Архитектор Душ VIII

Глава 5

Еще совсем недавно Андрей Иванович с легкостью бы ухватился за это предложение. В мире, где он вырос и правил, браки были не про любовь, а про альянсы, слияния капиталов и чистоту крови. Он привык распоряжаться судьбами своих детей и своего рода. Пускай не всегда удачно, но пока жив старший Громов, обычно он решал, что и как кому делать.

Володю он знал полжизни. Они никогда не враждовали, их интересы не пересекались чересчур серьезно, а встречи за бокалом коньяка всегда оставляли приятное послевкусие интеллектуальной беседы равных. Пожалуй, Владимир Николаевич Муравьев был одним из немногих, кого Громов мог назвать человеком, заслуживающим доверия в этом террариуме, именуемом высшим светом.

Но стоило ему открыть рот для согласия, как перед мысленным взором возникло лицо Виктора. Серьезное, жесткое, лишенное той юношеской мягкости, что была раньше. Он вспомнил их разговор в Москве, в больничной палате. Вспомнил тот холодный блеск в глазах сына, когда тот четко и недвусмысленно очертил границы допустимого вмешательства в свою жизнь. «Моя личная жизнь — это моя территория, отец. И вход туда только по приглашениям».

Андрей Иванович вздохнул, выпуская дым в ночное небо.

Да-а-а-а… Вот были ж люди в наше время, не то, что нынешнее племя… Тут, видите ли, уважением к слову отца уже и не пахнет. Мир заполонила эта новомодная толерантность, психология, эти самые «личные границы». Попробуй теперь скажи: «Ты сделаешь так, потому что я твой отец, и я так сказал». Раньше это было аксиомой, законом, не требующим доказательств. А теперь?

С Настасьей этот номер еще прошел, она была мягче, податливее. А вот с Виктором… Андрей Иванович чувствовал внутри странную смесь эмоций. С одной стороны он испытывал почти болезненное уважение к новой позиции сына. Виктор казался ему теперь настоящей скалой, о которую можно разбить лоб, но которую нельзя сдвинуть. Да, он стал ворчливым, циничным, неудобным, но он стал Личностью. С другой стороны… был бы жив прадед Андрея Ивановича, суровый генерал, прошедший войны, он бы, наверное, тут же преставился на тот свет от одних только заявлений правнука о свободе выбора. А сейчас, поди, в фамильном склепе вертится вокруг собственной оси, как турбина на электростанции.

Громов-старший вздохнул еще раз, тяжелее.

— Я бы и рад, Володь, — произнес он честно, глядя на друга. — Да только не буду я Витьку насильно сватать. Не те времена и не тот он человек.

Муравьев удивленно поднял бровь, но быстро сориентировался.

— Дык никто и не собирается насильно, Андрей! Мы же не в Средневековье, чтобы под венец под конвоем вести. Они давно знакомы, можно сказать с первых дней, как он сюда попал. Нам стоит только создать благоприятные условия. Посадить рядом за ужином, отправить прогуляться по парку, намекнуть невзначай… Слово за слово… сам знаешь, как оно бывает. Искра, интерес, а там и природа свое возьмет.

Громов покачал головой, стряхивая пепел с сигары.

— Он взрослый человек, Володь, и очень самостоятельный. Пусть сам решает, с кем ему жить и на ком жениться. Со своей стороны, я тебе могу сказать, положа руку на сердце: я был бы только за. Ангелина — прекрасная партия, лучшей и желать нельзя. Но пойми меня правильно. Мы не так давно с ним возобновили общение, едва наладили хоть какие-то мосты после двенадцати лет молчания. Я сейчас хожу по тонкому льду. Я не хочу его терять снова, насаждая собственные идеи и планы. Он и без того строптивый сейчас, на каждое мое предложение находит сто логичных аргументов, почему надо сделать иначе. А если я начну лезть в его постель и сердце… боюсь, он просто развернется и уйдет окончательно и бесповоротно. И на этот раз инициатором будет он. И на кого тогда род останется?

Владимир Николаевич понимающе покивал головой. Он был умным человеком и хорошим стратегом, поэтому умел отступать, когда видел стену.

— Я понимаю, Андрей. Все понимаю, — он облокотился на балюстраду, затянувшись сигарой и глядя на темные силуэты кипарисов в саду. — Сложные нынче пошли времена, да? — усмехнулся он грустно. — Молодежь совсем распоясалась. Того и гляди, скоро аристократия вообще исчезнет в привычном смысле этого слова. Будут жениться по любви на простолюдинках, жить в квартирах-студиях и работать менеджерами.

