Беглый в Гаване 4

Глава 11

Наша персональная с генералом комната радиоперехвата была погружена в тёплый полумрак. Старая вентиляция гудела так, будто в шахте прятался сонный зверь. Я сидел за столом, передо мной — два экрана: левый показывал видеореконструкцию из бликов металлической ручки на двери кабинета Тэтчер, правый — аудиограмма вибраций оконного стекла.

Измайлов только что провёл в штабе Центра короткое совещание, и теперь, сев напротив, кивнул мне:

— Включай. Посмотрим, что нам расскажут супруги, — сказал он так, будто речь шла не о премьер-министре одного из самых опасных игроков планеты.

Я активировал запрос. «Друг» мягко раскрыл архив, и на экране ожила тёмная комната на Даунинг-стрит. В отражении на латунной ручке двери угадывались два силуэта: худой женский профиль, рука, двигающая карандаш по документам, и рядом с камином — фигура мужчины с газетой.

Голос Тэтчер появлялся не сразу, а словно вырастал из вибраций стекла, которые собирала «Птичка».

— Спать сейчас — роскошь… слишком много движений, слишком много глаз…

Измайлов напряженно слушал, подавшись вперёд, Сцепив кисти рук, и уперев локти в колени. Лицо неподвижное, только большой палец правой руки тихо постукивал по кисти левой — так он думал. Я уже знал этот ритм.

Когда Маргарет упомянула Карингтона, генерал тихо хмыкнул.

— Вот оно, — сказал он. — Началось. Политическая зачистка под предлогом войны. Раз уж жертва нужна, лучше выбрать ту, которая сама полезет на алтарь. Порядочность — это роскошь, Костя. Особенно среди старой британской аристократии.

Видео отражало, как Дэ́нис складывает газету, как она поднимает листы, как двигаются их силуэты в приглушённом свете лампы.

— Государственные решения, — продолжал генерал, — никогда не принимаются в залах заседаний. Там их только оформляют. Настоящие решения — в таких вот комнатах, где один человек проговаривает стратегию другому, тому единственному, кому может абсолютно доверять.

Когда Тэтчер говорила о Джоне Адере, я уловил в её голосе смесь презрения и анализа — идеально выверенный микс.

Генерал кивнул:

— Она расставляет фигуры. Смотри, как работает её мысль: кто мешает — уйдёт. Кто не мешает — останется до конца войны. Она чистит поле, чтобы перед боем на нём не было лишней травы под но

На экране Дэ́нис налил ей виски, но она не притронулась.

— Видишь, — сказал генерал, — это жест. Она показывает мужу: на эмоции нет времени. Победа требует трезвой головы. Удивительно, как многое можно прочитать в том, как человек держит стакан.

Когда в записи дошло до слов:

«Война — это не про вину. Это про архитектуру власти.»

— генерал выпрямился.

— Вот это запомни, Костя, — произнёс он тихо. — Это ключ к её мышлению. Она не хочет войны ради войны. Она хочет войну как инструмент перераспределения сил. Мелкий внешний конфликт позволяет провести крупные внутренние перестановки без сопротивления.

Я кивнул — потому что именно так и звучали её слова: холодно, расчётливо, как у врача, произносящего диагноз.

Но дальше прозвучало то, что я не ожидал услышать:

«Она знает, что я знаю.»

«Иногда достаточно намёка…»

Измайлов поднял глаза на экран, а потом на меня:

— Вот теперь обращай внимание особенно. Это политика уровня «Альфа». Намёк на фотографии, на манифесты, на связи с островами… ты понимаешь о чём речь.

— Да, — ответил я. — Эпштейн и его предшественники. Частные рейсы.

— Именно. В таких кругах никто никому ничего не говорит прямо. Достаточно намёка — и на столе уже вся колода. Она играет блефом, но такой блеф тут работает лучше правды.

Мы дошли до места, где Денис спросил:

«Когда ты это начнёшь?»

Генерал скрестил руки.

— И это правильно, — сказал он. — Важно не только что ты делаешь, но и когда. Политическая зачистка перед войной — как подготовка палубы перед штормом. Если не убрать ненужные ящики — они же и улетят первыми.

В записи прозвучал ответ Тэтчер:

«Через два-три дня, после того как „El Borracho“… Пока Аргентина только готовится.»

Генерал тихо выдохнул:

— Вот она и сказала. Самое честное в этой комнате — это тихое шуршание его газеты. Он её хорошо знает. Она — себя ещё лучше. И она понимает, что момент для чистки идеален: кризис растёт, война ещё не началась, противники заняты своими страхами.

