Беглый в Гаване 4

Глава 13

Всё началось с обычной строки кода. Никаких вспышек, сирен, запаха гари — только один короткий импульс, пущенный по кабелю между выносным терминалом в аналитическом отделе «First Boston» и основным компьютером, на котором была запущена программа моделирования. «Друг» назвал это «векторным толчком»: микроскопическое искажение параметра в одной из формул расчёта процентных ставок.

В тот день мы с Филиппом Ивановичем стояли у голографической карты, когда на наших интерфейсах вспыхнуло уведомление:

«Пакет внедрения доставлен. Контрольный сигнал подтверждён. Алгоритм вошёл в ядро системы прогноза ставок по ипотечным пулам.»

— Без шума и пыли, — сказал генерал голосом артиста Папанова. — Нам не нужна катастрофа.

— Будет не катастрофа, а необъяснимый сбой оборудования, который существенно подорвет веру в современные методы моделирования процессов, — ответил я.

Дроны работали в разных поясах: две «Мухи» внедрились через спутниковый канал телекоммуникационной компании, третья — через почтовый шлюз банка. Миниатюрная наноплата в виде обычного кусочка электростатической фольги зафиксировалась в одном из узлов серверной стойки.

«Друг» вел процесс как хирург — без крови, но с фантастичной точностью.

«Инъекция завершена. Изменён коэффициент временного сдвига в блоке оценки дисконтирования. Ошибка — 0.002. Внешне неразличима. Внутренний результат: смещение прогнозной кривой доходности на 17 базисных пунктов. Этого достаточно.»

На стене мигали маркеры: Нью-Йорк, Чикаго, Бостон.

Все выглядело чисто. Но я знал, что через пару дней по этим координатам пройдёт невидимая волна.

Утром третьего дня в ухо тихо вошёл сигнал тревоги — тот самый тон, который «Друг» использовал вместо слов «смотри внимательно».

«Аномалия зафиксирована. Объект Fink. Уровень стресса повышен. Аналитический блок банка сообщает о расхождении модели прогнозирования доходности ипотечных облигаций. Ошибка не обнаружена, но результат не совпадает с рынком.»

Я подключил визуализацию. На голограмме — зал заседаний First Boston, мужчины в тёмных костюмах, графики, и посреди них — Ларри. Его лицо напряжено, пальцы стучат по калькулятору. Он пересчитывает всё вручную, не веря экрану.

«Мы теряем корреляцию по четырём пулам!» — голос звенел, но в нём было больше злости, чем страха.

«Система не может ошибаться, Ларри», — холодно бросил начальник.

«Система может. Вы — нет!» — ответил он и наклонился к монитору.

«Друг» добавил ровно:

«Нарушение достигло критической точки. Потери к моменту закрытия торгов — 103,4 миллиона долларов. Рынок среагировал лавинообразно.»

Филипп Иванович затушил сигару и хмыкнул.

— Сто миллионов — достаточно, чтобы выбить его из колеи, но не уничтожить.

Я смотрел на экран, где Ларри стоял среди безразличных лиц. За его спиной мелькал красный диаграммный график — линия, уходящая вниз, как падение пульса на кардиограмме.

«Друг»: «Эмоциональный фон: шок, последующий пик отчаяния, резкий спад мотивации. Зафиксировано внутреннее решение: „уйти, но доказать, что прав.“ Порог устойчивости не преодолён. Потенциал для вербовки: повышен до 0.88.»

К вечеру банковская система дрожала от звонков и отчетов. Печатные телетайпы выбрасывали цифры, словно машинное сердце, потерявшее ритм. В новостях мелькали фразы: «Первый Бостон теряет позиции на рынке ипотечных бумаг», «ошибка в расчетных алгоритмах», «источник не установлен».

Ларри сидел один в своём кабинете, без пиджака, с опущенной головой. Камера одной из «Мух» висела у вентиляционного отверстия.

Он взял лист бумаги, долго смотрел на пустое место внизу и написал: «Не модель виновата. Люди не готовы верить числам.»

