Архитектор Душ VIII

Глава 10

Трасса «Таврида», гордость имперского дорожного строительства, стелилась под колеса «Имперора» гладкой серой лентой. Утро выдалось ясным, и солнце, поднимающееся над степными просторами, заливало салон мягким золотистым светом.

Дорога от Феодосии до Симферополя заняла чуть меньше двух часов. Пейзаж за окном менялся плавно: выжженные солнцем степи с редкими курганами сменились предгорьями, покрытыми зеленью, а затем вдалеке показались очертания Чатыр-Дага, укутанного в утреннюю дымку.

Это была поездка, позволяющая привести мысли в порядок. Я выключил музыку, предпочитая слушать лишь ровный гул мотора и шум ветра. В голове крутились формулы, классификации и статьи из коронерского устава, которые я освежил в памяти за последние дни. Если Министерство решит снова поиграть в идиотские вопросы, я буду готов. Если же они решат устроить настоящую проверку — я буду готов вдвойне.

Симферополь встретил меня стандартной суетой крупного города. Жизнь здесь била ключом даже в пятницу. Потоки машин, спешащие пешеходы, гул большого города — все это создавало рабочий ритм.

Здание Центральной Коронерской Службы располагалось в старом центре, на одной из тенистых улиц, засаженных вековыми платанами. Я смог его найти благодаря GPS-навигатору, который услужливо меня довел.

Это был монументальный особняк постройки конца девятнадцатого века, с колоннами, лепниной и неизменным государственным флагом над входом, выглядящий строго и внушительно, как и подобает месту, где мертвые обретают свой последний голос.

Найти парковку оказалось задачей не из легких. Вдоль обочин уже выстроилась вереница разномастных автомобилей: от служебных с синими полосами до вполне приличных иномарок и даже стареньких машин, напоминавших «жигули» из моего мира. Видимо, география участников олимпиады действительно охватывала весь полуостров, от глухих деревень до крупных городов.

Мне повезло найти место чуть в стороне, в тени раскидистого каштана. Я аккуратно втиснул массивный «Имперор» между двумя бюджетными седанами, заглушил мотор и несколько секунд просто сидел, глядя на фасад здания.

— Ну, поехали, — пробормотал я, выходя из машины.

Утро было прохладным, и я это ощущал даже сквозь накинутый на плечи плащ. Я щелкнул брелоком сигнализации, проверил, закрылись ли замки, и направился к кованым воротам, за которыми уже собиралась толпа.

На площадке перед входом царило оживление, напоминающее муравейник, в который ткнули палкой.

Здесь собралось, наверное, человек пятьдесят, а то и больше. Публика была пестрой. Я видел мужчин в строгих костюмах, явно городских чиновников от медицины. Видел людей в потертых пиджаках и свитерах — работники из глубинки, у которых прозекторские вряд ли сильно отличались от заброшенных бомбоубежищ.

Были и женщины. К моему удивлению, их оказалось немало. Строгие дамы с пучками на головах, молодые девушки с папками в руках, женщины средних лет с усталыми глазами.

Воздух над площадкой был сизым от табачного дыма. Урны у входа уже были переполнены окурками. Люди сбивались в кучки по интересам или по географическому признаку. Кто-то громко смеялся, травя байки, кто-то нервно курил, глядя на часы, кто-то перелистывал конспекты, пытаясь в последнюю минуту запомнить что-то важное.

Я остановился чуть в стороне, прислонившись к стволу платана, наблюдая за происходящим.

Невольно накатила волна ностальгии.

Черт возьми, как же это было похоже на мои студенческие годы! Институт. Сессия. Утро перед экзаменом по «фарме» или «патану». Мы точно так же стояли у крыльца корпуса, курили одну за одной, тряслись от страха и нервно шутили, пытаясь скрыть мандраж.

«Сдал?» — «Нет, завалил». — «А что спрашивал?» — «Да зверь, валит на мелочах!»

Это ощущение единения перед лицом общей угрозы (в виде экзаменатора) было универсальным для всех миров и времен. Разница была лишь в том, что тогда мы были зелеными студентами, а сейчас здесь стояли взрослые люди, профессионалы, многие из которых видели смерть во всех ее проявлениях чаще, чем собственных детей.