Он наклонился ближе, словно подводя итог:

— Костя, смотри внимательно. Мы не просто пишем историю. Мы наблюдаем, как другие пытаются её переписать под себя. И когда всё закончится, эта запись, — он кивнул на экран, — будет ценной не меньше, чем снимки их эскадры. Потому что война выигрывается не только кораблями. Она выигрывается головами.

Я выключил запись. Комната на секунду показалась слишком тёмной, а тишина — слишком плотной.

Генерал медленно поднялся:

— Сохрани в архив, под высшим грифом. И поставь защиту.

И я понял: в этом мире не только корабли идут к Фолклендам. Кто-то уже двинул свои пешки заранее — и тем опаснее становилось море между Лондоном, Буэнос-Айресом… и нашим маленьким центром в Гаване.

Когда запись была сохранена и голограмма Даунинг-стрит погасла, «Друг» тихо подал сигнал — не тревогу, но тот короткий импульс, который означал: есть дополнительный материал, связанный по контексту.

— Что там? — спросил генерал.

«Фиксация воздушного борта. Премьер-министр Великобритании, рейс в Брюссель. На борту также министр иностранных дел лорд Питер Карингтон», — отозвался «Друг».

Я автоматически активировал второй экран. Он развернулся как глубинный слой карты — темно-синий фон, дорожка самолёта над Ла-Маншем и набор точек вокруг него.

«„Помощник“, дай расшифровку каналов.»

«Передача по четырём закрытым протоколам. MI6, МО Великобритании, Форин-офис, канал правительственной связи GCHQ. Фоновая активность превышает стандартный уровень для международного визита в восемь раз.»

Генерал тихо присвистнул.

— Значит, ночь у них неспокойная. Что по содержанию?

«Открытый текст пока отсутствует. Но метрики времени совпадают с перехваченной нами активностью у берега Южной Георгии. Высокая вероятность обсуждения немедленного развёртывания подводных сил.»

На экране салон правительственного самолёта, мягкий свет, Тэтчер в кресле у иллюминатора, ровная спина, руки сцеплены на коленях. Внешне спокойна — даже холодна. Но «Помощник» подсветил то, чего обычный человек бы не заметил: микродвижение пальцев, еле заметная вибрация дыхания при получении каждого нового пакета данных.

Она прочитала сообщение — лицо не изменилось.

Министр Карингтон рядом осторожно наклонился:

— Мэг, плохие новости?

Её голос вибрировал на частотах уверенности.

— Хуже. Опасные новости. Аргентина ведёт двойную игру. Южная Георгия — не эпизод. Это начальная точка. Они двигаются дальше. Нам нужна глубинная оборона.

«Друг», следя за ритмом разговора, приблизил премьера.

— Вы хотите сказать… — Карингтон подался вперёд, — что это может перейти в полномасштабное столкновение?

— Переходит, Питер. Прямо сейчас. Пока мы сидим здесь.

Тэтчер быстро набрала код на правительственном терминале — «Птичка» подхватила отражение движений пальцев через отблески на лакированной поверхности столика.

— Вводите в боевую готовность три лодки.

— Три? — почти прошептал он.

— Да. «Спартан» уже выходит. Следом — «Сплэнджер». И «Конкерор» держите на низком старте. Аргентинцы не остановятся на одном острове. Им нужно показать силу. А мы покажем большу́ю.

Самолёт вошёл в зону облаков, связь на секунду дрогнула, но восстановилась почти сразу — «Помощник» подчистил шум и вывел на экран энерго-подпись правительственного борта — красные всплески, как удары сердца.

— Фиксирую телеграмму с борта премьер-министра. Получатель — военный кабинет. Статус: «неотложно».

Измайлов произнёс:

— Хочу дословно.

«Друг» воспроизвёл реконструкцию текста:

«Нотт. Приступить немедленно. Южная Атлантика — зона растущей угрозы. Аргентинские силы разворачиваются. Подготовить развёртывание трёх атомных субмарин. Согласование дальнейших действий — по закрытому каналу из Брюсселя.»

Генерал сжал подбородок рукой.

— Вот она. Игра ускорилась. Они поняли, что Южная Георгия — это только прелюдия. Британцы уже знают, что война неизбежна… и начинают расставлять фигуры.

К моменту посадки самолёта в брюссельском аэропорту шум толпы, вспышки камер, журналисты — всё это было лишь декоративным фасадом. Тэтчер сошла по трапу так, будто у неё обычный визит.

Но «Помощник» выделил момент:

— Скрытый звонок. Канал MOD в Лондоне активирован.