Потом вытер лоб и тихо сказал в пустоту:

— Когда-нибудь они поймут, что я был прав.

Эти слова «Друг» пометил как триггер.

«Фаза перегиба наступила. Сценарий „Предложение“ может быть активирован. Окно уязвимости — 72 часа.»

Филипп Иванович медленно встал.

— Передай ему материал. Пусть думает, что это от коллег. Чистая аналитика, никаких подписей.

— Под видом университетского исследования?

— Да. Пусть читает и ищет смысл. Когда найдёт — сам нас найдёт.

«Друг» подтвердил:

«Передача будет выполнена через сеть факультета финансов MIT. Пакет получит маркировку „Data set for volatility modelling — anonymous source.“ Доставка завтра, 08:00 EST.»

Пауза длилась несколько секунд, потом «Друг» выдал новый блок данных, почти шёпотом:

'Сопутствующий эффект: волатильность акций First Boston Corp. зафиксирована на уровне минус 12,7 %.

Операции, проведённые через защитные позиции, закрыты с прибылью в 23,4 миллиона долларов США в эквиваленте.

Уровень раскрытия — нулевой. Следов нашего участия не обнаружено.'

Филипп Иванович усмехнулся, глядя на голограмму, где красная линия рынка плавно выпрямлялась.

— Сто миллионов для них — катастрофа, — сказал он тихо. — Для нас — проверка инструментов.

«Друг» отозвался ровно:

«Подтверждаю. Финансовая операция завершена без следов. Средства распределены по страховым контурам фонда. Прирост резервов — плюс 0,8 %.»

Генерал затушил сигару.

— Вот видишь, Костя, — произнёс он, не глядя, — ошибки бывают разными. Для кого-то — конец карьеры, для кого-то — начало новой эры.

Я молчал, глядя в иллюминатор. Море было чёрным и спокойным, как цифра, из которой вычли шум. И где-то за горизонтом, в офисе на двадцатом этаже, человек по имени Финк впервые почувствовал, что весь его порядок можно разрушить одной невидимой строчкой кода.

Ночь опустилась на Гавану. В окнах отражались огни шоссе, а в небе, где-то над Атлантикой, уже летели две новые «Птички» — каждая не больше ладони, но несущая на борту историю, которая изменит жизнь человека за океаном.

Филипп Иванович закурил последнюю сигару, глядя на черноту моря.

— Сто миллионов — это не убыток, Костя. Это билет. Он только что оплатил своё будущее.

Я ничего не ответил. В ухе «Друг» тихо шептал, что то о втором нашем кандидате…

Гибралтарская ночь была чёрной, как отработка дизелей — плотной, тёплой, вязкой. У пролива всегда был особый запах: смесь соли, мазута и чего-то ещё — почти звериного, как будто скалы знали, что под ними проходит вся сила Британской короны.

В командном бункере военно-морской базы стоял полумрак: только настольные лампы, красный свет на пультах и ровное гудение кондиционеров. Несколько офицеров сгрудились над столом, где лежала карта Южной Атлантики. На карте светились три метки — Лондон, Гибралтар, и далёкие, почти призрачные Фолкленды.

Адмирал сэр Джулиан Осборн снял очки, положил их на стол и сухо сказал:

— Нам нужна лодка там, где сейчас нет ни одного нашего нормального боевого корабля, ледокол я в расчет не беру.(HMS Endurance (А171) Кпт. Николас Джон Баркер, 3600 тонн, 2 × 20-мм пушки, 2 противолодочных вертолета «Уосп», взвод морской пехоты.) И нужна еще вчера.

Капитан военно-морской разведки наклонился над картой:

— В реальности у нас только один выбор, сэр. «Spartan». Она ближе всех.

Осборн усмехнулся уголком рта:

— Ближе всех? Это милое преувеличение, майор. До Фолклендов от Гибралтара — почти шесть тысяч миль.

Один из офицеров уточнил:

— Пять тысяч девятьсот семьдесят шесть, если идти оптимальным маршрутом, сэр.

— Всё равно слишком чёртово далеко.