Я скользил взглядом по лицам, но не находил знакомых. Феодосия была моим миром, а за ее пределами я, по сути, никого не знал в профессиональной среде.

На часах было одиннадцать сорок пять. Внезапно мое одиночество было нарушено.

— А вы, наверное, коронер Громов? — раздался женский голос слева от меня.

Я оторвал взгляд от экрана телефона, где проверял почту, и повернул голову.

Передо мной стояла троица, которая выглядела так, словно сошла с картины «Заседание уездного дворянства».

Говорившая была молодой женщиной лет тридцати-тридцати пяти. Русые волосы, уложенные в идеальную, волосок к волоску, прическу. Черты лица правильные, даже красивые, но в них сквозило что-то стервозное. Тонкие губы были поджаты в легкой, оценивающей усмешке, а глаза цвета стали смотрели цепко и холодно. Она была одета в дорогое пальто и кожаные перчатки.

Рядом с ней стоял мужчина — высокий, худощавый, с напомаженными и подкрученными кверху усами, которые делали его похожим на персонажа водевиля или офицера белой гвардии из моего мира. На нем был клетчатый пиджак, шейный платок вместо галстука и лаковые туфли.

Третьей была женщина постарше. Сорок, может немного больше. Полноватая, с добрым, но бесконечно усталым лицом и глубокими тенями под глазами. Она держалась чуть позади, словно ей было неловко находиться в компании этих двоих.

— Верно, — ответил я спокойно, убирая телефон во внутренний карман. — С кем имею честь?

Женщина сделала шаг вперед и протянула мне руку. Жест был не деловым, а светским — ладонью вниз, словно ожидая поцелуя или помощи при выходе из кареты.

— Виктория Степанова. Коронер города Керчь, — представилась она. В ее голосе звучали нотки превосходства.

Я, решив подыграть этикету, мягко взял ее пальцы в перчатке, но не поцеловал, а просто обозначил наклон головы.

— Очень приятно, — произнес я дежурную фразу.

— А это барон Дмитрий Дубов, коронер Джанкоя, — она кивнула на усатого щеголя.

Дубов щелкнул каблуками и картинно приподнял шляпу, которую держал в руках.

— Честь имею, граф, — его голос был глубоким, с приятной баритональной хрипотцой.

— И Мария Елизарова, — закончила представление Виктория, махнув рукой в сторону усталой женщины. — Она из Бахчисарая.

Мария просто кивнула мне, слабо улыбнувшись.

— Рад знакомству, коллеги, — я обвел их взглядом. — Но позвольте поинтересоваться каким чудом вы меня узнали среди всей собравшийся толпы?

Барон Дубов рассмеялся, и смех его был коротким и отрывистым, как лай. Он достал серебряный портсигар, щелкнул крышкой.

— Ха! Граф, вы скромничаете. Ваше лицо по всему Крыму знают. Особенно после того случая с исчезновением тела из морга. Такие вести разносятся быстрее чумы.

Он говорил это с такой интонацией, словно обсуждал пикантную сплетню о неверной жене губернатора.

Я едва удержался, чтобы не закатить глаза. Конечно. Скандалы. Интриги. Расследования. Никого не интересует, как ты работаешь, сколько смертей сумел обозначить корректно и вынести корректный вердикт. Всем интересно только то, что из морга утянули труп, дабе усложнить вскрытие и расследование.

— Понятно, — сухо ответил я. — Дурная слава тоже слава, полагаю.

— Сигаретку? — Дубов протянул мне открытый портсигар. Там лежали тонкие папиросы.

— Нет, спасибо, — я вежливо помотал головой.

Виктория Степанова внимательно рассматривала меня, словно я был редким экспонатом в музее или необычной патологией на секционном столе.

— Вас тоже пригласили? — уточнила Мария Елизарова. Ее голос был тихим и немного скрипучим, как у человека, который много курит.

— Ну, раз я здесь, — я пожал плечами, улыбнувшись ей. — Значит, пригласили.

— Нет, — перебила Мария, — Я имею в виду, не вы сами предложили пойти на эту идиотскую олимпиаду, а именно руководство настояло.

