флот в южной Атлантике.

Дэнис тихо сказал:

— Ты хочешь, чтобы они видели тебя предсказуемой.

— Именно, — кивнула она. — Пусть думают, что я прилечу, подискутирую о бюджете, отругаюсь с французами, покачаю головой, подпишу бумагу… и вернусь домой.

Она посмотрела в тёмное окно.

— Никто из них не должен заподозрить, что завтра же, пока я буду улыбаться этим европейским бюрократам, я уже отдам приказ привести часть флота в повышенную готовность.

Дэнис нахмурился:

— Что насчёт прессы?

Маргарет махнула рукой.

— Пресса будет писать, что я лечу «защитить британские интересы в Европе». Они любят эти слова: «зона свободной торговли», «единый тариф», «европейская солидарность». Такая прекрасная ширма. Они даже не спросят, почему офицеры Флита получили распоряжение не покидать своих штабов на выходные.

Она поджала губы, как будто проверяла во рту вкус будущего решения.

— А на самом деле завтра я лечу не в Брюссель.

Она подняла на мужа глаза.

— Я лечу создать впечатление. Лечь в информационный туман. Потеряться среди докладов, таблиц, цифр. Чтобы никто — ни Европа, ни хунта, ни даже Вашингтон — не поняли, что Британия готовится к удару.

— Завтра, — тихо повторил Дэнис. — Завтра всё начнётся?

— Завтра, — сказала она, — я сделаю первый ход. Формально — поеду обсуждать торговлю и интеграцию. А фактически — обозначу отсутствие интереса. Или, точнее… видимость отсутствия интереса. Пусть Аргентина почувствует себя смелее. Пусть поверит, что у нас руки заняты Европой.

Она улыбнулась — коротко, хищно, но не без усталости.

— Иногда, Дэнис, самое громкое оружие — это тишина вокруг тебя. Тишина, которую ты создаёшь сам.

Он кивнул, подошёл ближе, положил руку ей на плечо.

— Тогда ложись сейчас. Тебе лететь в шесть утра.

Маргарет закрыла глаза на секунду, будто признавая: да, она устала. Но когда открыла — от усталости не осталось ничего. Только решение.

— Завтра, — сказала она едва слышно, — Европа увидит премьер-министра. А мир — человека, который уже ведёт войну.

Она погасила последнюю подсветку.

И в ту же секунду «Птичка-3» улавливала, как стекло слегка дрогнуло от её шага. Потому что она шла не спать. Она шла — начинать историю.

Мы с генералом возвращались в Гавану из Альги́на на малом газу. В четвертом по величине городе Кубы было наше подразделение, в синхронизации с которым наш центр получал точные пеленги на нужный источник излучения. В салоне было темно, приборы отдавали холодом в виски, и в ухе негромко шелестел «Друг». Он складывал сутки чужой жизни в строки, как бухгалтер пересчитывает монеты.

«Пакет наблюдений по объекту Fink сформирован. Источник: Птичка-1, рой Мух-А. Синхронизация завершена.»

На прозрачной голограмме всплыли короткие клипы: серое утро, Бьюик на стоянке, стеклянные двери банка, рука на бумажном стакане с кофе. В голосе начальника сухая издевка, в ответе ему, ни одной лишней эмоции. Потом пустая парковка, дождь по лобовому, темная гостиная, где телевизор шепчет, а глаза уставшего человека не находят фокуса.

Филипп Иванович сидел рядом, уткнувшись взглядом в черноту за боковым стеклом. Я знал этот взгляд: так он смотрел на карту перед рейдом в Никарагуа.

— Резюме, «Друг», без поэзии, сказал он.

«Анализ. Объект функционально одинок. Поведенческий профиль стабилен: ранний подъем, линейная маршрутизация, минимальная социальная разрядка. Доминирующий фактор сегодня: унизительный конфликт с непосредственным начальником при свидетелях. Эмоциональный след: подавленная злость, решимость доказать правоту через работу модели. Риск импульсивных решений низкий. Склонность к долгим проектам высокая.»

Я смотрел на эту мозаичную жизнь как на формулу. Сухая, рваная, но прозрачная. В этой прозрачности главное было — время.

— Он на точке перегиба, — сказал я. Если сегодня предложить ему ярлык и деньги, он уйдет. Но станет таким же, как они. Нужен другой ход.