В углу тихо застрекотал телетайп, выплёвывая свежую сводку. Разведчик мельком глянул — и побледнел.

— Сэр… подтверждение. Аргентинцы нарастили активность в своих южных провинциях. Их флот приведён в повышенную готовность.

Осборн ударил ладонью по столу.

— Вот и всё. Игра началась. Готовьте «Spartan» к скорейшему выходу.

В углу снова застрекотал телетайп — коротко, резче, чем обычно. Бумажная лента выползла наружу, как тонкая белая змея. Дежурный офицер машинально сорвал её, посмотрел — и задержал дыхание.

— Сэр… ещё одно сообщение из Лондона. Приказ об отзыве снабженца.

Осборн взял листок, пробежал глазами и тихо выругался.

— Чёрт побери… вот теперь всё по-настоящему.

Он прочитал вслух:

— «RFA Fort Austin: Следовать в Порт-Стенли. Немедленно».

Штабной офицер поднял голову:

— Его же отозвали с учений только три дня назад…

— Именно. — Осборн постучал листком по столу. — Отозван 26-го, выход снгодня 29-го. Лондон больше не играет в манёвры. Они готовят снабжение заранее — а снабжение движется только тогда, когда решение о войне уже принято.

Он положил лист рядом с картой Фолклендов.

— Когда идёт «Fort Austin», это значит, что кто-то в кабинете министров уже нажал на кнопку.

Несколько офицеров переглянулись. Один тихо сказал:

— Сэр… но официально ничего не объявлено.

Осборн посмотрел на него с той жёсткостью, какая бывает только у людей, переживших больше одного кризиса:

— Объявляют войну для газет. А готовят — на складах и в трюмах.

И Fort Austin нам только что сказал: времени больше нет.

Он резко повернулся:

— Продолжайте подготовку. «Spartan» уходит. И снабженец тоже. И это уже не совпадение — это логистика.

Через несколько часов в бункер вошёл командир лодки, капитан-коммандер Джон Эванс — сухощавый, спокойный, с лицом человека, который знает, что такое две недели подо льдами Баренцева моря.

— Сэр, экипаж готов. Мы загрузились полностью. Запасы взяты на 90 суток автономности. Можем уходить хоть сейчас.

— Торпеды?

— Еще ранним утром, «Spartan» по прямому распоряжению Адмиралтейства зашел в доки Гибралтара, и начал производить срочную замену учебных торпед на боевые, сэр. Боеприпасы пришлось снимать с дизельной «Oracle», которая находилась в базе рядом. Торпедисты работали как черти: вручную перепроверяли головные обтекатели, клеммы, пиропатроны, перепрошивали блоки наведения. Через 17 часов лодка была вооружена полностью.

— Да-а… такой скорости британский флот не показывал со времён Суэцкого кризиса.

Осборн кивнул:

— Вы уходите сразу. Радиомолчание абсолютное. Мы не знаем, куда именно направится аргентинский флот. Но знаем, что вы должны быть там раньше всех наших.

— Через какое время вы будете в районе Фолклендов? — спросил один из штабных офицеров.

Эванс ответил без пафоса — как говорит человек, привыкший к холодным расчётам.

— Если идти экономичным ходом: двадцать один — двадцать три дня.

Если форсировать и плевать на шумы: пятнадцать.

— Пятнадцать нам и нужны, — сказал Осборн. — Вы уходите как призрак. Никто не должен знать, что вы в пути. Даже наши союзники.

Эванс молча кивнул.

Когда они поднялись на поверхность к причалу, ночь стала ещё тёмнее. Огни причала гасли один за другим — нарочно, чтобы никто со стороны не понял, что происходит.

Возле пирса лежала она — тёмная, гладкая, как вытянутая из воды тень. HMS Spartan. Лодка, которая в глазах британского флота давно уже считалась не кораблём, а инструментом. Или оружием. Или аргументом, когда слова заканчивались.

Эванс остановился на полсекунды, глядя на корпус. Потом тихо произнёс:

— Поехали, моя девочка. Теперь всё на нас.

Он поднялся по трапу, люк захлопнулся, и мир стал на мгновение бесшумным.