Андрей Иванович горько усмехнулся, глядя на тлеющий уголек сигары.

— Знаешь, Володь, я последнее время все чаще думаю, что наше время уже прошло. Мы — последние из могикан. Посмотри вокруг. Посмотри, что осталось от того лоска и блеска, который был у наших прадедов. Кодексы чести, когда слово дворянина стоило дороже золота… Пышные балы, где решались судьбы стран… Рыцарские турниры, пусть и в виде дуэлей… Где это все?

Он обвел рукой пространство, словно пытаясь поймать в кулак уходящую эпоху.

— Вот я и думаю, глядя на наших детей, на этот новый мир с его гаджетами, скоростями и цинизмом… а осталась ли вообще аристократия в том привычном смысле, который мы с тобой знаем?

Оставшаяся часть вечера потекла по руслу размеренной светской реки, где вместо воды плескалось дорогое шампанское, а берега были усеяны бархатом.

Мы с Корнеем, оставив дам наслаждаться десертами и легкими беседами в кругу благовоспитанных матрон, оккупировали ломберный столик в курительной комнате. Здесь воздух был сизым от табачного дыма, пахло выдержанным коньяком и старой кожей, а ставки делались не ради денег, а ради самого процесса и репутации.

— Пас, — бросил тучный советник губернатора, сбрасывая карты с выражением вселенской скорби на лице.

— Поддерживаю, — Корней лениво кинул в центр стола фишку, даже не меняя выражения лица.

Инквизитор играл в покер холодно, методично и абсолютно безжалостно. Его лицо оставалось непроницаемой маской, и даже я не мог понять, блефует он или действительно собрал на руках флеш-рояль.

Я же играл иначе. Агрессивно, на грани фола, стараясь запутать противников. То выходил в олл-ин со старшей картой на руках, то вел себя стеснительно и держался позади с каре.

— Колл, — я подвинул свою стопку фишек.

Мы вскрылись. Корней показал две пары. Я выложил фул-хаус.

— Громов, ты невыносим, — вздохнул советник, наблюдая, как я сгребаю банк. — У меня ощущение, что ты видишь карты насквозь.

— А может, я так действительно могу, — отшутился я, прищуривая глаза, на что все за столом похихикали, но на всякий случай стали ко мне внимательнее приглядываться.

В перерывах между раздачами я скользил взглядом по залу через открытые двери.

Алиса.

Она больше не напоминала испуганного зверька. Моя «лекция» во время вальса, похоже, возымела терапевтический эффект посильнее любого успокоительного. Рыжая вернулась в свое нормальное состояние: живая, любопытная, с искорками в глазах. Я видел, как она что-то увлеченно обсуждает с пожилым аристократом-архитектором, чьего имени я не помнил, активно жестикулируя, и тот слушает ее, открыв рот. Видимо, речь зашла о несущих конструкциях или сопротивлении материалов — любимый конек Бенуа. Она не краснела, не прятала взгляд и выглядела счастливой.

От сердца немного отлегло. Значит, кризис миновал, и мы не скатимся в пучину неловких молчаний и избегания друг друга на кухне.

Однако появилась другая проблема, которую предсказал отец еще перед выездом сюда.

Лидия и Алиса, две яркие незамужние девушки в окружении стареющих аристократов, их молодых сыновей и скучающих жен, произвели невероятный эффект.

Стоило им отойти от нас хоть на шаг, как вокруг тут же начинали кружить молодые и не очень стервятники благородных кровей. Золотая молодежь Феодосии, сынки местных магнатов, даже офицеры гарнизона, от которых за версту несло дорогим одеколоном и самоуверенностью.

— Смотри, — тихо сказал Корней, кивнув в сторону фуршетного стола. — Кажется, наших дам снова взяли в осаду.

Я посмотрел туда. Действительно. Алиса и Лидия стояли, прижатые к столу с канапе, а вокруг них, распушив хвосты, расхаживали трое молодых людей. Один, в мундире кадета, что-то вещал, картинно отставив ногу, двое других поддакивали, перекрывая девушкам пути к отступлению. Лидия вежливо улыбалась той самой улыбкой, за которой обычно следует ледяной душ, а Алиса озиралась по сторонам с видом человека, ищущего пожарный выход.