— А, в этом смысле, — я кивнул. — Да. Мой начальник очень настойчиво рекомендовал. Подал мне идею как возможность для развития нашей службы. Финансирование, оборудование, гранты. Сами знаете, как в регионах с бюджетом. Оно нам лишним не будет.

Барон Дубов выпустил струю дыма в сторону и скептически хмыкнул, покручивая ус.

— Ой, бросьте, граф. Вы же взрослый человек. Неужели вы верите в эти сказки про гранты?

Он подошел чуть ближе, понизив голос до заговорщического шепота:

— Да никто нас не пустит дальше местных соревнований. Там, в столице, уже все деньги давно попилили между своими. Свояки, кумовья, нужные люди. А этот цирк, — он обвел рукой толпу собравшихся, — просто фарс для отчетности. Мол, смотрите, мы проводим работу с регионами, ищем таланты. Тьфу!

С одной стороны, я разделял эти мысли. Цинизм Дубова был мне понятен и близок. Система везде одинакова, что в моем мире, что здесь. Коррупция, кумовство, распилы — это вечные спутники любой бюрократии.

Но с другой стороны…

— Кто знает, — ответил я уклончиво. — Иногда система дает сбой. И вдруг в этот раз получится? Попытка не пытка, знаете ли.

Виктория усмехнулась.

— Вы либо оптимист, господин Громов, либо вам катастрофически нечего делать в Феодосии.

— Чего-чего, а вот скучать мне точно не приходится, — я деликатно улыбнулся. — А вы, Виктория? Как вас занесло в эту профессию?

— Семейное дело, — коротко бросила она, давая понять, что тема закрыта.

Наш разговор прервал бой курантов на городской ратуше. Двенадцать ударов.

Ровно с последним ударом массивные дубовые двери особняка распахнулись. На крыльцо вышел человек в сером костюме и с мегафоном в руках.

— Уважаемые участники! — его голос, усиленный электроникой, разнесся над площадью, заглушая разговоры. — Просим всех пройти в помещение для регистрации. Приготовьте удостоверения личности и служебные пропуска.

Толпа зашевелилась. Люди потянулись к входу, выбрасывая окурки и пряча телефоны.

— Ну, пошли сдаваться, — вздохнула Мария Елизарова, поправляя сумку на плече.

— После вас, дамы, — галантно произнес Дубов, пропуская женщин вперед.

Мы вошли в прохладный холл здания. Высокие потолки, мраморная лестница, портреты заслуженных врачей на стенах — все это создавало атмосферу храма науки.

Процедура регистрации была организована на удивление четко. Несколько столов, за которыми сидели сотрудники, проверяли документы.

— Фамилия? — строго спросила женщина с высокой прической, когда подошла моя очередь.

— Громов. Виктор Андреевич. Феодосия.

Она сверилась со списком, поставила галочку.

— Паспорт.

Я протянул документ. Она быстро пролистала его, сверила фото с оригиналом и выдала мне маленький картонный талончик с номером.

— Кабинет 303, третий этаж. Место номер двенадцать. Не теряйте талон, без него результаты аннулируются.

— Благодарю.

Я взял талончик. Обычный кусок картона с печатью. Никакой магии, чистая бюрократия.

Поднимаясь по широкой лестнице, я заметил, что нашу компанию разбросало. Степанова пошла на второй этаж, Дубов куда-то в левое крыло.

Кабинет 303 оказался просторной аудиторией с амфитеатром. Парты стояли рядами, поднимаясь к задней стене. На каждом месте был номер.

Я нашел двенадцатый стол. Он располагался в третьем ряду, у окна. Отличное место — и видно хорошо, и свет падает правильно, и есть возможность отвлечься на вид города, если станет совсем скучно.

Аудитория быстро заполнялась. Люди рассаживались, перешептываясь, и с каждым новоприбывшим напряжение в помещении накапливалось и концентрировалось. Я это хорошо видел по тому, как взрослые люди вели себя, словно студенты. Хотя, казалось бы, каждый из них тут должен сидеть с абсолютно постным лицом, желая как можно быстрее разделаться с бумажками и поехать домой.

Вскоре свободных мест не осталось. Дверь закрылась.

Вошел экзаменатор.