Потом — вибрация, и немного спустя — движение.

А через десять минут уже никто не мог сказать, была ли тут вообще лодка.

И только короткая запись в журнале бункера: «SSN-579 departed. No radio. No trace.» Еще удар по столу Осборна: «Теперь пусть мчится».

А на пирсе остался запах мазута и сырого металла — единственное доказательство того, что субмарина вообще была здесь.

В это же время, за тысячи километров от Гибралтара, генерал Измайлов в своём кабинете и Костя в помещении медпункта, смотрели на появившийся на голографической карте нейроинтерфейса блёклый след — тонкую, еле заметную полоску тепла, которую перехватил один из старых «американских мертвецов», реанимированных «Помощником».

«Костя… — сказал генерал тихо. — Видишь?»

«Да. Это не „Конкерор“.»

«Правильно. Это „Spartan“. И она ушла раньше срока.»

«Сколько у неё уйдёт времени, чтобы добраться?»

Костя не видел, что в этот момент Измайлов щурится, как охотник, определяющий траекторию зверя:

«По минимальной оценке — двадцать дней. По боевой — пятнадцать. По политической… — он хмыкул. — По политической она должна быть там еще вчера.»

Костя поднял глаза:

«То есть… война начнётся раньше, чем говорят газеты?»

Измайлов коротко ответил:

«Она уже началась.»

Комнату для работы, нам выделили без окон. Одну из тех, где свет всегда одинаковый, сколько бы ни было времени на часах. Белые стены, стол, заваленный бумагами, два вентилятора под потолком, которые только перемешивали влажный кубинский воздух. На одной стене уже висела карта Карибского бассейна, на другой — Латинская Америка, утыканная цветными флажками.

— Ну что, doctor, — сказал Эль-Текнико, ставя на стол очередную пачку бумажных папок с иесемками, — добро пожаловать в департамент археологии революции.

Я усмехнулся. На столе были разложены три слоя времени.

Слева — перехваченные радиограммы «Зденека». Тонкая бумага, машинописный шрифт, пометки наших и кубинских дешифровщиков и аккуратные подчёркивания генерала: «налог на деградацию буржуазии», «вторая волна освобождения Латинской Америки», «истинная солидарность требует иных ресурсов».

Справа — пожелтевшие листовки и стенгазеты начала пятидесятых. Архив студенческого движения Гаванского университета: комитет против Батисты, кружки марксистов, подпольная типография. На некоторых листах стояла знакомая подпись: «C. M. Rojas» или полностью — «Camilo Montoya Rojas». Почерк был уверенный, чуть угловатый.

В центре — свежие отчёты: Колумбия, Панама, Никарагуа. Ксерокопии документов ФАРК, перехваченные прокламации колумбийских «освободителей», сводки о росте кокаинового экспорта через Медельин и Кали. Несколько страниц были помечены красным: «suspected ideological coordinator», «Camilo M.», «financiador».

Четвёртым за столом сидел ещё один кубинец — худой, очкастый, с блокнотом и коротко остриженной головой. Его представили сухо:

— Товарищ Рене Меса, аналитик DGI.

Он кивнул мне с интересом, как на диковинный прибор, который вдруг поставили рядом с его привычными таблицами.

Генерал стоял у карты, опершись плечом о стену. На его лице было то выражение, которое я уже выучил: «сейчас мы будем выжимать из мира всё, что он не хотел нам говорить».

«Готов? — спросил „Друг“ у меня в голове.»

«Поехали, — ответил я мысленно.»

— Ладно, — сказал генерал. — Начнём с текстов. Костя, твой номер. Нам нужно, чтобы это было не «нам кажется», а «по совокупности признаков с вероятностью, достаточной для отчёта наверх».

Я положил перед собой три страницы: радиограмма «Зденека» за прошлую неделю, листовку юридического факультета за 1953 год и ксерокопию прокламации одного из колумбийских фронтов ФАРК за 1979-й. Все три были уже помечены Рене: он подчёркивал ручкой места, где слух аналитика цеплял знакомое.