— Пора, — я допил виски и поднялся.

— Моя очередь слева, твоя справа, — кивнул Корней, поправляя пиджак.

Это превратилось в своеобразную игру, где я и Мастер Инквизиции, как два охранных Цербера, молча возникали за спинами ухажеров и продолжали так стоять, пока они не заметят наше довлеющее присутствие.

Однако эти упорно продолжали делать вид, что никого рядом с ними нет.

— Прошу прощения, господа, — мой голос прозвучал мягко, но в нем лязгнул металл, заставив кадета поперхнуться на полуслове. — Вынужден украсть у вас дам. Нас ждет партия в вист, и без их участия стол будет неполным.

Я подставил локоть Алисе. Корней, материализовавшийся с другой стороны, предложил руку Лидии.

— Но мы… — начал было один из ухажеров, но, наткнувшись на наши тяжелые взгляды, тут же сдулся. — Конечно-конечно. Хорошего вечера.

Мы увели девушек на балкон, подальше от назойливого внимания.

— Спасибо, — выдохнула Лидия, закатив глаза. — Еще минута, и я бы начала цитировать им Уголовный кодекс, раздел о домогательствах.

— А я бы рассказала про устройство корабельной канализации, — хихикнула Алиса. — Обычно это отбивает аппетит у любых кавалеров.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся я. — Но давайте прибережем тяжелую артиллерию на крайний случай.

Так случалось еще пару раз. Стоило нам отвлечься, как вокруг них снова образовывался вакуум, который тут же заполнялся желающими познакомиться. Мы только и делали, что успевали отводить девушек в безопасную зону.

Но в какой-то момент система дала сбой.

Мы с другом отлучились буквально на пять минут — переговорить с отцом и Муравьевым, которые обсуждали поставки табака. Когда мы вернулись в зал, картина была уже привычной: Лидия и Алиса стояли у колонны, а перед ними нарисовался очередной претендент.

На этот раз экземпляр попался особо настойчивый. Молодой человек лет двадцати, одетый по последней моде, но с явным перебором в аксессуарах — перстни, цепи, слишком яркий платок в кармане. Его лицо, уже тронутое первым пушком усиков под носом, выражало крайнюю степень самодовольства, граничащую с наглостью. Он нависал над Алисой, практически прижав ее к мрамору колонны, и что-то настойчиво втирал, активно жестикулируя бокалом с вином, рискуя выплеснуть содержимое на ее платье.

Алиса выглядела уже не просто растерянной, а откровенно напуганной. Лидия пыталась вклиниться, но парень просто отмахивался от нее как от назойливой мухи.

Мы с Корнеем переглянулись. Слов не требовалось. Синхронность, выработанная в боях с нечистью, сработала и здесь.

Мы подошли с двух сторон. Бесшумно, как две тени.

— Добрый вечер, — произнес я, положив руку на плечо парня. Не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы он понял: его личное пространство только что было грубо нарушено. — Боюсь, дамы устали и желают проветриться.

Корней встал с другой стороны, просто скрестив руки на груди, чуть опустив голову и глядя исподлобья. Честное слово, когда он там смотрел, даже мне становилось не по себе.

Парень дернулся, стряхивая мою руку, и развернулся. Его лицо покраснело от возмущения и выпитого алкоголя.

— А ничо тот факт, что мы с дамами ваще-та общались? — выпалил он заплетающимся языком, в котором аристократическое воспитание боролось с дворовым сленгом и проигрывало всухую. — Я, между прочим, сын барона Корфа! А вы кто такие, чтобы мне указывать?

В зале повисла небольшая пауза. Ближайшие гости затихли, предвкушая скандал.

Я медленно повернул голову и посмотрел на Корнея. Корней так же медленно, словно у него затекла шея, повернул голову и посмотрел на меня. В наших взглядах не было ни гнева, ни раздражения. Там была лишь бесконечная вековая усталость людей, которые видели вещи, от которых этот «сын барона» намочил бы свои модные брюки.

Мы стояли: я — человек, чья душа наполовину соткана из двух жизней и чего-то еще, что дало мне силу видеть души, и он — Инквизитор, чья работа заключается в том, чтобы смотреть на мир широко распахнутыми глазами и искать темную магию.

Затем мы синхронно перевели взгляд на это чудесное летнее дитя.