Лорд стоял рядом, руки в карманах, лицо спокойное — только зрачки расширены.

Тэтчер говорила тихо:

— Джон, мы запускаем южный вектор. Всё. Не дожидайтесь вторжения. Готовьте субмарины.

И добавила:

— У нас нет больше такой роскоши как время.

Измайлов выдохнул и тихо сказал:

— Они начали свой отсчёт. И даже не подозревают, что кто-то это знает вместе с ними.

Я закрыл архив.

А в тишине радиорубки было слышно только дыхание наших искинов, чьи холодные голоса умели видеть войну раньше людей.

Утро председателя совета директоров (Chairman) и генерального директора (CEO) инвестиционной компании The Vanguard Group началось не с будильника, а с запаха кофе.

В доме Боглов всегда вставали рано, но не из-за привычки, а из уважения ко дню — к тому, что впереди есть время, которое не нужно догонять. Сквозь окно кухни проникал прозрачный осенний свет. Листья клёнов у дорожки уже начали желтеть, и сквозь них мягко отражались тени качающихся ветвей.

Джон спустился вниз в том же тёмном костюме, что носил уже третий год подряд. Его жена Ив улыбнулась, поправляя воротник.

— Кашу тебе, или овсянку, как всегда?

— Как всегда, — ответил он, — привычка — лучший друг инвестора.

Они оба засмеялись, и смех этот прозвучал как старая, но по прежнему приятная и правильная мелодия.

На стене степенно тикали часы, в раковине зазвенела ложка. Радио шептало новости: президент говорил о налогах, кто-то из сенаторов — о новой программе помощи ветеранам. Богл слушал вполуха, отмечая в уме не имена, а числа — ритм экономики, пульс рынка, который он умел чувствовать не ушами, а сердцем.

В семь сорок он уже выезжал на шоссе. Его «Форд Гранада» был стар, но ухожен: ни одной лишней царапины. В бардачке лежала тонкая тетрадь с заметками и выцветшая фотография — дети у моря. На переднем сиденье — газета Wall Street Journal, сложенная вдвое, и блокнот с рукописным заголовком: «Индекс = Справедливость».

До офиса Vanguard Group в Мэлверне было двадцать минут пути. Дорога шла через зелёные холмы и фермы, где коровы лениво затягивали в себя траву. Утренний туман садился на лобовое стекло мягкими каплями, и Богл иногда выключал радио, чтобы просто послушать шум мотора и понять, что всё идёт, как надо.

Вестибюль «Вэнгарда» пах свежей бумагой и кофе. Ни мрамора, ни стеклянных перегородок — просто светлые стены и табличка с девизом:

«Владельцы фонда — его клиенты.»

Секретарша, миссис Келли улыбнулась, передавая пачку корреспонденции.

— Мистер Богл, письмо от колледжа. Вас снова зовут прочитать лекцию.

— Скажи им, что я приду, — ответил он, — но только если позволят говорить о скучных вещах.

— О каких, сэр?

— О честности.

Он вошёл в свой кабинет, снял пиджак, закатал рукава. На стене — карта США и диаграмма роста фонда за последние шесть лет. Никаких личных портретов, только цитата, напечатанная крупными буквами:

«Сложное — враг доверия.»

Первым делом — чашка кофе, вторая за день. Затем — обход этажей. Он проходил между столами, здоровался со всеми по имени: с молодым клерком, с бухгалтером, с девушкой из архива. У каждого находил слово — не для контроля, а для участия.

В девять началось совещание. За длинным столом сидели аналитики, юристы, ассистенты. Богл слушал отчёты спокойно, не перебивая.

— Мы теряем темп по комиссионным, — сказал финансовый директор.

— Это не потеря, — ответил Богл, — это проверка. Если люди платят меньше, значит, мы ближе к идеалу.

Он чертил карандашом линии на листке бумаги — не графики, а соотношения времени и выгоды. Потом поднял взгляд:

— Мы не должны быть первыми. Мы должны быть самыми надёжными. У кого-то есть возражения?

Никто не возразил. Он улыбнулся, и напряжение в комнате мгновенно растворилось.

После совещания он позвонил в университет.

— Это Богл. Да, я смогу прочесть лекцию в пятницу. Тема — «Инвестирование без жадности».

Пауза.

— Да, понимаю, звучит скучно. Но попробуем сделать её заразительной.

К обеду он вышел на улицу. Осень стояла прозрачная, воздух пах свежестью и прелой землей. В небольшой столовой неподалёку он всегда заказывал одно и то же — суп, сэндвич и воду без газа. Вокруг сидели студенты и клерки; никто не обращал на него внимания, и это его вполне устраивало.