Филипп Иванович кивнул, не меняя позы.

— Уточни, «Друг».

«Окно уязвимости. Ближайшие 6 месяцев. Триггеры: повторный публичный наезд начальника, частичный провал отдела по ставкам, семейная эскалация на фоне хронической усталости. Мотиваторы: доступ к вычислительным мощностям, уважение к интеллектуальному труду, гарантия автономии. Прямой подкуп противопоказан. Рекомендован косвенный заход через научный проект и проверку его идей на реальных данных.»

В салоне запахло озоном и табаком. «Dual Ghia» шел ровно, как стилет в выпаде. Я мысленно прорисовал связки: университет, закрытый семинар, приглашение как эксперта, доступ к вычислителю, где его модель впервые не сломают, а доведут. Это не вербовка. Это признание.

— С чего начнем, спросил генерал.

— С доказательства, сказал я. Он должен увидеть, что его цифры реально работают. Дать ему набор данных, которого у него нет, и машину, способную проглотить его модель без рвоты. Показать, что не бог из машины прав, а он. Только после этого с ним можно говорить про совместный проект.

Друг выдал сухую справку:

«Предлагаю сценарий 'Наблюдатель.»

Шаг 1. Фронтир данных. Анонимный доступ к массивам долговых рядов с повышенной частотой и пояснительной запиской без логотипов.

Шаг 2. Технический мост. Приглашение на закрытую сессию по методологии учета предоплат ипотек.

Шаг 3. Проверка на этику. Мониторинг реакций на предложения легких денег. При отклонении предложения вероятность успешной интеграции возрастает до 0.74.'

Филипп Иванович наконец повернулся ко мне. Глаза у него были спокойные, как у хирурга перед разрезом.

— Это про того, кто будет строить нам систему. А Богл? — Спросил он тихо.

«Богл стабилен. Для него готов другой мост. Сейчас не активировать.»

Я кивнул. На экране еще раз прошла тень человека в пустом лифте банка, пальцы на краю бумажного стакана. Вся жизнь в трех кадрах, но этого хватало, чтобы услышать внутренний скрип: шестерни уже крутились.

— Все эти заходы из далека — долго и нет 100 % гарантии, — сказал генерал. — Никаких визиток и чемоданов с кэшем. Устареваем ему сбой программы, который приведет к серьезным убыткам банка. Их-за этого его уволят, а мы сделаем ему предложение от которого он не сможет отказаться… Потом уважение. Потом работа. Потом разговор.

— И никаких доказательств, — добавил я. — Он должен прийти сам.

«Друг» выдал сухую подсказку, не меняя тембра голоса:

«На падении акций „First Boston“ можно извлечь дополнительный ресурс. Не прямой гешефт, а страховка: сконструировать набор хедж-позиций, распределённых по несколько каналам, с жёстким лимитом экспозиции и предопределённым порогом выхода. Использовать период волатильности как момент фиксации прибыли; все операции проводить через доверенные транзитные структуры — чтобы у нас оставалась только экономическая выгода, а не следы.»

Генерал посмотрел на меня стылым взглядом. Я виделл в этом не жадность — а чистый прагматизм: деньги не цель, а средство.

— Рисков много? — единственное, что спросил он.

«Рисков достаточно, — ответил „Друг“. — Но при строгой дисциплине позиций и ограниченном времени окна, вероятность положительного исхода приемлема. Рекомендую рассматривать это как источник финансирования краткосрочного манёвра, а не как основной план накопления.»

Мы оба поняли: это не приказ к действию, а опция — инструмент, который можно включить, если остальные пути окажутся закрытыми. Он зафиксировал вариант, как ещё одну нить в большой сети, и снова терпеливо вернулся к наблюдению — к пустому стакану кофе и к лицу уставшего трейдера в лифте.

«Друг» тихо щелкнул, фиксируя поставленную генералом задачу как приговор.

«Принято. План установления контакта составлен. Рой остается на наблюдении. Первая точка входа через сбой алгоритма в течение трех дней. Режим маскировки максимальный.»