— А ничо, — тихо, почти шепотом произнес Корней.

Этого хватило.

Молодой барон моргнул. Его взгляд заметался между нами. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли в горле. Спесь слетела с него, как шелуха. Он вдруг съежился, став визуально меньше ростом. Его лицо побледнело, пятна румянца исчезли, уступив место нездоровой серости.

— Я… я… прошу прощения, — пробормотал он, делая шаг назад и чуть ли не опрокидывая поднос у проходившего мимо лакея. — Обознался. Всего доброго.

Он развернулся и практически растворился в толпе, стараясь стать невидимым.

— Эффектно, — прокомментировала Лидия, поправляя палантин. — Хотя «ничо» было лишним. Портит стиль.

— Зато доходчиво, — хмыкнул Корней, предлагая ей локоть.

— Идемте. Отец уже делает знаки, что пора откланиваться, — добавил я.

Обратная дорога прошла в тишине. Все вымотались. Отец, утомленный беседами и сигарами, дремал на переднем сиденье. Девушки сзади тихо перешептывались, обсуждая наряды и сплетни, но вскоре и они затихли, убаюканные мерным гулом мотора «Имперора».

Я вел машину, наслаждаясь ночной прохладой и тем, что этот бесконечный день наконец-то закончился. В голове крутилась только одна мысль: добраться до кровати.

Но судьба, как известно, любит посмеяться над планами смертных. Особенно если у этих смертных есть расписание.

Воскресенье встретило меня не ласковым лучом солнца и запахом кофе, а настойчивым стуком в дверь и бодрым голосом отца:

— Рота, подъем! У нас график! Щедрины ждут к двум, а нам еще нужно выбрать бутоньерки!

Я застонал, накрывая голову подушкой.

— Пап, имей совесть, — пробурчал я в матрас. — Сейчас девять утра. Воскресенье. Мироздание создало этот день для отдыха, а не для бутоньерок.

— Мироздание создало этот день, чтобы мы могли нанести визит вежливости Щедриным! — парировал отец, врываясь в комнату. — Вставай, Виктор! Костюм я уже подготовил, висит отпаренный. Девушки уже пьют кофе. Не позорь седины отца своей ленью!

Я с трудом разлепил один глаз. Андрей Иванович стоял посреди спальни, свежий, выбритый, пахнущий дорогим лосьоном, и выглядел так, словно вчера не выпил полбутылки коньяка с Муравьевым, а провел ночь в криокамере.

— Ты упырь, — констатировал я, садясь на кровати и потирая лицо. — Энергетический. Точно тебе говорю. Ты питаешься нашими страданиями.

— Я питаюсь дисциплиной и чувством долга, — назидательно поднял палец отец. — И овсянкой. Марш в душ! Через час выезд. Нам еще нужно заехать в цветочную лавку. Лидия сказала, что графиня Щедрина обожает белые лилии.

— Да почему через час, если нам только к двум часам? И откуда Лидии известны предпочтения Щедриной?

Отец оставил мои вопросы без ответа, отмахнувшись и покинул покои.

Спускаясь на кухню, я чувствовал себя зомби. Алиса и Лидия, к моему удивлению и раздражению, выглядели вполне живыми. Лидия читала новости на планшете, помешивая ложечкой кофе, а Алиса с аппетитом уплетала тост с джемом.

— Предательницы, — буркнул я, наливая себе черную жижу из кофейника. — Вы могли бы проявить солидарность и выглядеть хоть немного уставшими.

— Мы молоды и полны сил, — парировала Алиса, улыбаясь. — А еще мы не играли в гляделки с пьяными баронами и не пили виски с инквизиторами.

— А еще не ходили следом за двумя девицами, которые не могли строго сказать «нет» каким-то молокососам, у которых укроп только-только под носом расти начал, — парировал я спокойно.

— Знаешь ли, когда в голове бурлят гормоны вперемешку с алкоголем, не так просто отвадить от себя слишком заинтересованных кандидатов.

— Ты сейчас серьезно мне про действие алкоголя и гормонов решила провести инструктаж? — задал я вопрос, приподняв брови в удивлении человека, который и сам мог провести целую лекцию на эту тему.

Лидия пожала равнодушно плечами.

— Готов к очередному забегу? Щедрины живут в минутах сорока от города, насколько я помню.