После обеда — работа с письмами клиентов. Он любил эти часы. Писал сам, без секретарей, от руки:

«Уважаемая миссис Кэрол, вы спрашиваете, стоит ли вам менять фонд. Отвечаю: если вы не спешите разбогатеть — нет. Спокойствие даёт большую доходность, чем азарт.»

К вечеру, когда свет в офисе стал мягче, он остановился у окна. Во дворе напротив офиса играли чьи-то дети, они визжали от счастья, гоняя мяч.

— Вот она, прибыль, — пробормотал он. — Всё остальное — цифры.

Он выключил лампу, взял пальто и, проходя мимо охраны, кивнул дежурному.

— Доброй ночи, мистер Богл.

— И вам, Том. Не забывайте вкладываться в себя. Это надёжнее доллара.

Дома его ждал ужин и смех внуков. Ив поставила чайник, достала старый альбом. Они листали фотографии: море, песок, тот самый день, когда он решил, что жизнь — не гонка, а марафон.

Перед сном он записал в тетрадь:

«Сегодня рост фонда 0,7 %. Завтра, может быть, упадёт. Главное — чтобы росло доверие. Остальное приложится.»

Свет погас. За окном тихо шелестели деревья. Мир продолжал жить по своим цифрам, но в этом доме всё было на своих местах.

Мы выскочили обратно в тоннель и побежали по узкой полке. Вода плескалась, фонари рыскали по бетону и кабелям, выхватывая куски стен и надписей, сделанных кем-то ещё в шестидесятых. Где-то сверху, через люки, просачивался гул города — сквозь решётки можно было различить звук машин и далёкие голоса.

Я думал о том, как люди в любой эпохе одинаково любят дырки в системе — и верят, что они видят их только сами.

«Ещё двадцать метров, — считал „Друг“. — Потом лестница вверх. Тепловой след ещё держится, он свежий. Объект двигался быстро, но без паники.»

— То есть он считает, что у него всё под контролем, — перевёл генерал.

Лестница появилась неожиданно: просто ещё один боковой проём, из которого тянуло сырым и солёным воздухом. Мы поднялись наверх уже без особой скрытности — там, где пахнет морем и ржавчиной, лишний стук не так бросается в глаза.

Дверь наверху вывела нас в маленький бетонный карман — кусок набережной, зажатый между старым складом и обвалившейся стеной. Впереди был пирс: узкая полоса потемневшего дерева на металлических сваях, уходящая в тёмную воду. За пирсом — покосившиеся лодки, привязанные к кольцам ржавыми тросами, дальше — чёрная гладь залива с редкими бликами света.

Воздух здесь был другим — плотнее, солонее. В нём смешались запахи соли, мазута, перегретого дерева и дешёвого бензина, которым кубинцы разбавляли дизель. Где-то за бухтой играла музыка — то ли «Los Van Van», то ли кто-то из старой гвардии с пластинкой семидесятых. Старая электростанция осталась за спиной — тёмный куб с выбитыми окнами; часть города по вечерам питалась от её усталых турбин, часть — от генераторов, завезённых ещё в конце семидесятых в рамках соглашений, которые уже скоро заканчивались.

И фигура. Силуэт человека на пирсе, уже почти у самого края. Он шёл быстро, но не бежал — скорее как человек, который опаздывает на последний автобус, но знает, что его подождут. Я видел, как он спускается по узкой лестнице к воде, держась за перила уверенной рукой.

Человек один раз оглянулся на мгновение, и в блеклом свете редких фонарей мы успели заметить седину и очки в толстой роговой оправе.

Эль-Текнико тихо выдохнул, почти простонал:

— Madre de Dios… Это наш старый инженер с узла связи. Я же хоронил его три года назад. Инфаркт, официально. Я держал в руках бумагу из министерства…

Филипп Иванович ответил ровно, почти без интонации:

— Видимо, похоронил неудачно. Или хоронил не его. Такое случается чаще, чем хотелось бы.

Силуэт у воды остановился на краю пирса, как человек, который точно знает, где у доски заканчивается твёрдое и начинается пустота. Тень подняла руку к уху — жест привычный для тех, кто носит гарнитуру или просто слушает в наушнике шорох чужих голосов.

В этот момент «Друг» выдал во мне вспышку данных, как болезненный импульс в затылок:

«Передача прервана. Несущая оборвана на исходящей стороне. Тепловая сигнатура исчезла с поверхности. Вероятно — погружение в воду. Обнаружено резкое изменение теплополя на отметке минус полтора метра.»