Мы вышли из лаборатории последними. За спиной остались свет ламп, тонкий писк генераторов и незаметное моргание старого осциллографа, который, кажется, пережил больше военных тревог, чем любой из присутствующих. Дверь с облупившейся табличкой «ALMACÉN» захлопнулась, и коридор административного блока встретил нас тусклыми лампочками и знакомым запахом старой краски и пыли.

За стеклом на лестничной площадке темнел двор. Внизу лениво курил кубинский часовой, прижимая к уху маленький китайский приёмник — ловил «Radio Reloj» с вечным тиканьем часов или «Radio Martí», кто их здесь разберёт. Куба начала восьмидесятых жила в режиме вечного спецпериода: свет по графику, бензин по талонам, сахар по карточкам, а кабели, проложенные ещё при Батисте, упрямо держали сигнал, как будто отказывались признавать экономику.

День встретил влажным дыханием, как открытая духовка. Воздух был насыщен солью, дизельной гарью и дымом — где-то внизу по кварталу жгли мусор, экономя на вывозе. Вдали глухо гудело море, а над ним — редкие корпуса судов: после введения санкций трафик в гавани поредел, но совсем не исчез. Те, кто привык ходить к Кубе, продолжали ходить — просто теперь груз и разговоры стали осторожнее.

По дороге к воротам стояли ржавые баки из-под топлива, явно советского происхождения. На одном ещё можно было прочитать выцветшее «ОГНЕОПАСНО!». На острове уже в восьмидесятых было легко увидеть, как геополитика превращается в металлолом.

«Сигнал устойчивый, — сообщил „Друг“, пока мы шли через двор. — Чуть усилился. Оператор продолжает передачу. Вероятно, считает, что приманка реальна и что генерал действительно готовится к вылету. Рекомендую ускориться: окно активности может закрыться раньше заявленных двадцати минут.»

— Принято, — сказал я вслух, для генерала. Он только коротко кивнул и заметно прибавил шаг.

До старого квартала у моря мы добирались пешком: от базы до него было не так далеко, а машину лучше не светить возле точки — в городе, где бензин стал почти валютой, любая лишняя поездка привлекала внимание. Гавана в жила полуночной жизнью: в некоторых домах гудели допотопные «Siemens», перенося между районами последние живые телефонные разговоры, в других мигали телевизоры «Carabela» с новостями о том, как там, далеко, живет СССР и соцлагерь. Полускрытые антенны на крышах ловили из Флориды «вражеские голоса», и в окнах иногда вспыхивал приглушённый свет, когда ведущий тихим испанским голосом рассказывал о дефиците в Гаване лучше, чем местные дикторы о победах кубинской экономики.

Мы свернули во двор, где трава упорно пробивалась через камень. Дом когда-то был приличным доходным, теперь — полуживой: штукатурка осыпалась, в проломах стен жили кошки и проводка, на балконах висели обрывки белья и старые плакаты с потускневшими лицами героев революции. За полуразрушенной кирпичной стеной виднелся квадрат бетонного люка, вросший в землю, как забытая деталь корабля.

На столбе рядом висело свеженькое объявление о плановом отключении воды два дня назад. В этом городе всё отключали по очереди — свет, воду, даже транспорт — только не кабели, которые никто не удосужился до конца вырыть.

— Никто не любит лезть туда два раза подряд, — философски заметил Эль-Текнико, глядя на крышку люка. — Кроме нас.

— Здесь? — тихо уточнил генерал.

— Здесь, — подтвердил кубинец. — Старая линия, ещё шестидесятых. Тогда по ней шли переговоры военных с портом. Потом её «списали», но кабель остался.

Он ловко провернул ломом ухо люка, крышка со скрипом поднялась, выпуская вверх порцию сырого, прохладного воздуха. Пахло мокрым бетоном, плесенью и тем самым знакомым душком старой кабельной обмотки.

— Добро пожаловать в кишки революции, — хохотнул Эль-Текнико.

Я спустился первым. Скобы лестницы были холодными и мокрыми, пальцы соскальзывали. Внизу кроссовки смачно чавкнули — под ногами оказалась узкая бетонная полка и тонкая струйка грязной воды посередине.

Шум улицы отрезало, как ножом. Канал пах плесенью и солью. Где-то вдалеке, по туннелю, размеренно падали капли — звук был удивительно громким, как метроном, отбивающий такт чужой жизни. По стенам тянулись кабели: старые, в резиновой изоляции, новые — в сером пластике, кое-где — висящие на фарфоровых «тарелках» ещё с тех времён, когда сюда ходили дежурные с керосиновыми фонарями.