— Откуда ты столько про них знаешь? — поинтересовался я, не удержавшись.

— Мой папа со старшим Щедриным водил дружбу, пока они не побили горшки. С тех пор так и не общались. Мне было лет двенадцать, поэтому я хорошо запомнила, где они жили, и что нравилось его супруге, потому что мама часто говорила, что надо выбрать букет покрасивее.

— Понятно.

Я вздохнул, глядя в кружку.

Второй день светского марафона обещал быть не менее насыщенным. В памяти я выудил, что Щедрины славились своей любовью к искусству, поэтическим вечерам и благотворительным аукционам. Это означало, что вместо покера и сигар нас ждут стихи поэтов местного Серебряного века, обсуждение живописи и, возможно, скрипичный концерт в исполнении какого-нибудь вундеркинда.

— Господи, если ты слышишь меня в этом мире, дай мне сил, — прошептал я.

И терпения, — добавил голос гримуара в моей голове. — Потому что я чувствую, что сегодня тебе придется улыбаться еще шире, чем вчера.

Заткнись, — мысленно огрызнулся я. — Ты книга. Сиди в ящике и не отсвечивай.

Я-то посижу, — ехидно отозвался фолиант. — А вот тебе придется изображать ценителя прекрасного. Смотри не усни на первом акте.

Я допил кофе залпом.

— Ладно, давайте сделаем это быстро, нам еще завтра на работу.

Имение Щедриных встретило нас спокойствием, в отличие от вчерашнего гвалта у Муравьевых. Дом напоминал не столько жилое помещение, сколько музей, где по недоразумению еще дышат и ходят.

Если у Муравьева царил дух гусарского разгула, пусть и облагороженного этикетом, то здесь пахло нафталином, ладаном и невыносимой тоской по утраченному величию.

Мы вошли в гостиную, оформленную в пастельных тонах. Стены были увешаны картинами в тяжелых золоченых рамах — преимущественно пейзажами, изображающими увядающую природу, и портретами предков.

Граф Щедрин, сухопарый старик с моноклем, который он носил не из-за плохого зрения, а ради эпатажа, встретил нас сдержанным кивком. Его супруга, та самая любительница белых лилий, о которых предупреждала Лидия, действительно наводнила ими дом. Сладко-душный запах цветов забивал легкие, вызывая легкое головокружение и ассоциации с похоронным бюро.

— Андрей Иванович, — проскрипел Щедрин. — Виктор Андреевич. Дамы. Рады, что вы почтили своим присутствием наш скромный салон.

«Скромный салон» подразумевал собрание местной интеллигенции, которая считала себя солью земли феодосийской. Здесь не пили коньяк стаканами и не играли в карты на поместья. Здесь, закатывая глаза, страдали о судьбах искусства.

Нас рассадили на неудобные венские стулья с жесткими спинками, расставленные полукругом перед небольшим возвышением, где уже настраивал инструмент бледный юноша с нервным лицом.

— Сегодня у нас в программе молодые дарования, — торжественно объявила хозяйка дома. — Юный Аркадий исполнит каприс Паганини.

Я подавил тяжелый вздох, поправил манжеты своего костюма и приготовился к пытке искусством.

Аркадий заиграл. Надо отдать должное, играл он технично, но с таким надрывом, будто скрипка была виновата во всех грехах человечества, и он пытался ее распилить смычком пополам. Звуки метались по комнате, ударяясь о хрусталь люстр.

Я скосил глаза на своих спутниц.

Лидия сидела с идеально прямой спиной, ее лицо выражало вежливое внимание, хотя я заметил, как ее палец едва заметно отбивает ритм, не совпадающий с музыкой юного дарования. Она, как человек с классическим образованием, явно слышала фальшь, но воспитание не позволяло ей даже поморщиться.

Алиса же страдала открыто. Она пыталась сохранить серьезное выражение лица, но ее взгляд тоскливо блуждал по лепнине на потолке, словно высчитывая нагрузку на несущие балки, лишь бы занять мозг чем-то прикладным.

После скрипача на сцену вышла поэтесса — дама неопределенного возраста в шали, похожей на рыбацкую сеть. Она читала стихи о «разбитых зеркалах души» и «кровавых слезах осени». Читала с завываниями, то переходя на шепот, то вскрикивая, пугая дремлющих в задних рядах старичков.