Это был мужчина лет пятидесяти, поразительно похожий на того инспектора Колдеева, что принимал у меня первый тест в Феодосии. Такой же серый костюм, такое же бесстрастное лицо, такая же аура человека-функции. Разве что очки были в другой оправе.

Он прошел к кафедре, положил портфель и окинул аудиторию холодным взглядом.

— Добрый день, коллеги, — произнес он без тени эмоций. — Меня зовут Станислав Игоревич. Я буду куратором вашего кабинета на этом этапе.

Он достал из портфеля камеру на штативе, установил ее так, чтобы она охватывала весь зал. Нажал кнопку записи. Загорелся красный огонек.

— Процедура стандартная. Запись ведется. Гаджеты, шпаргалки, разговоры — дисквалификация. На столах только ручки и ваши знания.

Затем он начал перекличку. Громов. Здесь. Петров. Здесь. Сидорова. Здесь.

Когда с формальностями было покончено, Станислав Игоревич взял со стола плотную пачку конвертов.

— Сейчас каждый из вас подойдет и вытянет билет. В билете три вопроса. Два теоретических и одна ситуационная задача. Время на подготовку — три часа. Ответы писать развернуто, четко, без воды.

Он вызвал первый ряд.

Я сидел и скучающи ждал своей очереди.

Интересно, что же там будет? Снова вопросы про ноздри? Или про то, сколько пальцев на руке?

Если это повторится, я, наверное, просто встану и уйду. Потому что участвовать в фарсе второй раз — это уже неуважение к самому себе.

— Третий ряд, прошу.

Я встал и подошел к кафедре. Передо мной веером лежали белые конверты, абсолютно одинаковые.

Я протянул руку. Пальцы на мгновение зависли над столом.

— Хмхмхм… — протянул я, пытаясь выбрать какой конверт мне милее с виду. Определившись, взял крайний правый.

— Место двенадцать, билет номер семь, — монотонно произнес экзаменатор, отмечая что-то в ведомости.

Я вернулся на место, после чего сел и положил конверт перед собой.

Вокруг слышался шорох вскрываемой бумаги. Кто-то тяжело вздыхал, кто-то начинал строчить с пулеметной скоростью.

Я подцепил клапан конверта пальцем и разорвал его, достал сложенный вдвое лист бумаги, после чего развернул и взгляд упал на текст.

Билет № 7.

Ранняя и поздняя посмертная диагностика странгуляционной асфиксии. Макро- и микроскопические признаки. Дифференциация прижизненного и посмертного наложения петли.

Особенности осмотра трупа при подозрении на электротравму. «Электрические метки», гистологические изменения тканей, признаки металлизации.

Ситуационная задача: Труп мужчины 40 лет обнаружен в лесополосе. Гнилостные изменения выражены (частичное скелетирование). На костях черепа имеется дырчатый перелом диаметром 9 мм с воронкообразным расширением внутрь… Опишите алгоритм действий эксперта, предполагаемый вид травмирующего предмета и дистанцию воздействия.

Я моргнул. Прочитал еще раз.

Затем откинулся на спинку стула, и на моем лице сама собой расплылась широкая довольная улыбка.

Ну наконец-то.

Видимо мои возмущения где-то там выше были услышаны и именно поэтому я видел, что меня ждала настоящая судебная медицина. То, в чем я разбирался лучше всего. То, чему я посвятил две жизни. То, что я любил.

Передо мной лежали вопросы, требующие знаний, логики и опыта. Никакого бреда, никакой философии. Чистая наука о смерти.

Я взял ручку, поудобнее перехватил ее пальцами и склонился над листом ответов.

Мир вокруг исчез. Исчезли другие коронеры, исчез Симферополь, исчезли интриги и подозрения. Остался только я, лист бумаги и увлекательная задача объяснить, как отличить прижизненную странгуляционную борозду от посмертной.

Пожалуй, в этот раз я не буду жалеть, что потратил время, чтобы сюда ехать.

— Время пошло, — сухо объявил Станислав Игоревич, нажав кнопку на таймере.

В аудитории воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом ручек по бумаге и редким покашливанием. Я глубоко вдохнул, еще раз пробежался глазами по билету и начал писать.

Первый вопрос…

Тема объемная, требующая четкости. Я начал с классики.