Мы одновременно рванули вперёд. Доски пирса глухо застучали под ногами. Вода у края пузылилась ровно настолько, чтобы понять: кто-то вошёл в неё не как случайный утопленник, а как человек, который знает, что он делает.

К тому моменту, когда мы подбежали к самому краю, никого уже не было. Лишь круги расходились всё шире, отражая редкие огни далёкого порта и красные точки на мачтах. Где-то в стороне лениво скрипнула верёвка о кнехт.

«Объект под водой, — ровно сказал „Друг“. — Скорость — около метра в секунду. Направление — к устью канала. Угол погружения стабильный. Он идёт как обученный пловец, а не как человек, который впервые нырнул в одежде.»

— Достанем? — спросил я, тяжело дыша.

«Без подготовленных пловцов и лодки — нет, — честно ответил „Друг“. — К тому моменту, как вы кого-то сюда приведёте, он либо выйдет в открытый залив, либо сядет в заранее подготовленное укрытие.»

Эль-Текнико стоял, упёршись руками в колени, и смотрел в чёрную воду.

— Мы опоздали на пять минут, — глухо сказал он. — Всего на пять минут. Рамон всегда любил приходить раньше и уходить позже… Похоже, привычка осталась.

Генерал выпрямился, медленно провёл рукой по перилам пирса. Краска облезла, под пальцами скрипела ржавчина.

— Не совсем, — сказал он. — Мы узнали, кто пользовался старым кабелем. Но он — не «Зденек».

Я посмотрел на него.

— В смысле — не он? — спросил я. — Он же имел доступ, он врезался в кабель, он гнал наши записи в эфир…

— Он — рука, — перебил генерал. — Техническая. Слишком хороший инженер, чтобы быть автором текста. Слишком старый, чтобы ходить к Фиделю. Слишком видимый, чтобы самому брать на себя риск. Он — тень. Тень того, кто стоит за ним. Того, кто сказал ему, куда врезаться и как поставить магнитофон.

«По косвенным признакам это действительно логично, — мягко подтвердил „Друг“. — Стиль сообщений, которые мы перехватывали, ближе к офисному работнику среднего или высшего звена, чем к технику. Рамон мог только обслуживать канал, но не формировать содержимое.»

Я ещё раз посмотрел на чёрную полосу воды, где по расчётам «Друга» сейчас шёл под водой старый инженер, который двадцать лет передавал чужие разговоры, а потом решил продать часть из них.

— Значит, мы ловили не «Зденека», — сказал я. — А его тень.

— Зато теперь мы знаем, как именно эта тень двигалась, — ответил генерал. — А по тени иногда легче найти того, кто её отбрасывает.

«В трёхстах метрах от берега зафиксировано движение небольшого объекта под водой, — тихо добавил „Друг“. — Направление — северо-запад, в сторону выхода из залива. Скорость — около пяти узлов. Габариты — малые. Возможен минисуб или буксируемый контейнер. Подобные конструкции уже начали использовать в Карибском бассейне для контрабанды…»

— Понял, — перебил я. — Не только мы любим старые ходы.

Генерал выдохнул, как человек, который уже принял неприятное решение, и мысленно добавил — так, чтобы это услышали только я и искин на орбите:

«Пусть „Помощник“ займётся. Отметь цель, просчитай возможные точки выхода. Если этот минисуб связан с нашими кабелями — он всплывёт там, где у кого-то есть ключи от двух разных дверей.»

Я почувствовал, как где-то далеко в небе, за облаками, проснулся другой уровень машины — тот, который следил не только за эфирами, но и за всем, что было способно двигаться по воде.

Генерал обернулся к Эль-Текнико:

— Ваш Рамон будет думать, что ушёл красиво. Пусть. Не спешите объявлять его погибшим, пропавшим или предателем. Пусть «Зденек» какое-то время живёт в уверенности, что ему ничего не угрожает.

Эль-Текнико медленно кивнул, не отрывая взгляда от воды.

— А мы в это время, — продолжил генерал, — займёмся теми кабинетами, где могли родиться эти тексты. Ты, Костя, — он повернулся ко мне, — займёшься лингвистикой с «Другом». Сравните стили, обороты, любимые канцеляризмы.

Я изогнул бровь…

— У нас пока есть только ты.

«И я, — напомнил 'Друг».

Я усмехнулся в ответ.

Ветер с моря донёс запах мазута и тины. Где-то в стороне, ближе к старому порту, протрубил гудок — одного из немногих ещё живых грузовых судов, которое еще не списали в металлолом.

А мы стояли на старом, ржавом пирсе и понимали, что настоящая охота только начинается.