— О, луна, — едва слышно прошептала Алиса, наклонившись ко мне. — Лучше бы мы снова пошли в комнату страха и бегали там по лабиринтам, но уже от настоящего маньяка.

— Терпи, — так же тихо ответил я. — Это тренировка выдержки. Спецназ ломается на третьем часе пыток, аристократия живет в этом веками.

Отец, сидевший по правую руку от меня, держался молодцом. Он кивал в такт стихам, улыбался в нужных местах и даже пару раз крикнул «Браво!», хотя я был уверен, что мысленно он сейчас находится где-то очень далеко, возможно, прикидывая, закрыли ли они план по объему за октябрь.

Примерно через час этой вакханалии Щедрин наклонился к отцу и что-то шепнул ему на ухо. Андрей Иванович кивнул, извинился перед дамами, и они вдвоем незаметно выскользнули из зала, оставив нас на растерзание искусству.

Исчезли они надолго.

Я остался единственным мужчиной в нашей маленькой группе, но, к моему удивлению и огромному облегчению, в этот раз обошлось без осадного положения.

Местная публика была слишком погружена в себя и свое «возвышенное» состояние. Молодые люди здесь были — бледные поэты, художники с испачканными краской пальцами и философы-недоучки. Но Лидия и Алиса, сияющие земной, обыденной и здоровой красотой, казались им, вероятно, слишком вульгарными или слишком живыми для их тонких натур.

На нас бросали косые взгляды, но подходить не решались.

Женщины тоже обходили меня стороной. Никаких томных взглядов, никаких «случайных» касаний веером или ногой под столом. Щедринские дамы предпочитали обсуждать символизм Блока, а не дуэль Громова-Орлова или подобную вульгарщину.

В какой-то момент объявили перерыв на чай. Мы вышли в сад, где воздух был чуть свежее, хотя запах лилий преследовал и здесь.

— Я сейчас усну и упаду лицом в клумбу, — призналась Алиса, отпивая чай из фарфоровой чашки, тонкой, как яичная скорлупа. — Виктор, скажи честно, это надолго?

— Думаю, еще пару часов романсов, и нас отпустят по условно-досрочному, — «обнадежил» я ее.

— Романсы… — простонала она. — За что?

— За грехи наши, — философски заметила Лидия. — За то, что мы слишком хорошо вчера провели время. Вселенная требует баланса.

Отец появился только к самому концу вечера, когда гости уже начали разъезжаться. Он вышел из кабинета Щедрина с непроницаемым лицом. Сам же хозяин дома выглядел… кислым. Его монокль блестел как-то недобро, а рукопожатие на прощание было сухим и коротким.

— Благодарим за чудесный вечер, — рассыпался в любезностях отец, но я чувствовал в его голосе нотки усталости и желания убраться отсюда как можно скорее.

— Всего доброго, Андрей Иванович, — буркнул Щедрин. — Надеюсь, вы не пожалеете о своем решении.

— Время покажет, — уклончиво ответил отец.

Обратная дорога прошла в блаженном молчании. Мы просто наслаждались тем, что можно расслабить галстуки, снять туфли — девушки сделали это первым делом, как только сели в машину и просто помолчать, не слушая завывания скрипок.

Дома, когда Алиса и Лидия, пожелав нам спокойной ночи, удалились в свои покои, мы с отцом остались в гостиной. Я плеснул нам обоим немного бренди — просто чтобы смыть привкус приторного чая и фальшивых нот.

Камин не горел, но в комнате было тепло. Отец снял пиджак, бросил его на кресло и ослабил узел галстука. Теперь, без зрителей, он выглядел уставшим стариком, на плечах которого лежит груз ответственности за весь род.

— Что ж, Виктор, — произнес он, делая глоток и глядя на янтарную жидкость в бокале. — Я сделал то, что ты просил.

Я озадаченно посмотрел на него, присаживаясь в кресло напротив.

— Просил? О чем? Я вроде не просил тащить меня на вечер поэзии плохих рифм.

Отец усмехнулся, но глаза его оставались серьезными.

— Не сватать.

— А, — я откинулся на спинку, понимая, о чем речь. — Ты об этом. Я бы все равно не согласился.

— Я тоже, — подтвердил отец, — даже если бы мы с тобой не говорили, — продолжил он, крутя бокал в руках. — Щедрин… он человек специфический. Пытался подсунуть свою племянницу. Девица, может, и родовитая, но глупая, как пробка от шампанского, и с характером стервозной болонки.