«Я подготовил предварительную выборку, — сообщил „Друг“. — Чаще всего повторяющиеся фразы и конструкции. Смотри.»

Перед внутренним взглядом вспыхнула сетка: чёрные строки текста, а поверх — подсвеченные одинаковым цветом обороты.

«Новый этап освобождения нашего континента».

«Истинная независимость требует иной экономики».

«Те, кто продают своё достоинство за сахар и нефть, должны платить налог на деградацию».

«Тройное совпадение, — сказал „Друг“. — В студенческой листовке 1953 года, в прокламации ФАРК 1979 года и в радиограмме „Зденеку“ в 1981-м. С сохранением структуры и даже отдельных пауз. Это не просто цитата — это собственная формулировка автора.»

— Вот это, — сказал я вслух, ткнув пальцем в фразу про «налог на деградацию буржуазии», — идёт через все три эпохи. Пятьдесят третий — юниорский кружок законников на юрфаке, документ с подписью Камило Монтойя Рохас. Семьдесят девятый — прокламация от имени одного из фронтов ФАРК, найденная у убитого боевика. И последнее — «Зденек», который, по идее, сидит где-то в гуще кубинской бюрократии.

Рене закивал, быстро записывая.

— И это не цитата Марти или Боливара, — добавил я. — Я прогнал её через справочники. Это их внутренняя кухня.

«Подтверждаю, — отозвался „Друг“. — Совпадений в классической литературе не найдено. Зато встречаются производные в нескольких текстах, связанных с подпольными группами в Колумбии и Никарагуа в 1970–1980-х.»

Рене поднял голову:

— Никарагуа?

Его вопрос повис в воздухе, а в голове моей и генерала зазвучал еще один голос:

«Да, — вмешался „Помощник“ уже с орбиты, его голос был чуть более отстранённым. — В радиоперехватах времён гражданской войны в Никарагуа обнаружены искажённые варианты этой же формулировки. В документах, связанных с поддержкой сандинистов со стороны иностранных „добровольцев“. Подписи нет, но стиль…»

— Стиль тот же, — вслух закончил я. Это прозвучало как ответ Рене. — Это как почерк по грамматике.

Генерал кивнул:

— Что ещё?

«Отсылки к Боливару и Марти, — подсказал „Друг“. — Сравни.»

Я переложил листы. В студенческой газете Камило рассуждал о «незавершённом деле Боливара», которое «получило второе дыхание на Кубе» и «должно быть доведено до конца от Сьерра-Маэстры до Анд». В колумбийской прокламации через двадцать пять лет было почти то же самое, только в другую сторону: «огонь, зажжённый в Сьерра-Маэстре и Сандино, должен соединиться с пламенем Боливара в Андах». «Зденеку» в своей радиограмме формулировалось мягче, но узнаваемо: «новая волна освободительных движений, которая должна соединить опыт Кубы, Никарагуа и андских партизан».

«Общее ядро образов и одинаковая авторская сборка, — пояснил „Друг“. — Не просто цитирование популярных фигур, а повторение собственной конструкции. Это как если бы один и тот же человек всю жизнь жонглировал тремя-четырьмя любимыми метафорами.»

В этот момент Рене тихо хмыкнул:

— Значит, наш мистер Монтойя не только любит Боливара, но и повторяет один и тот же тост сорок лет подряд.

— Никогда не недооценивайте силу привычек, — заметил генерал. — У нас в ЦК тоже есть люди, которые те же фразы повторяют с шестидесятых.

Я перевернул ещё несколько листов. В студенческих текстах Камило мелькали ссылки на события, которые позже станут вехами: Гватемала и переворот 1954-го, забастовки в Колумбии, «необходимость объединённого фронта против Вашингтона и его лакеев». В документах ФАРК — уже конкретные отсылки к Кубинской революции, к провалу высадки в заливе Кочинос (Плайя-Хирон, 1961), к Карибскому кризису 1962-го: там говорилось, что «Куба показала, как нужно разговаривать с империализмом». У «Зденека» — аккуратные, почти стерильные формулировки: «опыт Карибского кризиса» и «уроки гибели Альенде в Чили в 1973-м».