Следом спустились генерал, Эль-Текнико и Щеглов, бережно прижимая к боку свой чемоданчик — с виду стоматологический, по сути — универсальный набор для решения проблем.

С каждым шагом связь становилась чётче. Шум в ухе, фильтрованный «Другом», дрожал, как нерв под пальцем. Шум эфира отделялся от полезного сигнала так же, как гул города наверху — от наших редких шагов по бетонной полке.

«Дистанция до предполагаемого источника — пятнадцать метров… тринадцать… — 'Друг» перешёл на почти шёпот. — Двенадцать метров. За стеной справа. Сигнал нестабилен, но несущая устойчива. Похоже на автопередачу — заранее записанный поток.

Впереди показалась металлическая дверь, когда-то крашенная зелёной краской, теперь — ободранная до металла. На уровне глаз — потускневшая табличка «SERVICIO» и выщербленный замок.

Я медленно толкнул дверь плечом. Та поддалась неожиданно легко, без скрипа, будто кто-то недавно смазывал петли. Свет фонаря выхватил из темноты крошечную комнату, он полоснул по низкому потолку, по стенам, по груде старых ящиков…

Когда-то здесь явно сидели люди: в углу ещё торчала одинокая ножка от стула, на стене — перекинутый через гвоздь кусок кабеля вместо вешалки, на полу — засохшая клякса краски или масла. Сейчас здесь царило хозяйство одного аккуратного призрака.

На ящике из-под какого-то оборудования стоял старый радиопередатчик: металлический ящик с лампами, к которому кустарно присобачили блок для работы с форматами уровня OTTER-девять. От него уходил толстый кабель к катушке медного провода, аккуратно размотанной по стене. Сбоку был приделан кассетный магнитофон, довольно свежая модель, начала восьмидесятых, но уже переживший не один ремонт.

На стене, чуть выше прибора, висела чёрно-белая фотография мужчины в форме. Повседневная форма связиста — со значком молнии и маленьким гербом. Лет сорока пяти, с чуть ввалившимися щеками и усталыми, но упрямыми глазами. Лицо из той категории, которые обычно легко растворяются в толпе.

Передатчик шипел. Клавиши дрожали от собственных вибраций, куски текстового потока уходили в линию, а оттуда — в эфир. Магнитофон жужжал в одном и том же ритме, отрабатывая заранее записанную последовательность.

Кресло рядом было пустым. На сиденье — тёмное пятно, может, от старого масла, а может, от того, что хозяин иногда сидел тут слишком долго.

Эль-Текнико вошёл следом, обвёл всё взглядом одним движением и выдохнул:

— Он ушёл. Только что. Минуту назад. — Он подошёл к магнитофону, наклонился, посмотрел на шкалу таймера. — Оставил автопередачу, cabrón. На два-три цикла, чтобы линия не пустовала. Чтобы его «заказчик» не подумал, что кормушка опустела.

— Автопередача, — подтвердил я. — Он действительно поставил запись. Пустой шум вместо свежих новостей.

«В передаваемом потоке те же ключевые фразы, что и вчера, — сказал „Друг“. — Но без привязки к событиям. Это просто „шумок“, чтобы занять линию и проверить, не изменились ли её характеристики.»

Филипп Иванович подошёл к прибору, провёл пальцем по пыльной панели. На подушечке пальца осталась чистая полоска.

— Значит, рядом где-то наблюдает, — сказал он. — Очень внимательно. И очень уверенно.

Я «включил» в голове «Друга» на полную. На нейроинтерфейсе вспыхнули три точки — две оказались ложными позициями, одна в стороне и чуть выше была реальной.

«Актуализация, — отчеканил „Друг“. — Один реальный тепловой объект в ста метрах севернее по горизонтали и примерно на пять метров выше по высоте. Контакт движется. Направление — старый пирс. Одиночная тепловая сигнатура, без сопровождения.»

— Пирс, — повторил генерал. — Логично. Кабель уходит к морю, и он — вместе с ним.

Он коротко глянул на нас:

— Наблюдаем. Без перехвата. Пока.