— Рад, что ты здраво расценил положение, — хмыкнул я. — И что, он обиделся?

— «Обиделся» — не то слово, — отец покачал головой. — Муравьев был более лояльным, он понимает слово «нет» и уважает чужие границы. А вот Щедрин… Он из тех, кто отказ воспринимает как личное оскорбление и пощечину всему роду.

Андрей Иванович вздохнул.

— Скажем так, теперь он нас будет недолюбливать. И, зная его мстительную натуру, постарается вставлять палки в колеса где только сможет. Мелкие пакости, сплетни…

— Ну и пусть катится в пропасть, — спокойно сказал я, пожав плечами. — Переживем. Невелика потеря — дружба со стариком, который считает, что ему все должны только по факту его существования.

Отец хмыкнул, глядя на меня с прищуром.

— Тоже верно. Твоя прямолинейность иногда даже освежает. Но, Виктор, как говорится, иметь союзников куда лучше, чем плодить врагов, особенно на пустом месте. Политика — это искусство компромиссов, а не рубки с плеча.

Я посмотрел на отца серьезно, отставив бокал в сторону.

В памяти еще слишком свежа была история с его «союзником» и партнером Олегом Волковым. Человеком, с которым отец ел один хлеб тридцать лет, с которым строил торговую империю, которому доверял как брату. И который, не моргнув глазом, заказал для него проклятый артефакт, чтобы высосать жизнь и прибрать к рукам бизнес.

«Союзник». Красивое слово. Но за ним часто скрывается лишь временное совпадение интересов.

— Где гарантии, что эти «союзники» не воткнут нож в спину, как только ветер переменится? — спросил я тихо, но жестко. — А так — когда знаешь, что перед тобой враг или недоброжелатель, ты всегда настороже. Ты не поворачиваешься к нему спиной. Ты ждешь удара. Это честнее и безопаснее.

Отец замер. Тень пробежала по его лицу. Он понял, о ком я говорю. Рана от предательства Волкова еще не зажила, и, наверное, не заживет никогда.

— Все равно без друзей туго, Виктор, — сказал он глухо, глядя в пол. — Одному в этом мире не выстоять. Волки загоняют одиночек.

— Без друзей — да, — согласился я, вспоминая Корнея, который уже прикрывал мою спину. Вспомнил Алису и Лидию, которые готовы были идти за мной в огонь и в воду, несмотря на то, что я принес в их жизнь хаос. Вспомнил Шаю, которая пошла против своих инструкций, чтобы помочь мне. — Без друзей человек мертв.

Я посмотрел отцу прямо в глаза.

— Но друзья, пап, — это те, кто не предадут. Те, кто встанет рядом, когда весь мир будет против тебя. А союзники… — я пренебрежительно махнул рукой. — Союзники — это всегда что-то временное. Это сделка. Сегодня им выгодно быть с тобой, завтра — против тебя. Щедрин был бы союзником, пока ему это выгодно, но он никогда не стал бы другом. Так стоит ли жалеть о том, что мы не заключили сделку с дьяволом, который при первом удобном случае продал бы нас за тридцать монет?

Отец молчал долго. Он смотрел на меня, и в его взгляде я видел странную смесь боли и уважения. Он видел перед собой не того мальчика, которого отправил в ссылку двенадцать лет назад. И даже не того пьяницу, каким я был недавно.

— Ты стал жестким, Виктор, — наконец произнес он. — Иногда мне кажется, что даже слишком. А еще ты изменился… словно стал другим человеком.

Я пожал плечами.

— Говорят, что люди не меняются. Я склонен считать иначе. Обстоятельства вынуждают менять подход и взгляды, а, следовательно, и привычки. Ладно, думаю, хватит нам с тобой за эти два дня философии и тяжелых размышлений. Пошли отдыхать. Доброй ночи, отец.

— Спокойной ночи, сын, — тихо ответил он, оставаясь сидеть у незажженного камина с бокалом бренди в руках.

Я поднялся к себе. Усталость навалилась с новой силой. Выходные закончились, завтра понедельник. Работа. Морг. Трупы. Упыри, культисты, загадки.

Моя нормальная жизнь.

И, черт возьми, как же я рад, что мне не нужно больше слушать стихи об умирающих лебедях. Лучше уж привычный запах формалина, чем этот тошнотворный аромат лилий.