«Эволюция лексики, но не концепций, — подвёл итог „Друг“. — Автор становится осторожнее, но не меняет каркас своих мыслей.»

— Хорошо, — сказал генерал. — Значит, по стилю у нас уже тройное совпадение: студент Камило, идеолог партизан в Колумбии и отправитель радиограммы «Зденеку». Что по технике?

Рене развернул карту. Красным маркером были обведены маршруты: Колумбия — Панама — Гаити или Доминикана — Куба.

— С конца семидесятых, — начал Эль-Теунико, — по данным наших друзей, колумбийские партизаны всё чаще переходят на налоги с кокаинового бизнеса. Сначала это были просто «революционные налоги» на лаборатории Медельина, потом — прямое участие в охране караванов. После 1979 года, когда сандинисты взяли Манагуа, часть каналов пошла через Никарагуа: оружие туда, кокаин — обратно, через Коста-Рику и Панаму.

Он постучал по Панаме:

— Панама при Торрихосе, а потом при Норьеге — фактически прачечная для всех: от ЦРУ до колумбийцев. Свободная зона Колон, банковская тайна. Наши данные по нескольким фирмам-прокладкам показывают, что через них шли и поставки медикаментов на Кубу в семидесятых, и странные транши, которые мы раньше считали «помощью от прогрессивных кругов Латинской Америки».

— А теперь? — спросил генерал.

Подключился Рене. Он перевернул лист, показал таблицу: года, суммы, названия фиктивных компаний.

— Теперь мы видим, — сказал он, — что часть этих фирм связана с людьми, которых наши колумбийские друзья называют «контактами Камило». Они не значатся в полуофициальных списках Медельина или Кали, они — как бы «идеологический слой». Они те, кто распределяет так называемый «революционный фонд».

«Подтверждаю пересечение по трём юридическим лицам, — вмешался „Помощник“. — Через них проходили и поставки оборудования на Кубу в последние пару лет, и деньги, ушедшие затем в через Белиз, Панаму в Швейцарию.»

Генерал посмотрел на карту, потом на меня:

— Узнаёшь почерк?

— Очень, — сказал я. — Это те же тропинки, по которым гуляют некоторые наши знакомые банки в Европе. Просто раньше мы думали, что эта река только про золото и активы, а оказывается, в неё сливают и кокаиновые притоки.

Рене пожал плечами:

— У нас другие приоритеты. Африка, Ангола, Эфиопия. На Латинскую Америку мы смотрели через призму «сандинистов-хунтов-консерваторов». Теперь, когда вы принесли со своей стороны финансовые модели, пазл начал складываться иначе.

«Сопоставление временных рядов показывает рост активности именно после 1979 года, — сухо добавил „Помощник“. — Победа сандинистов, усиление ФАРК и ELN, формирование М-19, общая радикализация. Для финансирования этого нужен был устойчивый источник валюты. Им стал кокаин.»

— А Куба? — спросил генерал. — Где здесь Куба?

Рене ткнул в карту.

— Куба в этом треугольнике дважды, — ответил он. — Первый раз — как символ. Имя Фиделя, Че, Сьерра-Маэстры фигурирует в каждой второй прокламации. Второй раз — как логистический и политический ресурс. Через нас идут кадры, подготовка, иногда лечение. Через нас можно легитимизировать часть финансовых потоков: «пожертвования на дело революции».

Он взял одну из радиограмм «Зденека»:

— А теперь почитаем, что пишет ваш друг, — и подчеркнул несколько фраз. — «Наши товарищи на континенте готовы взять на себя часть материального бремени борьбы». «Существуют внеинституциональные источники средств, которые можно направить на поддержку проектов, важных для Кубы и других стран». «Мы должны смотреть на вопрос ресурсов шире, чем через призму сахарных квот и никеля».

Он поднял взгляд:

— Это говорит не человек ЦРУ, не агент БНД. Это говорит идеолог, который искренне считает, что кокаин — такой же ресурс, как сахар. Только более доходный.