«…Ключевым макроскопическим признаком является наличие странгуляционной борозды. Прижизненная борозда характеризуется выраженным полнокровием в краевых валиках, наличием кровоизлияний в подкожно-жировую клетчатку и, в ряде случаев, переломами рожков подъязычной кости или хрящей гортани с пропитыванием окружающих мягких тканей кровью (признак Амюсса). Посмертная борозда, как правило, пергаментной плотности, бледная, без реактивных изменений в окружающих тканях…»

Ручка летела по бумаге. Я старался писать разборчиво, но мысль опережала руку. Вспомнил про микроскопию.

«…Гистологически прижизненность подтверждается наличием лейкоцитарной инфильтрации, отеком стромы и деструкцией нервных волокон в зоне сдавления…»

Второй вопрос: «Электротравма».

Здесь важно не упустить детали.

«…Специфическим маркером является „электрическая метка“ — участок некроза эпидермиса кратерообразной формы с валикообразными краями. При микроскопии с окраской по Перлсу или Тирманну выявляются частицы металла проводника (металлизация), что позволяет идентифицировать материал контакта (медь, железо, алюминий)…»

Я исписал первый лист с двух сторон. Перешел к задаче.

Мужчина, 40 лет, лесополоса, дырчатый перелом 9 мм с воронкой внутрь.

Классика огнестрела.

«…Наличие воронкообразного расширения внутрь (в направлении полета снаряда) однозначно указывает на входное отверстие. Диаметр дефекта (9 мм) соответствует калибру пули. Характер краев (отсутствие дополнительных трещин при дырчатом переломе) может свидетельствовать о высокой кинетической энергии снаряда при контакте. Алгоритм действий: 1. Фотофиксация. 2. Описание краев раны (поясок осаднения, поясок обтирания). 3. Рентгенография черепа в двух проекциях для поиска выходного отверстия или пули внутри черепной коробки…»

Я почувствовал, что мне не хватает места. Задача требовала схемы раневого канала для наглядности, а место на бланке кончилось.

Я поднял руку.

— Мне нужен дополнительный лист, — сказал негромко, чтобы не сбивать отвечавших с мысли.

Станислав Игоревич оторвался от наблюдения за аудиторией, молча взял чистый бланк со штампом и подошел ко мне. Положил на стол, кивнул и вернулся на место.

Я продолжил. На чистом листе я быстро набросал схему черепа в разрезе, схематично изобразив входное отверстие, конус разрушения костной ткани («конус удара») и предполагаемую траекторию. Подписал основные элементы: «tabula externa», «tabula interna», «направление удара». Рисунок получился грубоватым, но информативным.

Закончив описание дистанции выстрела, я поставил точку и прошелся глазами по написанному еще раз. Структура четкая, терминология соблюдена, воды нет. Рисунки добавляют веса. Это был хороший, профессиональный ответ.

Я удовлетворенно кивнул самому себе, собрал листы в стопку и встал.

В аудитории повисла тишина. Люди подняли головы от своих работ, с удивлением глядя на меня. Прошло всего не более часа от выделенных трех часов.

— Я закончил, — произнес я спокойно, кладя работу перед мужчиной.

Он посмотрел на часы, затем на меня и тихо хмыкнул, после чего достал конверт, вложил туда мои ответы.

— Могу идти? — уточнил я.

— Вы свободны, — кивнул куратор. — О результатах сообщат вашему ведомству в установленном порядке.

— Всего доброго.

Я попрощался и вышел из кабинета, заметив периферическим зрением десятки взглядов. Кто-то смотрел с завистью, кто-то с недоверием, кто-то с явным осуждением — мол, выскочка, наверняка ничего не написал и сбежал.

Выйдя в коридор я спустился по лестнице, затем на крыльцо и с наслаждением вдохнул свежий воздух. Солнце уже перевалило за зенит, день был в самом разгаре.

Что ж, все что от меня зависело я сделал. Честно и качественно. Теперь оставалось только ждать.

Я неспешно направился к своей машине, припаркованной в тени каштана. Достал ключи, предвкушая дорогу домой и спокойный вечер пятницы.

— Господин Громов, погодите!

Голос раздался откуда-то сбоку, запыхавшийся и немного взволнованный.

Я замер, не донеся ключ до замка двери, и обернулся.